Уйти нельзя остаться

В тот день они ещё долго сидят в машине, усталые и сонные, и всё, о чём Антон жалеет, это о том, что здесь нельзя вытянуться в полный рост и обнять Арсения как следует. Но чувствует он себя более чем счастливым. Они бы, может быть, так и просидели до рассвета, но Арсений берёт себя в руки и отвозит Антона в общежитие «в нормальную кровать». И хотя Антон всю дорогу дразнит его, что тот просто хочет от него избавиться, очевидно, это не так, потому что на следующий день Арсений снова появляется возле общаги. Просто на этот раз он стоит не у главного входа, а чуть поодаль, чтобы лишний раз не мозолить глаза вахтёрше. Его короткое «я соскучился» падает в Антона светлым обжигающим огоньком. Они встречаются ещё несколько раз — не каждый день, но всё равно гораздо чаще, чем Антон мог бы рассчитывать. Много гуляют, общаются, вечерами сидят в машине. Не всегда безобидно. Антон воспринимает происходящее как прелюдию, начало чего-то большего, «введение» на первой странице книги. Порой ему кажется, что, если бы не Арсений, он влетел бы в эту книгу с головой, начал бы читать её с середины, как это было с Настей, проглатывал бы сразу целыми кусками. Но Арс аккуратный и последовательный, он будто бы учит его сначала привыкать к воде, прежде чем нырять в омут с головой. Антон больше не видится с Настей. Это даётся ему непросто, потому что она, явно встревоженная, настаивает на встрече. Через какое-то время он вообще врёт ей, что ему срочно пришлось уехать домой в Воронеж, потому что он никак не может сообразить, как прямо сказать ей, что им больше не по пути. Он оттягивает это, как только может. Ему снова, как раньше, кажется, что, если протянуть достаточно долго, ситуация разрешится сама собой: либо Насте это надоест, либо она встретит кого-то другого и влюбится в него, либо произойдёт что-то ещё, такое, что всё само расставит по своим местам. Он не игнорирует её, отвечает на её сообщения, иногда разговаривает с ней по телефону. И эти короткие разговоры немного притупляют его чувство вины, потому что создают иллюзию, что так он может дать ей хоть что-то — своё внимание, поддержку. Не только брать и не только жрать на кухне девушки, которой изменяет. Это всё какая-то странная, искривлённая мораль, но Шаст не понимает, как ему сделать иначе. А ещё он всё-таки встречается с юристом, которого рекомендует ему Арсений. Сергей Борисович невысокий, крепко сложённый и смешливый, и он смотрит на Шаста с бесконечным сочувствием через стёкла своих блескучих очков. Хотя сама мысль о том, чтобы в принципе обсуждать квартирный вопрос, кажется ему мучительной, он всё-таки решается на это. Арс убеждает его, что лучше быть готовым ко всему и все нюансы изучить заранее. Однако нюансы эти неутешительные. Он подозревает, что его доли в квартире нет, потому что это наследство от бабушки — маме, но он не уверен, так что ему приходится регистрироваться на госуслугах и запрашивать выписку из ЕГРН, чтобы узнать наверняка. Всё очень прозаично и просто: у него действительно нет никакой недвижимости, и мать имеет право выписать его хоть в никуда, чтобы продать квартиру. Не сказать, чтобы Антон рассчитывал на что-то другое, но ему всё равно становится противно и мерзко от этих новостей. — В крайнем случае пропишешься ко мне, — говорит Арсений, — если больше ничего не сможем предпринять. Это всё звучит утешающе, но Антон воспринимает это просто как попытку его поддержать, сказать Антону, что он не один. И он правда, честно, благодарен Арсу за эти слова. Но, положив руку на сердце, всё равно до конца не верит. Они встречаются, да. Но как встречаются, так же могут и расстаться. Арсению это всё зачем? Шасту очень хочется просто оставить всё как есть, не предпринимать ничего, не разговаривать с матерью, не идти у неё на поводу, просто сложить лапки и плыть по течению. Если его выпишут и квартиру продадут, значит, так тому и быть. Но разговор с Сергеем Борисовичем, распечатанная выписка из ЕГРН, лежащая у Антона на столе в общежитии, сочувственное Арсово «пропишешься у меня» запускают в его голове совсем другие процессы. Он чувствует себя бессильным и беспомощным и его тошнит от самого себя. Он и так слишком часто плывет по течению, буквально везде: и в отношениях с Арсением, и в отношениях с Настей, и в собственной учебе, — что он должен преодолеть себя хоть где-то. И… он ведь обещал матери, что приедет. Решение поехать в Воронеж он принимает очень быстро, буквально за полчаса. Вот он сидит за своим компьютером и как ни в чём не бывало играет в какую-то игрушку, вот он залипает в стену, мучительно соображая, что ему делать, а вот он уже заходит на сайт РЖД и ищет билет. Ближайший, на эту же ночь. И тут же покупает его, не давая себе времени на раздумье. Только в моменте, когда он вбивает номер паспорта, его что-то пронзительно колет внутри, но он отмахивается от этого ощущения, как от назойливой мухи. Он собирает сумку торопливо, почти не глядя, просто перекидывая из рюкзака так и не разобранные с форума вещи. Напяливает на себя свои кольца и браслеты, скорее по привычке, чем задумываясь о том, как кто на него будет смотреть. И выходит в летний вечер. Шаст боится, что, если не будет действовать достаточно быстро, он передумает, как это было с Арсением, когда тот решил признаться, или с Настей у неё дома. Он не может больше выдерживать в себе эту нерешительность. Его пугает эта неизвестность, когда он по-прежнему не знает, что у матери на уме. А ещё он не может выдерживать ощущение себя как пустого места, которое можно просто выписать, выкинуть и забыть. Поэтому он бежит, и он не знает, к чему-то или от чего-то, но он знает, что ему это очень нужно.

