Уйти нельзя остаться

Антон просыпается рано утром и чувствует себя гораздо лучше. Его всё ещё немного мутит и у него кружится голова, но уже хотя бы не болит так сильно. Там, где он лежит, ему уютно. Приподнявшись, Антон обнаруживает, что укрыт покрывалом, а рядом с кроватью стоит начатая бутылка воды. Он вспоминает, где он и почему, и чуть не подскакивает, всё осознавая. Он садится на постель, отыскивая взглядом преподавателя, и находит его за столом. Арсений Сергеевич сидит на стуле, и, опершись головой о сложенные перед собой руки, явно дремлет. Антон, глядя на его скрюченную фигуру, чувствует неловкость — это ведь он выгнал преподавателя с кровати и не дал ему выспаться. Да и вообще всё это странно и стыдно — события прошедшей ночи смазанно прокручиваются в голове. Антону становится не по себе, когда он вспоминает, что он вчера говорил, что делал и о чём спрашивал. Блядь, он же и про Максима спросил вчера. Наверное, в этом нет ничего такого страшного, раз преподаватель его не выгнал на улицу после таких заявлений, но сталкиваться с ним сейчас и объясняться Шасту совсем не хочется. Он аккуратно встаёт, боясь, как бы половицы случайно не скрипнули, крадётся к своим кроссовкам и принимается их надевать. Чтобы не терять время, он решает их не шнуровать, только запихивает длинные шнурки по бокам. Находит свой телефон. Одежду тоже надо было бы забрать, но Антон не помнит, куда Арсений Сергеевич её положил, а искать сейчас он боится — разбудит. Удостоверившись, что всё основное он забрал, Шаст крадётся к двери и потихонечку выходит, щёлкнув замком. Ладно, пока хотя бы так. Минус любого рабочего мероприятия в том, что на нём надо работать, хочешь ты того или нет. Антон бы сейчас с удовольствием плотно позавтракал и похмелился холодным пивом, а потом пошёл бы на берег и сидел у моря целый день. Или, что ещё лучше, залёг спать на шезлонге где-нибудь под навесом. Но, увы, всем этим мечтам не дано сбыться. Даны только завтрак и работа в ангаре, лекция… и Арсений Сергеевич, который придёт ими руководить. Антону страшно и радостно от этой мысли. Он быстро добирается до своего домика, заглядывает туда, удостоверившись, что все его соседи спят, а в воздухе по-прежнему стоит плотный запах перегара. Думает, что он тут ночью вписался бы замечательно, но Арсений Сергеевич решил иначе. Антон залетает в ванную и быстро принимает душ, смывая с себя соль от ночного купания и лишние запахи. Некоторое время он раздумывает, достать ли из рюкзака свои вещи, но решает, что не в этот раз, и снова облачается в одежду преподавателя. Просто потому, что ему так хочется. Только под шорты всё-таки поддевает трусы. Правильнее было бы постирать и вернуть, но Антон игнорирует все эти здравые мысли. Расстаться с вещами, которые Арсений дал ему сам, он не готов. На зарядку Антон не идёт, искренне рассудив, что от одного пропуска ему точно ничего не будет. Вряд ли его будут там отмечать, когда половина форума ещё дрыхнет после дискотеки. А вот на завтраке появляется. Аппетит возвращается, и Антон с удовольствием съедает всё, что ему предлагают: кашу, оладьи, бутерброд с маслом и сваренное вкрутую яйцо. Голод зверский. Ну да, он же не ужинал, а ещё выблевал всё, что только в нём было. Когда он уже заканчивает завтрак, перед ним вдруг материализуется Арсений Сергеевич. Шаст даже не успевает сориентироваться и поздороваться, а тот уже выкладывает на стол почти пустой блистер с двумя таблетками аспирина. И, произнеся короткое: «Выпей, будет лучше», — тут же исчезает в толпе. Антон берёт этот блистер и прячет в карман. После завтрака он долго