Уйти нельзя остаться

Страхи Антона, что всё закончится, так и не начавшись, не сбываются. Первые пару дней они и правда общаются не очень много — оба заняты разруливанием дел, накопившихся за неделю. Шаст — фрилансом, Арсений — чем-то своим. Но несмотря на это, Арс пишет ему постоянно. «Доброе утро, Антоша» «Как твои дела?» «Еду в универ, чёрт знает, что им там нужно летом» «Видел на парне в метро цепь со стальным сердечком. Тебе бы подошло, надо такую поискать» «Поговорил со знакомым юристом по семейным вопросам, я дам ему твой телефон» «Только очень прошу, не торопись» «Что думаешь про выставку в Музеоне?» «Антоша, спокойной ночи» Антона греют эти сообщения, даже, на первый взгляд, самые формальные, потому что он знает, что смысл Арс вкладывает в них отнюдь не формальный. И если он спрашивает, как у Шаста дела, значит, он действительно хочет знать, как у Шаста дела. Его дела хорошо, даже лучше, чем он мог представить, о чём он с упоением и делится. А ещё через день, утром среды, Арс ему вдруг звонит на телефон. И Антон снимает трубку, чувствуя лёгкое волнение — всё это время Шастун жутко скучает по его голосу, а набрать самому банально не приходит в голову. — Доброе утро, Антош, — звучит по ту сторону подозрительно бодро для девяти часов утра. — В кино пойдёшь сегодня? Антон жмурится — он же проснулся только двадцать минут как. В это время он может думать только о том, чтобы лечь обратно спать либо лениво рассмотреть перспективу завтрака. На подвиги он не способен, поэтому сонно уточняет: — Дратути. На какое и во сколько? — Там боевик какой-то новый вышел, утренний сеанс через полтора часа. — Арса, кажется, не смущает вообще ничего. — Я через час заеду, как раз успеем. Добро? У Антона пара заказов уже совсем горит, и он очень хочет спать. Витя наконец-то уехал в свою Рязань. И, наверное, нечестно идти с Арсом на свидание, пока он так и не расстался с Настей. Стыдно. Всё указывает на то, что ему лучше остаться дома, но Антон открывает рот и отвечает вместо этого уверенное: — Добро. — Тогда через час спускайся. — Он слышит по голосу Арсения, что тот улыбается, прежде чем положить трубку. Времени достаточно и для того, чтобы в телефоне посидеть, и чтобы в душ сгонять, и даже перехватить зачерствевший бутерброд с чашкой чая. Оставшееся время Шастун тратит на то, чтобы выбрать одежду и украшения из всего того вороха металлических побрякушек, который у него есть. Летом от них жарко, и они часто больно натирают кожу, все эти браслеты и кольца, но Шаст не может без них. Ему хочется чего-то особенного, хулиганского, что ли, и он выбирает печатку с крылатой свиньёй, кольцо-цепь и перстень с зелёным камнем. На левую руку две цепочки — потоньше и потолще, — а на шею — толстый шнур с панковским кулоном. Хочется чего-то ещё, но времени выбирать уже нет — Арс в нетерпении трезвонит на телефон, — так что всё, что остаётся, — это распихать по карманам честно нажитое и сбежать вниз по общажной лестнице. Арс уже ждёт его у машины и выглядит ни больше, ни меньше как какая-то суперзвезда в своей свободной светлой рубашке, гавайских шортах и в тёмных очках на половину лица. Восхищение, затёртое за эти несколько дней, снова заполняет Шаста до краёв. — Далось тебе это кино, — выпаливает он первое, что приходит ему в голову, когда подходит ближе. — Всё же в интернете посмотреть можно. Арсений ухмыляется и смотрит на него поверх очков своими голубыми глазищами-омутами: — Можешь считать меня старовером, но в кино я люблю именно ходить. И они правда идут. Точнее, едут на автомобиле Арсения, и тот ведёт умиротворяюще плавно