Уйти нельзя остаться

Он добирается и, рухнув на сиденье в зале ожидания, через телефон покупает себе билет. И сидит, сидит, не ждёт даже, а просто существует всё то время, пока ждёт посадки на поезд. Какая-то женщина отводит от него дочку подальше, бормочет ей на ухо что-то про дядю, к которому лучше не садиться, и Антон наконец-то замечает свои изгвазданные штаны. Вот, оказывается, почему его в травмпункте пропустили без очереди. Шаст провожает женщину с дочкой взглядом и хмыкает — он и сам бы от себя убежал, если бы мог. В сумке наверняка есть сменные штаны, но это сейчас Шасту безразлично. Всё, что ему хочется, это добраться до своего места в поезде и лечь. По билету отправление в 00:12, так что в 23:30 Антон уже стоит на перроне и ждёт, когда прибудет поезд. Он вкатывается в вагон, находит своё место и закидывает на него сумку. Бельё он не берёт, раскатывает только голый матрас, предчувствуя, как на него за это будет ругаться проводница, и взбирается на свою полку. Безумно хочется спать. Антон подтаскивает сумку к голове, укладывается на неё и поворачивается спиной к вагону. В голове мелькает смешная и тупая по своей сути мысль: «Вот сейчас я проснусь, и ничего этого не было. И звонка матери из Воронежа тоже не было, я в общаге, я жду форум, я думаю про Арсения Сергеевича и про то, как он меня обнимал. И тарелка не разбита, и рука не порезана. Глупости». Антон спит неспокойно, пребывает в странном забытье между сном и явью. Но проснуться он не может тоже, у него нет сил. Видимо, стресс даёт о себе знать. Несколько раз он подрывается от необъяснимой, сжирающей его тревоги. Есть ощущение чего-то сломанного, того, что он теперь никогда не сможет починить, как бы ни старался. И что сломал это именно он, именно сейчас. Совсем, навсегда. Часа в два он стаскивает непослушное тело вниз и идёт в туалет. И там долго стоит перед зеркалом, рассматривая себя, помятого, отёкшего, одутловатого. Кажется, что он старше, чем был, лет на десять. Плещет себе в лицо холодной водой и всё смотрит, смотрит на себя. — Ты классный парень, Шастун, — повторяет он себе, как когда-то в общаге. Но теперь эти слова ещё меньше подходят к тому, что он видит в зеркале. — Ну и дебил же ты, — исправляется он и чувствует, насколько больше на это отзывается внутри. Шаст идёт по длинному коридору к проводнице. От потери крови его мутит, и кружится голова; ему точно нужно что-то съесть или попить, поэтому он покупает у неё протеиновый батончик и чашку приторно-сладкого крепкого чая. Пьёт прямо тут же, не отходя от бойлера с горячей водой, обжигая горло, и смотрит на проносящиеся мимо в окне просторы. Что-то есть в этом. Необъяснимо прекрасное и необъяснимо болезненное. Внезапно ему ужасно сильно хочется рисовать. Эти вытянутые луга, покосившиеся домики, подсвеченные редкими рыжими фонарями. И это — первое живое чувство, которое он испытывает с тех пор, как вышел от матери. Но рисовать ему нечем, и Антон возвращается на своё место, тяжело взгромождается на полку и снова спит, на этот раз он уже не просыпается до самого утра. Грузная проводница начинает ходить по коридору и кричать, что скоро Москва — конечный пункт назначения. Наверху вспыхивает свет, который не так-то и нужен летом. На телефоне тускло светится 7:00. Но Антон просыпается чуть раньше, чем его поднимают, потому что его сильно знобит. Люди просыпаются тоже, рассаживаются вокруг столиков. Кто-то заказывает у проводницы чай, кто-то кофе, кто-то достаёт варёные яйца и ими неприятно пахнет на весь вагон. Антон лежит и ждёт, когда всё это закончится, когда он наконец сможет слезть и выйти. Впервые за долгое время он осознаёт, насколько сильно устал. Он устал не только этой ночью и не только прошлой. Кажется, что эта усталость копилась в нём с тех пор, как позвонила мама. Копилась, копилась и только сейчас нашла выход. Наконец поезд останавливается, и он может его покинуть. Московский воздух кажется ему холодным после Воронежа, и он плотнее запахивает ветровку, кутаясь в неё. Руку дёргает, и Антон прикрывает глаза, представляя, как теперь долго и нудно она будет заживать. Но даже не это волнует его больше всего. Антон запускает руку в сумку, нашаривает там края разбитой тарелки. И от неровных сколов под пальцами внутри пронзительно сжимается. Но на драму времени нет, и он идёт вперёд, ища глазами Арсения. Арсений обещал его встретить, и он вряд ли будет врать. Арс не встречает его у поезда, Антон видит его только в самом конце путей, всё такого же спокойного и