***

Дорогу до Воронежа он практически не запоминает. Она остается в памяти отрывками: вот он даёт паспорт проводнице, и она сверяет его по своим спискам. Вот он находит своё место — боковушку в плацкарте. Вот он, чертыхаясь, укладывается на коротком сиденье, даже не застилая его, и подкладывает под голову сумку. Антон едет бесконечно долго, задрёмывает и просыпается снова. В голове его пустота, неприятная и бессмысленная, данная ему, чтобы не выскочить из поезда посередине пути. Он даже не выходит курить ни разу за весь ночной перегон, боясь, что если выйдет на станцию, то останется там, не сумев заставить себя вернуться в вагон. Шаст едет и едет, один раз пьёт чай, только чтобы занять себя, потому что полноценно заснуть так и не получается. Бессмысленно скроллит ленту в телефоне, так и не решившись написать Арсению, что он собирается делать. Впрочем, он и сам не знает, что собирается, знает только, что ему во что бы то ни стало нужно доехать домой. Странное это слово — дом. А был ли у него когда-либо дом? Ответ внутри твёрд: пока была жива бабушка, дом был, и нельзя сомневаться в этом. Поезд прибывает на станцию «Воронеж-1» в десять часов утра. Антон слоняется по такому знакомому, но незнакомому городу, восстанавливая в памяти переплетения улочек и дома, подмечая, что тут изменилось. Он был тут не так давно, прошло года три, не больше, поэтому нельзя сказать, что он изучает это место заново. Скорее, он изучает заново свою память и дорисовывает в ней потерянные куски. Антон встречает старого приятеля и долго треплется с ним, а потом заваливается к тому в гости, радостно рассказывая про свой университет, про работу и заказы на фрилансе, про то, что думает делать дальше. И слушает про чужое в ответ. На самом деле ему всё это глубоко неинтересно, и приятеля этого он почти не помнит. Но он делает всё, чтобы максимально оттянуть встречу с матерью. Он выходит от этого человека только часа в три и долго стоит возле его дома, потерянный, не понимая, куда от него ускользнуло столько времени. Все его отговорки и причины не дойти заканчиваются, и Шастун хватается за телефон, чтобы найти хоть какой-то толчок. В Telegram пестрят сообщения от Арсения, и Антон запоздало вспоминает, что тот всегда пишет ему по утрам. Он открывает переписку. 10:43 «Доброе утро, Антош! Какие планы на день?» 11:02 «Слушай, я часа в 3 буду проездом в твоём районе. Не хочешь пообедать вместе?» 13:39 «Антош, всё в порядке?» И последнее:       15:01 «Антон, я начинаю беспокоиться». Антон не очень хочет писать ему правду, но всё-таки решается. 15:12 «Я в Воронеже. Решил поговорить с матерью лично. Не переживай». Жалко, что нельзя сказать себе то же самое. Точнее, можно, но… Арсений прочитывает сообщение и некоторое время молчит. Как предполагает Антон, он слегка шокирован. Наконец от него приходит лаконичное: 15:23 «Понял, береги себя. Я всегда на связи». Антон вздыхает, понимая, что теперь у него обратной дороги нет. Надо идти.