и ровно, долетая до центрального кинотеатра за считанные минуты. Они набирают газировки и попкорна и занимают последний ряд в почти пустом кинозале, вполголоса отпуская тупые комментарии по поводу происходящего на экране. И Антон чувствует себя почти школьником, прогуливающим уроки с лучшим другом — ощущения очень похожие. Разве что в Воронеже кинотеатры раза в три меньше. И с лучшим другом сердце не колотится так быстро, и сладко не тянет внизу живота, когда тот наклоняется ближе, чтобы поделиться какой-то особенно колкой остротой. В остальном же… Ему будто бы снова лет пятнадцать — у него нет никаких забот, одна только свобода, от которой захватывает дух. У него пальцы в мороженом, сладкие и липкие, и пятна от него же на футболке, и мокрая от жары спина. У него длинная дорога через парк, наискось под длинными тенями деревьев, под которыми лишь ненадолго становится легче, а потом жара накатывает новой волной. У него Арсений, с которым можно словно случайно сталкиваться на улице плечами, которого можно поддевать и подначивать и который теряет весь свой преподавательский снобизм, когда мчится с ним наперегонки до пруда. У него картошка фри с сырным соусом и большой Воппер с фантой, которую они с Арсом делят на двоих. У него мозоли на пятках от неудобных кроссовок, а ещё потому, что они бесконечно долго слоняются по улицам, болтая о всякой ерунде. Антон трогает эти мозоли кончиком пальца, понимая, что так он дальше не дойдёт и с этим нужно что-то делать — хоть разуваться и идти босиком. А ещё у него целая гирлянда пластырей, которую Арс приносит ему из машины, а потом сажает в неё и везёт кататься по городу. И там ему не пятнадцать, может, чуточку больше, и он по-детски откровенно счастлив ехать на тачке и пялиться в окно на проплывающие мимо дома. День проходит смазанно, как быстро переключающиеся кадры красивой романтической комедии, в которой, конечно, есть свои проблемы, но в конце обязательно будет хэппи-энд. — Хочешь ко мне в гости? — спрашивает его Арсений, когда они заезжают на парковку и вылезают, чтобы посмотреть на то, как солнце окрашивает дома оранжевым, и розовым, и почти багряным. — У меня, правда, на этой неделе Макс ночует, дома у него совсем швах. Я предложил ему пока у меня перекантоваться… Но вы вроде ладите. Можем в настолки поиграть. Антон подставляет лицо под лучи. Теперь они не жгут, а греют, и он пользуется этим, блаженно растекаясь от ощущений и от чувств, и от того, что Арс его не стесняется перед Максимом. Но сейчас он хочет не этого. Сейчас он хочет быть с ним только вдвоём, даже если это будет на многолюдной улице в самом центре толпы. Он больше не ревнует Арсения так сильно к вездесущему Максу, но и делить его сейчас не готов. Даже с его собственным племянником. — Потом как-нибудь обязательно, — говорит он. — А сейчас давай погуляем ещё? И они гуляют. Неторопливо, насколько Антону позволяют стёртые в кровь ноги, до самых сумерек. А потом заваливаются в первую попавшуюся кафешку и от души наедаются сытной грузинской еды: хачапури, хинкали, немного вина. Арсений пытается показать ему, как его правильно научили откусывать хинкали, а в итоге роняет её так, что она с глупым хлюпом валится в бульон, забрызгивая всё вокруг. Это глупо и противно, но они ржут до слёз. Стоит им чуть успокоиться, как один из них прыскает, и их снова сгибает в приступе неконтролируемого хохота. — Блядь, этот плюх… — почти рыдает Арс, закрывая лицо ладонью. Антон пытается повторить его подвиг, но в итоге у него выходит что-то ещё более дурацкое, пуская их по второму кругу. Пятна на футболке множатся.

