Уйти нельзя остаться

Антона ведёт и развозит снова, но теперь он знает, что, если он обвинит в этом алкоголь, это будет самообман. Пока он шёл сюда, пока стучал, пока они разговаривали — несчастная бутылка пива уже успела выветриться. Шастун ума не приложит, как Арсений догадался? Он точно знает, что пиво ни при чём: его развозит не от пива, а от этого голоса, от приказов, которые он выпросил сам, и поэтому он просто не может не подчиниться ситуации, когда преподаватель решает, что ему подать, что сделать, как лечь. Антон сам не знает, как всё это вообще могло ему прийти в голову. Как сложилось так, что он был способен произнести вслух то, что он произнес. Он знает только, что сделает всё, чтобы остаться этим вечером здесь, потому что пообещал себе, что не струсит хотя бы раз. И у него действительно получается: он остаётся. Что-то накладывается в нём, как в слоёном пироге, одно на другое, собирается в единую картину, как пазлы: шутливая угроза Арсения Сергеевича Максиму тогда в пустой аудитории, его руки, которые забрали контроль, когда Шаст был пьян, его взгляды и задумчивое: «Садистом я буду, если ты ещё раз…» — сказанное в этой же комнате. Всё это вдруг складывается в единое целое и становится тем, чем становится. Это как тогда, когда Антон предложил его трахнуть и Арсений отказался по каким-то своим соображениям, — у Шаста точно так же отказали тормоза. Тогда Арсений отказался, а теперь согласился, и это, если честно, сносит крышу больше, чем возможный секс. Потому что секс и был ожидаем, а вот то, что Антону всё-таки прилетит за то, что он говорит и делает… А теперь Антон готов признать, что прилететь ему должно было по справедливости и гораздо раньше, чем сейчас. Как минимум после последней пьянки. Он понимает это в ту же секунду, когда узнаёт, что с форума исключили Захара и что эти смешные запреты — не просто пустые угрозы. Прилететь ему должно было за поведение и выпады, и за саботаж в работе, который он иногда устраивал, если ему казалось, что Арсений Сергеевич слишком отвлекается на других людей. Эти мысли текут в нём, ничем не сдерживаемые, бегут холодными ручейками, скапливаются внизу живота томительным ожиданием, пока он встаёт, окидывает взглядом Арсения Сергеевича с зажатым в правой руке ремнём, но не выдерживает и отводит взгляд. Пока он подходит к кровати и стаскивает кроссовки, не желая тратить время на шнурки. Вытягивается в полный рост, снова чувствуя себя слишком длинным и нелепым, но запрещая себе об этом думать. Подушка преподавателя всё ещё пахнет им и теперь даже сильнее, чем тогда, и под пальцами покрывало такое же жёсткое. И Арсений тоже стоит над ним так же. Только теперь всё совсем иначе, и Антону страшно, но это хороший, приятный, терпкий страх, похожий на тот, когда влетаешь на американских горках в мёртвую петлю и ничего не можешь сделать, только кричать. Антон не знает, будет ли Арсений выбивать из него крик. Арсений приближается, и Антон слышит его шаги. Совсем рядом звякает пряжка, пуская по телу мелкую дрожь. В голову Шастуну приходит абсурдная мысль, что он сейчас даже сбежать от преподавателя не сможет, если не хочет запачкать свои светлые носки. Эта мысль такая детская, что Антон не выдерживает и прыскает в подушку. — Что, весело тебе? — слышится сверху, но голос звучит пусть строго, но не зло, гораздо мягче, чем десятью минутами ранее. — Сейчас исправим. Антон чувствует, как Арсений поддёргивает у него на спине свою футболку, убирая её с задницы, на которую тут же обрушивается хлёсткий удар такой силы, что Антон прячет отрывистое «ох» куда-то между подушкой и простынёй. Он не знает, как ремень чувствовался бы на голом теле, но сейчас ему кажется, что ткань не спасает совсем, даже через шорты и бельё полоска кожи кусает очень чувствительно. Едва он переводит дух, как ремень обрушивается снова, чуть пониже, так же пронзительно и хлёстко. Следом за этим ещё один удар: Арсений лупит без злости, но без явного сожаления. Антону кажется, что кожа под слоями ткани нагревается моментально и болезненно жжёт даже в перерывах, которые даёт ему Арсений. Боль не чрезмерная, но обжигающая и острая, заставляющая поверить, что происходящее реально, что это не просто какие-то его глупые фантазии. Ремень хлопает ещё три раза прямо по середине задницы, почти в одно и то же место. Сильные шлепки накладываются один на другой, растравливая боль, углубляя её и делая более нестерпимой и резкой. Антон не выдерживает, рвано скулит в подушку, изо всех сил впиваясь в неё пальцами и с трудом заставляя себя терпеть. Но прежде чем боль успевает схлынуть, Арсений наклоняется к нему и тянет его за плечи наверх. По локтю случайно мажет гладкой кожей ремня, и это ощущение похоже