***

На узкой лестничной площадке Антону безумно тесно. Ему было здесь тесно и три года назад, когда он последний раз приезжал к матери, а теперь всё кажется ещё более крошечным, чем когда-либо. Это так странно. Антон больше не растёт, а всё вокруг: и дом, и обшарпанные ступеньки, и потёртая дверь, — кажется игрушечным. Всё такое же смешное и нелепое, как случайно найденный под кроватью сломанный солдатик, пролежавший там много лет. Антон делает глубокий вдох, собирается с силами и жмёт на дверной звонок. Ему приходится ждать долгих несколько минут, прежде чем он слышит за дверью скрежет. Дверь открывается не сразу, видимо, мама изучает его через дверной глазок. Но дверь всё-таки открывается, и Антон видит её. Она за это время не изменилась совсем, только кажется ещё более похудевшей. Такая же высокая и заострённая, с россыпью глубоких морщинок вокруг губ. — Ох, Антоша, — удивляется она, и на короткую секунду Антону кажется, что его сейчас не впустят. — А я не ждала тебя уже, думала, не приедешь. Чего не предупредил? Антон подёргивает плечами, не в силах что-то ей сказать. Да что тут скажешь? «Я решил убедиться, что тебе действительно на меня всё равно. Я приехал сказать, что не согласен выписываться по своей воле. Я приехал сказать, что ты…» Он не может выбрать слова и поэтому молчит. — Понятно, — говорит мать и продолжает как ни в чём не бывало: — Ты вовремя, сынок. Владик вот-вот подъедет с работы. Попьём чай вместе. Антон поджимает губы и снова подёргивает плечами. Меньше всего на свете он сейчас готов видеть Владика, но, похоже, у него просто нет выбора. Его поражает другое: мать стоит на пороге, преграждая вход, и ей даже в голову не приходит пригласить его в дом. О том, что она может поцеловать его, он даже не думает: в конце концов, это никогда не было у них принято. Он не хочет проверять, как долго это может затянуться, ему тут неуютно и дико, и он решается нарушить собственное молчание: — Я войду, мам? Она спохватывается: — Да-да, конечно, сынок, проходи. И он проходит. От короткого коридора, обшарпанных стен и маленькой кухоньки, куда он следует за матерью, у него точно такие же впечатления, как и от входной двери. Всё слишком игрушечное, и как будто из-за этого ненастоящее, хотя выученное до мельчайших подробностей: рисунок трещины на побеленном потолке, облупившаяся краска и даже кастрюля с яблоком на эмалированном боку, которая стоит на плите. Стекло в кривой раме кухонной двери мелко дребезжит, когда Антон наступает на неровный, древний паркет, и он невольно удивляется, почему его не снимут. Оно же может рухнуть в любой момент. — Будешь чай или кофе? — спрашивает мать. Она явно чувствует себя смущённой. Антон, если честно, тоже. Как может быть эта женщина одновременно ему такой родной и далёкой, почти ему незнакомой? — Пожалуйста, чай, — просит он вежливо. Мать ставит чайник на газ, шуршит по полкам и извлекает из шкафчика над плитой коробку самого дешёвого пакетированного чая и пакет сухарей. Антон не привередлив, ему на самом деле глубоко всё равно. Он неловко оглядывается, ища взглядом, куда бы он мог сесть, и находит одну из табуреток под столом. Мать садится напротив и складывает руки перед собой. — Ну как ты? — спрашивает она, и Антону становится смешно от этой имитации интереса к нему. Он почему-то уверен: если он сейчас скажет, что ему срочно нужно идти, встанет и выйдет из этой квартиры, она даже не расстроится. — Нормально, — отвечает он. И не удерживается, всё-таки припечатывает: — Было бы ещё лучше, если бы меня не выгоняли из единственного жилья. — Сынок, ты не понимаешь, — говорит мать, хватается за пластиковую кружку, стоящую на столе. Кружка выпадает из рук, катится, она её ловит и снова роняет уже