***

Они идут к автомобилю по тёмным улицам, и Антону уже не смешно. Ему просто очень хорошо и немного грустно — снова провести такой длинный день вместе они смогут теперь дай бог к концу недели. И ему становится неожиданно жалко, что учёба возобновится только через полтора месяца — и тогда он будет видеть Арсения практически каждый божий день. Они останавливаются в одном из тёмных дворов, не доходя до парковки каких-то ста метров, и стоят в тишине. И Антон долго смотрит на Арсения, выхватывая его черты в блёклом свете уличного фонаря. Происходящее ему кажется слишком нереальным, как будто он снова оказался в дурацком романтическом фильме, только теперь немного драматичном. В нём герои оказываются вместе только по нелепой случайности, и их не связывает ничего, кроме этих случайностей. Арсений замечает его взгляд. — Ты чего, Антош? Он совсем рядом, но так его и не касается. Арсений вообще умеет как-то по особенному держать дистанцию — так, что никакой дистанции и нет. — Я просто думаю, что это так странно, — говорит Антон. — Что я имею полное право тебя касаться. — Ты имеешь право меня не только касаться, — отвечает ему Арсений, и у Шастуна кружится голова. Он не понимает этого, но до того, как Арс произносит вслух такие очевидные вещи, ему почему-то кажется, что права есть только у Арсения. Странно, с чего вообще ему такое пришло в голову. Антон поднимает руки и кладёт ладони Арсу на плечи, слегка их сжимает, чувствуя под пальцами мышцы. Арсений сильный, Шаст это уже знает. Он легко касается его ключиц, груди, сползает ладонями чуть ниже на торс. Ощущение чужого тела невероятно приятное, значимое. Странно, что с девушками Антон такого не ощущал никогда. Впрочем, с парнями тоже. Арс послушно стоит на месте и ничего не предпринимает. Шасту кажется, что он ловит своеобразный кайф оттого, как Антон его изучает. — Тебе нравится? — спрашивает он, и Антон кивает. Пусть оно всё и странно, но ему нравится. Очень. — На улице лучше быть поаккуратнее, — предупреждает Арс спокойно. — Не потому, что мне неприятно или не нравится, просто мы живём не в самом толерантном обществе, поверь моему опыту. А всё остальное время ты можешь трогать меня, как тебе захочется, и не спрашивать каждый раз. Если вдруг что-то будет не так, я скажу. Антон кивает, ничего ему не объясняя. Это всё он знает и так, Арсений просто не понял его недоумение. Антон знает, что такое отношения, он уже в них состоял. Его удивляет не то, что он в принципе может трогать своего партнёра. Его удивляет, что его партнёр теперь — Арсений, его преподаватель и наставник, и, по мнению Шаста, самый сексуальный мужчина в их универе. — Если бы мы сейчас были не здесь, — произносит Антон. Мимо проходит человек, и он торопливо убирает руки на середине фразы, но продолжает всё равно: — Я бы тебя раздел. Арсений улыбается ему такой лукавой улыбкой, что у Шаста против воли тянет в паху. — Рубашку, шорты? — Да. — А трусы? — уточняет Арсений, наклоняя голову на бок. Антон немного алеет ушами, но всё равно отвечает: — Их тоже. — Если бы мы были не здесь, — говорит Арсений в свою очередь, — я бы раздевал тебя постепенно, изучая каждый сантиметр твоего тела. Может быть, я даже оставил бы что-то из одежды на тебе, специально, чтобы ты мог сосредоточиться только на том, где будут мои руки, и чувствовать только их. Антон художник, он мыслит образами. Ему хватает всего нескольких секунд, чтобы представить, а потом он чувствует, как дышать становиться тяжелее. Его начинает вести. — А где будут твои руки? — пересохшими губами спрашивает он. В глазах Арсения прыгают чертята. — А где ты хочешь, чтобы были мои руки? Антон моментально надувается — вопросом на вопрос нечестно! Но он обижен не настолько, чтобы прекратить эту сводящую с ума игру. — Я хочу, чтобы ты трогал меня, не спрашивая, — произносит Шаст. Говорить он начинает медленно, с длинными паузами, потому что ему нужно некоторое самообладание произнести то, что он произносит. Всё-таки говорить об этом вот так, прямо на улице, напротив Арсения, стеснительно. И с тем — удивительно легко, как будто это самое естественное, что в принципе может быть между ними. — Чтобы гладил, как тебе нравится, и трогал, и касался, лапал, брал… И не давал тебе помешать. Видит бог, этому разговору не место на улице, в какой-то подворотне, в темноте, когда рядом постоянно кто-то ходит. Но именно это всё делает желание таким острым, а произнесённое вслух — таким возбуждающим, что становится почти плохо. — Ты будешь сопротивляться? — спрашивает Арс в лоб. Взгляд его становится серьёзным, словно он по Антону пытается прочитать, что тот имеет в виду. — Нет, я… — начинает Антон. И тут же исправляется: — Может быть, немного. Ну, знаешь, чтобы чувствовать, насколько сильно ты меня хочешь. Его слова явно производят на Арса неизгладимое впечатление. Он делает глубокий вдох и медленный выдох, прежде чем припечатать коротким: — Пиздец. И Антон его пиздец как понимает. Ему самому ужасно хочется закурить, но он не решается, хотя сигареты тянут карман. Курят ведь после секса, правда? А не во время. Некоторое время они молчат, и нужно усилие воли, чтобы снова вспомнить, что они просто на улице под фонарём, просто стоят друг напротив друга. Антон не знает, ненавидеть ли ему Максима, который не остался у себя дома, или себя, за то, что он не решается Арса позвать к себе в общагу, хотя сейчас живёт в комнате один. Или Арсения — который позволяет им обоим сейчас доводить друг друга этими разговорами. Он знает только, что его даже потряхивает от того, насколько Арсений близко, и того, что с ним ничего нельзя сделать прямо сейчас. А тот вдруг отмирает и произносит так тихо, что Шастун практически читает по губам: «Автомобиль». — Что? — переспрашивает он. И Арсений повторяет: — Автомобиль. Я могу потрогать тебя там. Хочешь? Антон представляет себе темноту, тесное заднее сиденье, на котором ни он, ни Арс не могут нормально вытянуть ноги, летнюю духоту с закрытыми дверями, мало, очень мало места. И Арса, максимально близко, который сможет сесть рядом и залезть ладонями ему под футболку, потому что нормально раздеться они не смогут. — Чёрт возьми, — говорит Шаст. — Пиздец как хочу.