курит, глядя на море, и чувствует, как медленно рассеиваются последние признаки похмелья. Когда Шастун всё-таки берёт себя в руки и является в ангар, то вдруг обнаруживает, что на этот раз пришёл последним, и другие студенты уже давно сидят на своих местах. Света вся лучится удовольствием, Катя ожидаемо цокает, едва его завидев. А Максим неотрывно смотрит на него, задумчиво постукивая ручкой по столу. Только Арсения нигде не видно. — Шаст, — вдруг говорит Макс, когда Антон добирается до своего места и садится, — у тебя клёвая футболка… Не подскажешь, где покупал? И Антон чувствует, как щёки расцветают горячими пятнами. Чёрт, об этом он ведь даже не подумал. Это девчонкам всё равно, а Макс точно знает, какая у Арсения есть одежда — он же, блядь, ему племянник, как выяснилось. А футболка на Антоне точно не из какого-то «Твоё», а дизайнерская, из плотной ткани, со светоотражайками на рукавах и мелким, хорошо пропечатанным принтом. В масс-маркете такие не продаются. Шастуна так и подмывает выплюнуть едкое «подарили», но он не решается. Не подарили же на самом деле. Присвоил. — Уже не помню, — уклончиво отвечает он, и чтобы у него больше ничего не спросили, садится и делает вид, что изо всех сил работает над своими концептами. Сегодня уже нужно выбрать один ключевой, чтобы развивать его всей командой. Вскоре приходит Арсений Сергеевич, как всегда деловой и сосредоточенный, и по нему совершенно не видно, что он половину ночи не спал. Антон косится на него, чтобы понять, как преподаватель оценивает его внешний вид, но того, кажется, интересуют совсем другие вещи. Он подходит к их столу и несколько раз хлопает ладонями, привлекая к себе внимание. Студенты, конечно, синхронно разворачиваются к нему. — Так, дети, — командует он, — важное объявление. А потом, понижая тон голоса наполовину, наклоняется к ним и вкрадчиво произносит: — Я понимаю, что вы уже тут очень взрослые, совершеннолетние и самостоятельные, и имеете право пить абсолютно всё, что хотите, и в каких угодно количествах. Но хочу напомнить, что мы всё-таки находимся на мероприятии федерального уровня, на котором представляем универ. И здесь «не бухать» значится как одно из обязательных правил. А я ваш руководитель. Следовательно, отвечаю за порядок я. Антону, по мере того, как он говорит, становится всё более и более некомфортно, потому что у него совершенно нет иллюзий, для кого это произносится. Грудную клетку даже начинает стискивать от обиды. Мог бы наедине сказать, зачем перед всеми-то? Но Арсений Сергеевич его никак отдельно не выделяет. — Я знаю, что вы молодцы, — продолжает он, — но напоминаю, что, если что, жалобу могут отправить и в университет, и тогда получите по шапке и вы, и я. И даже больше я, чем вы, за то, что это допустил. Не подводите меня, хорошо? Господи, Антон хотя бы надеется, что от него не несёт перегаром. Он изо всех сил делает вид, что всё звучащее не про него, старательно чиркая карандашом на бумаге свой рисунок. Его так и подмывает сказать, что бухал он не один, что его соседи тоже хороши, но он примерно представляет, что ответит на это ему Арсений: «Они не под моей юрисдикцией. А ты — да». Чересчур сообразительная Кошкина косится на него, и Антон чувствует кожей её внимательный, изучающий взгляд и уже предвкушает, какой ворох едких комментариев она для него готовит. И тут притихшая Вобла внезапно выдаёт: — Простите, Арсений Сергеевич, я больше не буду. Все за столом обращают на неё ошарашенные взгляды, а она продолжает, как ни в чём не бывало: — У них тут всё равно невкусная водка. С чем, с чем, а с этим Антон абсолютно согласен.