на разряд тока, чувствуется почти так же остро, как болезненные шлепки. Антону меньше всего на свете хочется оторваться от подушки, в которой он прячет покрасневшее лицо, но Арсений настойчив. И Антон слепо следует за его руками, не совсем понимая, что тот хочет, но интуитивно подчиняясь безмолвному приказу. Он привстаёт, опираясь на руки, выпрямляется и оказывается почти сидящим на коленях, упираясь саднящей задницей в пятки. Свободная рука преподавателя ложится на его шею, обхватывая её наполовину. Антон чувствует, как тот гладит его большим пальцем возле кадыка, и это прикосновение в принципе лучшее, что могло бы с ним случиться сейчас. Он делает усилие, чтобы сфокусировать взгляд, и видит перед собой красивый торс, обтянутый майкой, руки Арсения и хищную петлю ремня, которая угрожающе покачивается совсем рядом. И тут же снова закрывает глаза, потому что его дико ведёт. До сих пор. — А вот теперь поговорим, — произносит Арсений. Антон шумно сглатывает, чувствуя, как палец на его шее замирает. Если честно, он предпочёл бы сейчас лечь обратно и молча терпеть, потому что ремень это, конечно, больно, но даже вполовину не так страшно, как то, что хочет от него Арсений. Это снова выбор без выбора, потому что вариантов у Антона нет. Он будто пойман в ловушку, неспособный сопротивляться. — Начнём с простого. Тебе нравится? — спрашивает Арсений и уточняет, как будто непонятно, о чём идёт речь: — То, что сейчас происходит. Антон делает глубокий вдох, даёт себе паузу и говорит на выдохе: — Да. — Не жалеешь, что пришёл? — Нет. — Почему ты не пришёл раньше? Вопрос логичный и правильный. Антон, наверное, и сам бы его задал на месте Арсения. Ему кажется, что ответ очевидный, но он никак не может сформулировать его сам и произнести вслух. Ощущения зыбкости и рассыпанного песка — вот что приходит с ним, когда он рядом с Арсом, так что мысли нереально собрать во что-то понятное. Он будто рассыпается на кучу маленьких Шастунов, и это страшно до жути, до липкого пота и тошноты. Он молчит, и рука на шее становится жёстче. Тогда Антон поднимает голову и кидает умоляющий взгляд на Арсения, без слов прося о снисхождении. Тот выглядит таким сосредоточенным, как будто идёт по минному полю. — Хорошо, — говорит Арсений, — тогда просто отвечай «да» или «нет». Понял? На это Антон способен. Криво-косо, но всё же способен: — Да, — произносит он. — Ты боишься, — говорит Арсений уверенно, это звучит скорее как утверждение, нежели вопрос. — И боялся. Натянутая внутри до предела струна вибрирует. — Да, — отвечает Антон. Арсений кивает каким-то своим мыслям, рука на шее ослабевает и ползёт выше, пальцы касаются щеки, виска, скулы. Антону хочется потереться о неё лицом, как домашнему коту, но он себе не разрешает. — Меня? Антон боится, что, если он сейчас скажет «да», Арсений поймёт его неправильно. Поэтому он выбирает другое: — Нет. — Моего отказа? Это не единственная причина, но она в списке. — Да. — Но при этом, когда я сам пытался приблизиться, ты сбегал, — говорит Арсений, рассуждая вслух. Антон чувствует, как его подмывает спросить «почему», но преподаватель жалеет его и продолжает гадать: — Потому что ты в отношениях? Как просто было бы сейчас всё спихнуть на это, сказать, что Шастун не дурак, просто он такой верный и не стал изменять девушке. Но Антон знает эту свою сторону слишком хорошо. Стал бы изменять, ещё как стал. — Нет, — отвечает он. Арсений какое-то время молчит, обдумывая следующий вопрос. От томительного ожидания по телу пробегает дрожь. Антону интересно, что он спросит. Антон не хочет знать, что он спросит. — Ты боишься, когда к тебе подбираются слишком близко? — наконец спрашивает Арсений, медленно взвешивая каждое слово. Антон чувствует, как бешено начинает колотиться сердце, потому что это слишком похоже на правду. — Я… — начинает он. А потом решается на короткое: — Да. — Ты боишься, что тебя рассмотрят… — говорит Арсений с таким видом, как будто он идёт вслепую, — и оттолкнут?.. Это становится чрезмерным. Струна внутри натягивается так сильно, что, кажется, вот-вот порвётся. Она звенит и плачет на высокой ноте. Антон превращается во что-то маленькое и напуганное. Осознание, насколько Арсений близко и насколько он его угадал, пронизывает насквозь. Антон не знает, что ответить, потому что ему кажется, что отказаться от него могут уже сейчас, вот такого растрёпанного и елозящего набитой задницей по собственным ногам, не способного даже нормально объяснить, что с ним происходит. Он в панике хватает Арсения за запястье руки, которая всё ещё его гладит, как утопающий за соломинку, как за что-то единственное, что в принципе способно оставить его на плаву, тычется в неё слепым котёнком. Арсений моментально