***

На этот раз Антон решает не садиться впереди, потому что ему кажется, что, если он окажется с Арсом рядом в закрытом пространстве, ему моментально сорвёт крышу и будет уже всё равно, что он делает и как много людей их видят. Поэтому он забирается на заднее сиденье, в спасительную темноту автомобиля, прямо за водительское сиденье, чтобы даже искоса на Арса не смотреть. Детский сад, конечно, но иначе у него сейчас не получается. Арсений недолго колесит, отыскивая самую тёмную парковку, которую может найти, и Шаста удивляет его запредельная предосторожность. Будний вечер, одиннадцать часов, а задние стекла Арсового автомобиля надежно затонированы. Но здесь решать не ему. Наконец, машина преодолевает последние несколько метров и тормозит, и Арс отстёгивает ремень безопасности. Антон торопливо нажимает на ручку со своей стороны, собираясь вывалиться из машины и хотя бы покурить, но не успевает. Арсений оказывается перед ним мгновенно, буквально телепортируется со своего места и встаёт прямо у открытой двери, преграждая Шасту путь. — Куда собрался? — ухмыляется он, наклоняясь, и у Антона от тона его голоса спирает грудную клетку. — Курить, — блеет он и сам удивляется тому, как это звучит. Как будто он и не студент даже, а просто школьник, которого поймали с поличным. И его преподаватель это ощущение только подстёгивает, когда упирается коленом в его выставленное на улицу бедро и командует вполголоса: — Потом покуришь. Двигайся. И Антон двигается, послушно пересаживаясь дальше и стараясь не соприкасаться с Арсом даже случайно. Страха нет, есть только выброс адреналина в кровь, лёгкая тревога, волнение… и желание знать, что Арсений будет делать дальше. А тот захлопывает дверь, и этот резкий звук сладко бьёт по нервам ощущением ловушки. И тут же обостряет это переживание до предела, потому что Арс лезет в карман за ключом и блокирует дверцы автомобиля. — Ты ведёшь себя, как маньяк, — наигранно возмущается Шаст и отползает подальше. Тут темно и практически ничего не видно, свет Арсений оставлять не стал. Но Арса не нужно видеть, чтобы каждую миллисекунду чувствовать его присутствие, движение, запах, энергетику. — А может быть, я и есть маньяк, — мурлычет Арс где-то над ухом, и от его горячего дыхания становится щекотно. — Заманил тебя сюда, чтобы творить с тобой всякие… непотребства. У него даже сейчас словечки какие-то странные, не из этого века. Пока они ехали и искали где припарковаться, Антон успел немного остыть. Но этот бархатный, вкрадчивый, фальшиво-ласковый голос моментально возвращает всё возбуждение и переливает его через край. Боже, а это ведь Арс его даже не касается. Что будет дальше? Наверное, Антон просто сойдёт с ума. В голове у него всё ещё звенит собственное «хочу чувствовать, насколько сильно ты меня хочешь», и он отползает подальше, делая всё, чтобы провокация была полной. — А может быть, я буду кричать? В этой жизни кончается всё, даже автомобильное сиденье, — а дальше только чуть прохладное стекло, к которому Антон прислоняется плечом, радуясь, что хоть что-то может его слегка остудить. Впрочем, коварному маньяку, с которым он оказался в одном автомобиле, это только на руку, и он быстро настигает его, подбираясь ближе и зажимая между собой и дверцей. — Не будешь, — всё так же вкрадчиво убеждает Арс, и его руки наконец-то касаются Антона, по-хозяйски залезают под футболку, оглаживая поясницу, и впалый живот, и грудь, и он невольно вздрагивает от ощущения горячих шероховатых рук. — Ты ведь не захочешь, чтобы я прекратил? Шаст никогда не думал, что в принципе можно всё это произносить и не лопаться со смеха, не видеть в таких разговорах нелепое и напускное. Но когда оно происходит на самом деле, его не тянет смеяться. Ему хочется издавать совсем на другие