***

Они переходят к обсуждению, и каждый по очереди рассказывает о своей идее. Антону показывать особенно нечего: он кое-что зарисовал вчера автоматически, но всё это недостаточно продуманное, чтобы составить серьёзную конкуренцию предложениям Кати или Максима. И это довольно чувствительно бьёт по его самомнению. В каракулях Максима непонятно вообще ничего, пока он не начинает объяснять, но при этом идеи, которыми он фонтанирует, очень крутые — даже Антон, несмотря на все свои предрассудки, не может этого не признать. Чего только стоит идея об интерактивном ботаническом саде или постоянно меняющемся зеркальном лабиринте. Что-то подобное вроде бы в Москве уже есть, но не на улице и не в таких масштабах. Катя быстро цепляется за идею с садом, тут же отбрасывая свои собственные, и в двух словах раскладывает, как они в теории могли бы сделать такое не просто на бумаге, а в реальности: какие деревья посадить, как расставить мониторы, чтобы интегрировать их в экспозицию, как использовать световые иллюзии. Света Вобла только пожимает плечами. Антону кажется, ей вообще всё равно, над чем работать. А вот Арсений Сергеевич очень доволен. — Очень перспективно, — воодушевляется он. — Немного фантастично, но не настолько, чтобы совсем уж оторваться от реальности. Будет круто! Делайте. Шаст чувствует себя уязвлённым. Арсений Сергеевич ничем, ни взглядом, ни словом не намекает на то, что он устроил ночью, не упрекает его, не отводит в сторону, чтобы ему что-то высказать. Даже на то, что Антон до сих пор в его одежде, не обращает особенного внимания. Он ведёт себя так, как будто тот — самый обычный студент. Или он и есть для него до сих пор самый обычный студент? Что делал бы Арсений Сергеевич, если на его месте оказались Кошкина или Воблова? Про Максима даже речи не идёт. Был бы он таким же внимательным и осторожным? Разрешил бы им виснуть на себе? Забрал бы в свой домик? Антон думает об этом, и мысли, которые приходят в голову, ему не нравятся. Потому что здравый смысл говорит о том, что Арсений Сергеевич их преподаватель и он заботится обо всех, и до всех ему есть дело. Это неприятно свербит, потому что для Антона Арсений уже не просто преподаватель. Не теперь, когда они знают друг о друге так много, когда Антон вывалил ему то, что больше никому и никогда. Впрочем, если говорить совсем честно, Арсений Сергеевич стал для него большим гораздо раньше, с того злополучного объятия в аудитории, когда у Антона, кажется, поехала крыша. Антон сидит, прорисовывая свою часть работы — входные ворота в ботанический сад, — слушает голос преподавателя и не может отделаться от мысли, что ревнует. И что ревнует, оказывается, очень давно, просто понимает это только сейчас. Он ревнует ко всему. К тому, как Арсений одобрительно кивает, когда Света подходит к нему со своим листом, как касается Катиного плеча, чтобы привлечь её внимание, как он отвлекается на постоянно дёргающего его Максима, даже без тени какого-то раздражения. На Антона он обращает не очень много внимания, так что Шаст подсовывает ему под локоть свой ватман. Сам он себя чувствует при этом маленьким ребёнком, принёсшим свои каракули кому-то из взрослых, чтобы похвастаться, как круто он умеет. — Очень хорошо, Антон, — говорит Арсений ему ласково, но этого недостаточно даже наполовину. — Вы врёте, тут какая-то чушь, — моментально реагирует Антон, выдёргивает листок из-под его рук и рвёт. Преподаватель вскакивает, но не успевает его остановить. — Шастун! Шастун, как ни в чём не бывало, возвращается на своё место и садится с чувством глубокого удовлетворения, подтягивая к себе новый ватман. — Ну и нахера? Было же нормально, — Катя Зануда смеряет его отнюдь не дружелюбным взглядом, и Антон передёргивает плечами. Он жалеет о своей выходке почти сразу. Повторно линии не ложатся так же изящно, как в первый раз, как он ни старается. Антон рисует, стирает, рисует снова, стирает так, что на бумаге остаются тёмные разводы. Да и сами ворота какие-то кривые. Антон бросает этот лист и берётся за следующий. В принципе, нарисовать всё это заново не так сложно. Он всё-таки художник, и практики у него много, но теперь Шаст чувствует свою ответственность. А ещё он чувствует чужие взгляды: то Катя, то Максим, то Света периодически отрываются от своей работы и косятся на него. И пусть никто ничего не говорит вслух, Антон чувствует их недоумение и возмущение, и как они на него сильно давят. На третьем испорченном Антоном листе Арсений Сергеевич не выдерживает, наклоняется к полу и находит обрывки самого первого эскиза. Какое-то время молча вертит их в руках, подбирая рисунок, склеивает бумажным скотчем. Потом берёт свой карандаш, правит несколько линий, и протягивает итог смущённому Антону. — Иди состекли через окно и больше не выпендривайся. Какое-то время Антон упрямо пытается самостоятельно нарисовать ворота, но его раздражение играет с ним дурную шутку, и ничего не выходит. Тогда он сдаётся, берёт положенный на стол Арсением Сергеевичем лист, накладывает на него чистый ватман и скорбно идёт к стеклянной двери ангара, надеясь, что выглядит не слишком глупо. Всё остальное время до лекции Антон рисует молча.