на пол. — Ну не нужна эта квартира нам. Ты же всё равно здесь жить не будешь… Она поднимается, но уже не садится, вместо этого принимаясь ходить по кухне. — Владик говорит, что это невыгодно. У нас две квартиры, мы очень много денег на квартплату проматываем. Зачем? Видимо, у Шаста такое лицо, что она пугается и начинает тараторить: — А тебе мы поможем. Мы тебе часть дадим на магистратуру или на ипотеку, сам решишь, что тебе важнее… Будешь делать с этими деньгами всё, что захочешь. Антон горько думает о том, что тем, что он может получить от Владика, он сможет разве что подтереться. Он ещё тогда, до колледжа, любил покричать, что у Антона здесь нет ничего, и что он матери ноги должен целовать, что она его не выгнала к отцу. Его перекошенное лицо мелькало в проёме комнаты, потому что дверь, пока Антона отчитывали, закрывать было нельзя. И он следил за ним одними глазами, внутренне содрогаясь от крика и думая о том, что он предпримет, если Владик решит вдруг его поколотить. Но тот физически его никогда не трогал, хотя Шасту всегда казалось, что очень хотел. Впрочем, сейчас, конкретно в эту секунду, Антону глубоко похер на все эти деньги. Завтра он не окажется на улице? Ну и прекрасно, потом как-нибудь разберётся. Он сидит, смотрит на женщину, которая его родила, и ему мучительно больно просто от одной мысли, что ей всё равно. А ещё от того, что он явно мешает ей на этой крохотной кухне. Если бы ей не нужно было, чтобы он освободил её от лишних проблем, она в жизни его бы сюда не позвала, как не звала три года. — Мама, я не выпишусь, — наконец решается он, и словно в ответ на его слова в воздухе раздаётся бьющий по ушам визгливый писк чайника. Её глаза округляются. — Как не выпишешься? — спрашивает она. Кажется, на этот ответ она рассчитывает меньше всего. Боже, да он её почти шокирует, и она так и замирает возле плиты истуканом. — По своей воле не выпишусь, — говорит Антон, и у него появляется чёткое ощущение, что сейчас он заколачивает крышку собственного гроба. — Делайте что хотите. Чайник продолжает разрываться, и от его пронзительного, рыдающего свиста закладывает уши. Наконец-то мать отмирает и полотенцем снимает его с огня. — Сынок, тебе просто надо подумать, — говорит она торопливо. Смотреть на него она избегает, доставая с полок кружки. — Всё взвесить. Мы с Владиком предлагаем тебе очень хороший вариант… Не торопись, ладно? Она выглядит как умалишённая в своём упорстве. И Шаст невольно поражается, как она упрямо отказывается видеть, что делает и с собой, и с ним. — Я уже подумал, мама. Она задумчиво молчит, так и замершая с чайником в руке и с одной-единственной кружкой. Чай ему больше никто не предлагает, но у него и нет желания сейчас оставаться на этой кухне и пить его, делая вид, что всё в абсолютном порядке. Антон гадает, хватит ли ей наглости выгнать его прямо сейчас. Способна ли она… кажется, всё-таки нет. Самое лучшее, что он может сделать сейчас, это выйти из этой квартиры, взять обратный билет и тут же уехать. Или, в крайнем случае, пойти в гостиницу и дать себе немного времени подумать, что делать дальше. Ну, Антону и хочется, и не хочется отсюда уходить. Ему кажется, если он выйдет — значит, он проиграл. Абсолютно и навсегда. — Я могу остаться у тебя? — спрашивает он тихо. Мать очухивается и отставляет чайник. — Конечно, сынок, оставайся, — говорит она. — Нам правда нужно очень хорошо подумать. Он знает, что она на самом деле имеет в виду. Она имеет в виду: «Почувствуй, что тебе эта квартира не нужна, и согласись с моими условиями». Последний раз, когда он приезжал сюда в гости, он был полон надежд. Сейчас у него нет никаких шансов на то, что эти надежды оправдаются. Но он всё равно говорит: — Спасибо, мама.