звуки. Ему так тесно и жарко, и пронзительно-остро, особенно когда Арс тянет его всей массой себе на грудь, так что Антону приходится сесть боком и упереться коленями в жёсткую дверцу машины. И самое удивительное в том, что Арсений не делает с ним ничего жёсткого. Он не делает ему больно, он не сжимает его слишком сильно, не пытается продавить, хотя, возможно, Антон и не был бы против. Но в нём столько нежной властности, абсолютной уверенности в том, что он делает, что, прикажи он сейчас Шасту душу дьяволу отдать, тот не засомневался бы ни на секунду. Арсений задирает ему футболку и тянется ладонью к основанию шеи, выползая с другой стороны ворота. Он не душит его, но Антон чувствует умеренное давление, будто бы намекающее ему, что он вообще-то может. Арсений бодает его головой, как огромный ласковый кот, и тычется в него, будто бы изучая на ощупь, где у него ухо, где затылок, где висок в этой кромешной темноте. А потом вдруг наклоняется к нему, щекотно выдыхает, раздувая кудряшки, и прикусывает шею сзади, прямо возле холки, так, словно он и правда дикий зверь. И вот это уже больно и возбуждающе. И возбуждающе именно потому, что больно. Антон теперь отчётливо понимает, о чём ему говорил Арс, угрожая, что он сможет сосредоточиться только на его руках. Сейчас для Антона исчезает всё вокруг, даже собственное тело, кроме пульсирующего укуса и этой самой ладони, которая не даёт ему отстраниться, пока Арс влажно зализывает отпечатки собственных зубов на его коже. Срочно хочется хоть как-нибудь сменить позу или поёрзать, или хотя бы обо что-то потереться, раз Арс никак до него не дотронется там. Но это всё невыполнимо, потому что Шаст крепко зажат между горячим телом и холодной дверцей. Тогда он сам тянется рукой к своему члену, собираясь сжать его прямо через шорты и хотя бы так облегчить эту мучительную агонию. Но Арсений чувствует его движение и предотвращает раньше, чем Антон успевает добраться до пункта назначения. Убирает руку от шеи и ловит его за запястье, с силой отводя в сторону. — Не помню, когда я разрешал тебе дрочить, — притворно удивляется он, и это вульгарное слово щёлкает Антона, как разряд тока. — Я не могу больше, Арс, — просит Антон. Голос его звучит жалко, но ему наплевать. — Сделай что-нибудь, у меня сейчас кукушка отлетит. — Даже не знаю, чем тебе помочь, — издевательски фырчит Арсений, и Антон дёргает рукой, чтобы проверить, что будет. Арс её удерживает. — Что ты хочешь от меня, Антош? На лбу у Антона выступает испарина, колени, упертые в жёсткую дверцу, начинают саднить. Но даже это не идёт ни в какое сравнение с тем, что происходит у него в штанах. — Потрогай меня пожалуйста, Арс… Арсений удивляется: — Я вроде бы тебя трогаю… — Он снова прикусывает шею, теперь выше и сбоку, на этот раз не так сильно, но гораздо дольше, и трётся об укус щекой, царапая кожу своей щетиной. — Неужели недостаточно? Антон жалобно скулит от этого дискомфорта, от своей беспомощности, от проигнорированного желания, но это не производит на Арса никакого впечатления. — Ну пожалуйста, Арс… — снова просит он. И всё-таки рожает более менее ясную просьбу: — Член потрогай… И Арсений наконец-то до него нисходит: — Подрочить тебе? — Господи, да! Он прижимает его ближе, протискивая вторую руку между сиденьем машины и его боком, бежит пальцами по животу до пупка и ниже, скользит вдоль резинки, забираясь под неё кончиками пальцев. Чертовски близко и бесконечно далеко, и Антон злится, почти рычит, и всё-таки ёрзает, упираясь задницей Арсу в бедро. Отведённую от тела руку можно вырвать из чужой хватки, если заняться этим всерьёз, но это не то, чего Шаст хочет на самом деле. — Попроси нормально, — требуют от него бескомпромиссно, и Антон думает, что потом Арса обязательно нужно будет укусить. Потому