оказывается рядом, опираясь одним коленом на кровать, и отнимает свою руку от лица Антона, но только для того, чтобы мягко надавить ему на основание затылка и ткнуть его лицом к себе в майку. Шастун чувствует, как по спине от самой шеи до копчика прокатывается успокаивающее тепло его руки. — Тихо, Антош, — говорит Арсений. — Я понял. Он даёт им обоим достаточно времени переждать накатившую волну и ничем — ни словом, ни жестом — не даёт понять, что она затянулась слишком надолго. Но стоит Антону лишь чуть ослабить хватку, как Арсений тут же отстраняется и легко давит Шастуну на спину так, что тот теряет равновесие и оказывается на четвереньках, снова утыкаясь лицом в подушку. Арсений не груб, скорее нетерпелив. Он не желает тратить время на словесные приказы, разговаривая с Антоном языком жестов. Тот не сопротивляется, послушно подчиняясь его руке, только сглатывает подкатывающий стыд от неловкой позы. Но так ему всё равно нравится гораздо больше, чем отвечать на вопросы. Теперь Арсений комментирует вслух, прежде чем хлестнуть, наводя на мысль, что это правда наказание, а не просто способ помучить его, который Антон предложил сам. Впрочем, Антон не может сказать, что сильно мучается, хотя удары оказываются весьма болезненными и тело то и дело норовит уйти от ремня. — За то, что решаешь проблемы с помощью алкоголя, — произносит Арсений, выдавая Антону два пронзительных хлопка, от которых утихнувшая было боль возвращается с новой силой. И он невольно клонится вперёд, так что преподавателю приходится удерживать его за бедро. — За то, что не давал мне спокойно работать, — отчитывает его Арс, и ремень снова впивается в тело два раза без перерыва, теперь прямо под бёдрами, заставляя скулить и извиваться, но держат его крепко. — За то, что вламываешься среди ночи и качаешь права, — звучит следом, и Антон уже знает, что последует, но всё равно оказывается не готов, жалобно всхлипывая в подушку в первый раз. Это всё обидно и больно, и он весь сосредоточен на этих ощущениях, которые разом выбивают из головы все посторонние мысли. Просто невозможно бояться и страдать о том, что ему сказали, когда так нестерпимо горит и жжётся, и Антон ёрзает, издавая ещё один жалобный всхлип. Но ему не дают времени, чтобы как следует себя пожалеть. Арсений снова тянет его назад и наверх, и теперь Антон точно знает, что он хочет. Он присаживается на пятки в мучительном ожидании новых бесконечных вопросов. Но вместо того, чтобы продолжить допрос, преподаватель бросает ремень на пол, и пряжка громко звякает, а сам Арсений садится рядом на кровать. Антон смаргивает влагу, чтобы лучше его видеть. Теперь он не допрашивает, а говорит сам: — Антош, — говорит он тихо. — Извини, я не потяну треугольники. Меня не хватит на то, чтобы с кем-то тебя делить. Придётся выбрать. Наверное, это безумие какое-то, извращенство, выбирать человека, который только что его выпорол, который всего полчаса назад не хотел его видеть и слышать. Но для Антона всё однозначно. Он остаётся, потому что его выпороли, когда он попросил, и заставили говорить для того, чтобы слушать. Вместо ответа Антон тянется к нему, придвигаясь ближе, и тычется головой в плечо. Обнять он не решается, только надеется, что Арсу всё будет понятно и так и он не заставит его ничего произносить вслух. Шастун чувствует себя огромным бродячим котом, который спёр рыбу, получил за это тапком, а теперь ластится, надеясь, что его оставят себе. — Солнышко, — произносит Арсений нежно и раскрывает объятия, и Антон весь распадается на миллиард искрящихся брызг. Его тянут и укладывают, и Арс сам вытягивается рядом, крепко прижимаясь к Антону, чтобы не упасть. Это не блеф, Шастун чувствует за его спиной пропасть, когда закидывает свою длинную руку сверху. И тогда он сам обнимает Арсения за поясницу. Они лежат так, и Арсений убирает растрёпанные волосы с его лица, едва касаясь кончиками пальцев. А Антон вспоминает, как фантазировал вот именно об этом какой-то месяц назад, лёжа с Настей на её кровати. Ощущения в точности такие, как он и представлял: он действительно чувствует Арсения всем телом сразу, каждой клеточкой. А ещё он чувствует саднящую задницу под слоями одежды, и хотя они даже не раздеваются, это ощущение кажется ему интимнее в тысячу раз. Струна внутри провисает, переставая его так мучительно тянуть. — Теперь-то ты можешь перейти на ты? — дразнит его Арс, и Антон скорбно вздыхает. Мужчина приподнимается на локте. — Позови меня коротким именем, и я тебя поцелую, — предлагает он лукаво, и Шастуну до ужаса хочется попробовать эту хитрую, ласковую улыбку на вкус. — Арс? Он успевает заметить, что у Арса тёплые, чуть шероховатые губы, когда он целует Антона в приоткрытый рот.