***

В комнате, которая когда-то принадлежала ему, теперь нет ничего знакомого. Ну разве что старая продавленная кушетка, задвинутая в дальний угол. Ни постеров, ни школьного стола, ни шкафа с его вещами. Вместо этого он видит комод, который раньше стоял в маминой комнате, и пузатый телевизор лохматых времён. Даже шторы другие. Антон подходит к кушетке и бросает на неё сумку. Он не знает, зачем он остался и что ему тут делать. В этой комнате он чувствует себя запертым, закрытым навечно. Успокаивает только одна мысль, за которую он хватается, как утопающий за соломинку: он может выйти отсюда в любую секунду. Он садится на кушетку, и та тут же продавливается под его весом, издавая ржавый полувздох. Под покрывалом голые пружины, даже матраса нет, и они больно впиваются в бёдра. Кое-что вспомнив, Антон разворачивается к стене с пожелтевшими обоями и откидывает кусочек покрывала, открывая возле кровати ворох мелких записей и рисунков, начирканных прямо на обоях шариковой ручкой: смешной морячок с курительной трубкой, надпись печатными буквами «Алина космос», немного непропорциональный Человек-паук и множество других мелких почеркушек. Антон дотрагивается до этих детских надписей нежно, кончиками пальцев, словно они могут куда-то исчезнуть. Его греет мысль о том, что что-то всё-таки ещё осталось от него в этой квартире. Как будто бы это является единственным подтверждением, что он в принципе тут существовал. Спал, делал уроки, писал на стенах. Антон с усталостью проводит ладонями по лицу. Господи, как он вообще до этого всего дошёл? Он ложится на кушетку, чувствуя, как она сильнее прогибается под его весом. Свет он не включает. В комнате сумрачно — окна плотно зашторены. Антон лежит и смотрит, как ползут по стенам тени. Постепенно смеркается, темнота размывает границы телевизора и комода. Шасту кажется, что мир словно сделал оборот вокруг своей оси, что-то случилось и его отбросило на тысячи часов назад. Он только что закончил делать уроки и лёг спать. И не было ещё ни колледжа, ни универа, ни Арса… На кухне за стенкой привычно чем-то гремит мама. Живот сводит от голода, и Антон с тоской вспоминает оставшиеся на столе сухари. Ему что-то нужно, чтобы вернуться в реальность, что-то из его настоящей жизни. Поэтому он запускает руку в карман и тащит из него телефон. Он вспыхивает в сумраке, слепит. На экране светится одно пропущенное сообщение от неизвестного номера, три сообщения от Насти и одно от Арсения. Антон заходит в Телеграм. Настя не пишет ничего особенно содержательного: 16:47 «Антоша привет)) Я поговорила с Катей, она поможет нам с курсовой, представляешь?» 16:48 Стикер с радостным котом 17:01 «Ответь плиз, как сможешь, я скучаю))» Надо ей и правда что-то ответить, но на это нет совершенно никаких сил, так что Антон отправляет ей стикер с большим пальцем и надеется, что это удовлетворит её хотя бы на пару часов. И открывает сообщение Арса. Оно простое, лаконичное, и от него становится очень тепло где-то внутри. «Антон, позвони, как сможешь, хочу тебя услышать». Арсений знает, куда поехал Антон, и то, что он решил ему написать сейчас, очень важно. Арсений будто бы говорит Антону: «Ты не один». И это ощущение настолько осязаемое, что Антону на секунду кажется, что и в комнате он тоже не один. Перенабрать хочется тут же, но он удерживается. Не из этого дома ему звонить Арсению. На секунду он даже забывает, где находится — губы так и пытаются растянуться в глупой улыбке. И вдруг приходит мысль: а может быть, это он всё усложняет? Шаст ведь тоже не очень хороший сын. Его дома три года не было, а он мать даже не обнял. Лежит тут один в темноте, слушает, как она на кухне хлопочет. Он думает: надо просто встать, выйти к ней и схватить её в охапку. Она же мама. Это просто какая-то ошибка, её переклинило. Блядь, да они же прямо на этой кухне поделки делали вместе: одуванчики бумажные, домики эти… Антон, подчинённый этой болезненной идее, встаёт, хватаясь за железное изголовье кровати. Ему бы только добраться до кухни, до мамы… Хлопает входная дверь. Приехал мамин Владик.