что то, что он делает, невыносимо, хотя Шаст умудряется выносить. — Арсений Сергеевич, подрочите мне, пожалуйста, — тянет Шастун и надеется, что его издевательский тон не заставит Арса продолжить эту пытку. Ему везёт. — Какой ты борзый всё-таки, — замечает Арсений, со смехом кладя руку Шасту на пах, и от этого прикосновения он тут же сладко вздрагивает всем телом. — Кажется, кого-то тут нужно перевоспитывать. Антон шумно выдыхает. Перед глазами всё плывёт. Казалось бы, то, что между ними было на форуме, уже должно было ему подсказать, что Арсению тоже нравятся такие игры, но сказанное звучит, как выстрел, который прошивает его насквозь. Ему не верится, что это произнесено вслух. — И как вы планируете меня воспитывать? — переход на «вы» происходит как сам собой разумеющийся, Антон даже не задумывается об этом, когда задаёт вопрос. Арсений чуть отсаживается, давая ему больше места, и тянет его на себя сильнее, а потом опускает руку и властно отводит одну из коленок в сторону, и это простое движение заставляет Шаста чувствовать себя почти распятым. А потом Арс возвращает ладонь на член и сжимает и гладит его через бельё, настойчивый и наглый. Антону ужасно не хватает опоры, ему нужно за что-то держаться, и он не находит ничего лучше, чем схватить Арса за коленку. Тот не возражает. — Ремнём и пирожными, — насмешливо тянет он, переиначив известное «кнутом и пряниками». Антон не удерживается и вставляет свою шпильку: — На вас сейчас нет ремня! Уж что-что, а это он рассмотрел ещё с утра. Ему бесконечно мало того, что Арс ему даёт. В принципе, он смог бы кончить и прямо так, без живого соприкосновения кожи с кожей, но Арсений коварен, и его рука замирает каждый раз, когда напряжение начинает стремительно нарастать. Антон его за это почти ненавидит, Антон обожает его за это. — Согласен, это мое упущение, — слышится на ухо громкий шёпот, запуская по телу новую волну щекотных мурашек. — Но шлёпаю я тоже больно. Антон мыслит образами, поэтому на этой фразе его терпение моментально заканчивается. — Арс, я больше не могу, — стонет-плачет он, и на этот раз не шутит и не дразнит. Он действительно больше не может. Видимо, в его просьбе есть что-то такое, что Арсений это понимает тоже. Тон его голоса меняется, и хотя в нём всё ещё столько же уверенности и власти, из него исчезает издёвка: — Сейчас, Солнышко, подожди секунду, — говорит он и отстраняется, отпускает Антона. — Обопрись вперёд. Антон послушно наклоняется, опираясь руками о дверцу машины и невольно радуясь, что она заблокирована. Наконец-то он может держаться хоть за что-то стабильное. Он чувствует сзади шевеление, потом сиденье под ним проминается, видимо, под весом колена Арсения, футболка сзади задирается и к пояснице прижимается голая кожа Арсова живота, горячая и липкая. Арс прихватывает его одной рукой под грудью, притискивая к себе, а другой зацепляет резинку шорт, стягивает их ниже, настолько, насколько им только позволяет их положение, и заползает своей ладонью ему в трусы, сжимая член теперь уже по-настоящему и отодвигая пальцами всё время норовящую наползти обратно ткань. А ещё теперь Шаст чувствует над копчиком его напряжённый член, и он настолько твёрдый, что Антон в упор не понимает, как Арсению до сих пор удаётся сохранять такое самообладание. Его рука начинает двигаться по стволу сначала медленно, длинно, давая привыкнуть, а потом всё быстрее и быстрее, задевая кончиком пальца самое чувствительное место под уздечкой, и Антон стонет, заглушая собственный голос запястьем. — Кончишь для меня? — спрашивает Арсений, и его голос звучит одновременно и настойчиво, и просяще, и эти нотки рвут Антону крышу. Арсений весь из парадоксов, и если бы Шасту кто-то раньше сказал, что можно одновременно и приказывать, и умолять одним