***

Антона подпрыгивает на месте. Он садится обратно на кровать и внимательно прислушивается к происходящему в коридоре. Это так странно — слышать в их маленькой квартирке мужской бас… За те десять лет, что мать с встречается со своим Владиком, он так и не привык. Шум прокатывается по коридору и останавливается на кухне. Шастун слышит их голоса: повышенный Владика, чем-то явно недовольный, и тихий, почти просящий голос матери. Мама его уговаривает, и Антон хоть и напрягает слух изо всех сил, но слышит лишь какие-то отдельные обрывки. — Он всего на одну ночь. И что, ему в гостиницу идти ночевать, при живой матери?.. Антон не дурак и два плюс два складывает очень быстро. Его тут не ждут и не ждали, и делать ему в этой квартире больше нечего. Он вскакивает, хватается за лямку сумки, накидывает её на плечо. Последним взглядом окидывает комнату, которая уже давным-давно ему не принадлежит, и выходит в коридор. Входная дверь прямо напротив, ничего не стоит дойти до неё. Антон делает эти два шага и останавливается, потому что голос Владика вдруг требовательно спрашивает: — Так что он сказал, он выпишется? Антон так и не нажимает на ручку входной двери, вместо этого он разворачивается и шагает на кухню. Он не знает зачем. Просто почему-то не может иначе. — А вот и наш герой, — говорит Владик и ухмыляется, стоит ему появиться. — Что, жадность фраера сгубила? Не можешь матери помочь? Он сидит за кухонным столом и держит в руке ложку, трапезничает. Голос у него нахальный и жёсткий, такой, словно он уже давно чувствует себя хозяином положения. Властелином. Главой семьи. Но не его голос и не то, что он говорит, взбешивает Антона. Он видит, откуда Владик ест. Простую глубокую тарелку с голубой каймой, такую же старую, как весь этот дом. Сбоку на ней нарисован петушок с красным хохолком, и Антон прекрасно знает, что на дне этой тарелки — ещё одна картинка: этот же петушок вместе с рыжей курочкой. В эту тарелку когда-то давным-давно наливала ему суп бабушка, приговаривая: «Кушай хорошо, Антоша, всё скушаешь — увидишь, как петушок с курочкой женятся». Антон видел эту картинку тысячу раз, но всё равно всегда доедал. Это его тарелка. А Владик сидит как ни в чём не бывало, смотрит на Антона своими чёрными наглыми глазами, и жрёт, хлюпая, из этой самой тарелки. И тут у Антона рвёт крышу. — Какая же ты мразь! — цедит он сквозь зубы. Мать испуганно охает. Владик перестаёт ухмыляться и весь багровеет. — Что ты сказал, щенок? — сипит он. — То, что ты последняя мразь, — повторяет Антон и знает, что повторит снова, если понадобится. Владик — Антон даже мысленно не может назвать его Владимиром — встаёт. И Антон вдруг замечает, что этот мудак не достаёт ему даже до подбородка. Так странно, что раньше он вызывал у него такой леденящий страх. Теперь Антон не боится. В нём растёт абсурдная уверенность в том, что он не уйдёт отсюда без этой тарелки. Он не знает зачем и почему, знает только, что она очень ему нужна. — Послушай сюда, щенок, — шипит Владик, и теперь он весь краснющий, даже кончики ушей алеют беззубой яростью. — Ты всё равно отсюда вылетишь, усёк? По-хорошему или по-плохому. Не выпишешься сам, тебя выпишут через суд! — Владик, зачем ты, что ты говоришь?.. — шепчет где-то сбоку мама, но Антон её почти не слышит. На глаза ему падает пелена. — Подавитесь, — коротко отвечает Антон и бьёт Владика наотмашь основанием ладони в висок. Опыт, когда ему приходилось защищать себя самому и драться на улицах, не проходит даром. Владик смешно взмахивает руками и падает спиной на стол. Стол с грохотом валится на бок, аккомпанируя отборному мату Владика. В дальний угол отлетает нож, по полу в беспорядке рассыпаются зубочистки. Но особенно отчётливо Антон слышит звон разбивающейся тарелки. Перед ним возникает мать, растерянная, просящая, умоляющая… Защищающая сейчас не его. — Антон, Антошенька, пожалуйста, уходи, — молит она, упираясь ладонями ему в грудь. И Антон думает, что она впервые за этот вечер его касается. — Не надо, Антон… Лишь один Господь Бог знает, насколько ему сейчас сложно отступить. В нём всё ещё столько ярости и бессилия, что переливается через край. Ему нужно это на кого-то обрушить, всё это злое рыдание, но он не знает на кого. Только не на неё. И он выскакивает в коридор, машинально схватившись за ручку кухонной двери, захлопывает её за собой. И чувствует, как за спиной осыпается стеклянная вставка. Всё превращается в адскую мешанину звуков и запахов, и Антон никак не может понять, что происходит. В нос ударяет резкий запах железа, и по правой руке течёт что-то горячее, мокрое. Под ногами хрустят стеклянные осколки. Он поворачивается, как-то отстраненно удивляясь, что может теперь видеть сквозь дверь и маму, и Владика, как в какой-то беззвучной пантомиме. Кадры сменяют друг друга так, будто кто-то ножницами вырезал куски из плёнки, криво соединив ленту обратно.