словосочетанием, он бы не поверил. Оказывается, можно. — Пожалуйста? И тут напряжение наконец-то достигает своего пика, взрывается миллиардом звёзд под крепко зажмуренными веками, и Антон едва слышно скулит и падает бесконечно глубоко, снова теряя ощущение своего тела, себя, того, кто он и где находится. Есть только этот провал и собственный голос, который звучит на выдохе, рождается сразу и в груди, и в нёбе, этот скрип сорвавшейся пружины. Он — Алиса в кроличьей норе. Но упасть совсем у него, конечно, не получается, потому что его крепко удерживают чужие руки и дверца под его собственными тоже никуда не исчезает, даже если ему кажется иначе. Сознание возвращается к нему постепенно, неровными рывками, будто бы он поднимается на сушу, шагая по ступенькам в глубоком бассейне. Шаг за шагом, выныривая сначала головой и вдыхая такой желанный кислород, потом грудью, так что с неё исчезает давление, потом бёдрами, коленями, целиком. И стоит, шатается, взмокший от усилий, заново ощущая все органы чувств. Первое, о чём он думает, что у него затекла спина, второе — что у Арсения, наверное, тоже. Третье он говорит вслух: — Кажется, я испачкал тебе сиденье. — Это ерунда, — Арсений отлипает от него и поглаживает кончиками пальцев вдоль позвоночника. — Я всё равно хотел отогнать машину в химчистку. Антон наконец-то садится нормально, распрямляется, разгибая спину, и движение отдается в затылке лёгкой болью. Но это точно того стоило. — Пиздец, просто пиздец, — говорит он, и ему кажется, что это слово — лейтмотив их сегодняшнего дня. Пиздец как весело, пиздец как здорово, пиздец как горячо. — Ага… — эхом откликается Арсений, и до Антона запоздало доходит, что в этой машине кончил только он. Ему сразу становится немного неловко, будто он бросил Арса одного в этом бассейне. И с тем — очень интересно. Чувствовать его такого рядом сейчас — всё ещё отлетевшего, расфокусированного, напряжённого, и знать, что до этого состояния он дошёл рядом с Антоном. Шаст медленно вдыхает и выдыхает, приходя в себя, всё ещё взбудораженный и липкий, преодолевает ленивую негу и подсаживается к своему парню ближе, наклоняется к его лицу, чувствуя, как по губам мажет влажным дыханием. — Поцелуйте меня, господин воспитатель? — просит он смешливо, и Арсений подчиняется, сразу двумя руками притягивая его лицо к себе, так что Антон даже опешивает от такой жадности. Целует Арсений упоительно, глубоко, проникая языком Антону в рот, и тот с готовностью подставляется и толкается. Есть на свете вещи, которые приятно делать, даже если ты кончил меньше пяти минут назад. Он стаскивает кольца с правой руки, боясь сделать больно, и сам оттягивает резинку его шорт. И мягко сжимает его всё ещё напряжённый, тяжёлый, твёрдый член, весь погружаясь в это новое для себя ощущение. На ощупь очень похоже на его собственный, и всё-таки чуть другой, с другими венками и изгибом, чуть толще и плотнее, что ли… Антон никогда не делал этого с парнями, но что-то подсказывает ему, что будет просто. Он делает это так, как делал бы себе, старательно и ласково, ведёт сверху вниз и обратно, сжимает у головки, двигает большим пальцем мягкую кожу, а потом сильнее, и настойчивее, и задавая ровный быстрый ритм. Арсений почти на пределе, потому что содрогается от оргазма почти сразу же, выстанывая что-то своё Антону в щёку, держится за него и мычит, и почти не дышит, пока по его телу проходят конвульсии удовольствия. И Антон ловит жадно каждую из них, собираясь отпечатать в своей памяти навечно. В конце-концов, это их своеобразный первый раз. — Да уж, двинуть кони действительно можно, — говорит Арсений сдавленно, и у Шаста не хватает ни на что сил, кроме того, чтобы выдавить короткое: «Ага», — и положить голову ему на плечо. В машине терпко пахнет сексом.