***

Вот Антон сидит на табуретке, вытянув вперёд правую руку, а на полу почему-то сплошные рыже-красные разводы. Владика уже рядом нет, а мама стягивает ему запястье жёстким тугим бинтом.

***

Кадр меняется, и вот он уже стоит на коленях на жёстком холодном кафеле, поскальзывается, размазывая кровь и суп и собирая по полу осколки тарелки. Он никак не может найти один, и мама отодвигает перевёрнутый стол, чтобы он быстрее его достал.

***

Кадр меняется снова, и Антон находит себя стоящим на улице. В спину ему тёмными провалами глазниц смотрит дом, который когда-то был его. В левой руке у него по-прежнему висит сумка, и Антон запоздало вспоминает, что мама сунула её ему, когда он вываливался на лестничную площадку. Правое запястье тянет, и Антон подносит его к глазам, силясь рассмотреть руку в сумраке. Бинт тёмный от крови.

***

Антон идёт по улице и не чувствует ничего, словно внутри перещёлкнули выключателем, разом вырубив все чувства. Ему спокойно, но спокойствие какое-то мёртвое, неповоротливое и пустое. Всё, что делает Антон, он делает машинально, всего лишь из одного понимания, что это надо сделать: дойти до круглосуточного травмпункта, дорогу к которому он когда-то выучил наизусть. Работает ли он ещё? Наверное. Машинально находит вход — травмпункт есть, но теперь заходить с другого торца. Машинально садится в очередь и терпеливо ждёт, капая на пол своей кровью. Машинально заходит в кабинет и подставляет руку. Он не чувствует ничего, когда пожилая медсестра, охая, начинает разматывать бинт, и ничего не чувствует, когда она берёт иглу и начинает стягивать нитками края пореза. Он наблюдает за её действиями с отстраненным любопытством ребёнка, подпаливающего крылья жуку, и успевает заметить и рваные края, успевшие уже воспалиться, и собственное красно-розовое нутро. В кармане вибрирует телефон, и Антон тащит его, зажимая кнопку блокировки и обрывая вибрацию. Телефон тут же вибрирует снова. Антон скользит по нему равнодушным взглядом. 17:58 Настя прислала фото. 17:58 Настя: Антошенька, я скучаю. 18:00 Настя: :( И чуть ниже: «1 пропущенный от Арсений Сергеевич». Антон откладывает телефон и тут же хватается за него снова. Всё-таки нужно перезвонить. Арсений снимает трубку моментально. — Алло, Антон? — от его голоса в трубке сердце пропускает удар. — Арсений, это я, — говорит он так, как будто у того не определился номер. Антон косится на медсестру и со вздохом выносит вердикт: — Без глупостей не получилось. — Что произошло? — голос на том конце спокоен и сосредоточен, и Шаст невольно опирается на это спокойствие. — Рассказывать долго, — отвечает он. Да он и не знает, как рассказывать, всё произошедшее проносится перед глазами рваными отрывками. — Я, наверное, сейчас билет куплю и поеду обратно. Медсестра заканчивает обрабатывать руку и начинает мотать новый бинт. Его белоснежная чистота выглядит инородно на забуревшей от крови руке. — Понял. Напиши, на какой поезд сядешь, я тебя встречу. Антон думает о том, что нужно отказаться — он же не маленький мальчик, чтобы его встречать. Сам доберётся до общаги на метро, каких-то пару станций. Но у него совсем нет сил — ни доказывать что-то, ни спорить, ни ехать на метро. — Хорошо. Спасибо, Арсений.