собранного, каким он звучал в трубке. Антон идёт к нему навстречу и останавливается напротив. Арсений выглядит великолепно в своей модной вязаной кофте, застёгнутой до горла, с небесно-голубыми, глубокими, как само мироздание, глазами. Шаст невольно думает, что всё это было глупостью, что нельзя было соглашаться, что надо было ехать в общагу. Он вспоминает отражение в зеркале, чувствует себя очень грязным. Жалким, с этой своей перебинтованной рукой и испачканными штанами. Какой-то непропорционально длинный и потому заметный, весь неловкий и нелепый. Меньше всего он хочет, чтобы Арсений его сейчас таким видел. Арс смотрит на него какое-то время, и Антон отчётливо видит в его глазах испуг. Но он не высказывает вслух своих чувств, только спрашивает коротко, кивая на руку и на штаны: — В больницу? На подробный ответ нет никаких сил: — Не нужно, всё в порядке. Человек напротив смотрит на него грустными глазами, а потом протягивает руку и берёт сумку. Второй рукой он мягко хватает Антона за предплечье и тянет за собой, и от этого аккуратного прикосновения внутри разливается что-то невообразимо тёплое. — Пойдём, — говорит Арсений, — машина на стоянке. Антон идёт за ним, покорный, весь отдавшийся на его добрую волю. Его автомобиль Шаст примечает сразу, и он кажется ему необычайно родным. Лучшая машина в мире. Он садится вперёд, молча пристёгивается. Арсений кидает его сумку на заднее сиденье и садится с другой стороны. Заводит авто. Он ничего не спрашивает, ничего не говорит, не комментирует внешний вид Антона. От этого становится одновременно и тревожно, и спокойно, и благодарно. Они медленно трогаются с места. — Спасибо, что встретил, — говорит Антон, это первое, что он по своей инициативе произносит вслух с тех пор, как сошёл с поезда. — Я этого хотел, — говорит Арсений просто, и они снова молча едут дальше по утренней, загруженной Москве. Стоят в пробке, выезжают из неё и снова встают в пробку. И только когда они проезжают очередной поворот, Антон вдруг понимает, что они едут куда-то не туда. — Общага же в другой стороне? — спрашивает он недоуменно. — Мы ко мне на дачу, — отвечает Арс. — Зачем? — Я думаю, тебе нужно отдохнуть. Антон не понимает. Ему действительно хочется отдохнуть, ему хочется лечь и выспаться, но ведь это можно сделать и в общаге. Зачем куда-то ехать? Но сопротивляться он не может. — Я подумал, что тебе будет полезно сменить обстановку, — всё-таки нисходит до пояснений Арсений, выруливая на шоссе. — Да и мне тоже в городе делать нечего. Антон кивает, и они снова едут молча. Они едут и едут, один раз останавливаясь, чтобы заправиться и купить попить. Антон убаюкивается, укачивается ритмом этой быстрой езды, в которой он ничего не решает, а просто плывёт по течению. А потом Арсений вдруг начинает говорить про какую-то ерунду: про свои преподавательские дела, про то, что ему предложили преподавать семестр в Питере, но он отказался, про студентов, которые никак не могут досдать долги. Про то, что он договорился с преподавателем эстетики, чтобы Антон пересдал курсовую в начале сентября. Про Максима, который наконец-то всё сдал, и что для этого нужно было постоять у него над душой. Что все они одинаковые, эти студенты, и что Антон точно такой же, и что Арсений не слезет с него, пока он не досдаст все долги. Про то, что на дачу он недавно купил самовар, и они будут пить самый вкусный на свете чай. Про то, что в Музеоне открывается новая выставка, про которую он писал, и на неё обязательно нужно будет сходить. Сначала его спокойный голос раздражает, действует на нервы, израненные и изрезанные. Но чем дольше говорит Арсений, тем больше отпускает Антона. Шаг за шагом, словно возвращает его из того сюра, что он пережил, в эту простую и нелепую бытовуху, в его каждодневный быт. Шаст сам не замечает, как через какое-то время начинает отвечать, что-то спрашивать, уточнять, и однажды даже смеётся, закрывая рот перебинтованным запястьем. Они снова останавливаются, и Арсений покупает им чебуреки с сыром. Антон жадно ест, осознавая вдруг, что он голоден, и последний раз он ел… в Москве. Это так абсурдно — поехать к матери и вернуться через сутки абсолютно голодным, с осколками разбитой тарелки. Это смешно. Антон не выдерживает и начинает ржать, сжимая в руках пропитанный маслом бумажный пакет из-под чебурека. Смех накатывает неровными волнами, и он не может справиться с ним, давясь едой. Он замечает недоумевающий, испуганный взгляд Арсения, и ему становится ещё смешнее от того, что тот оказался так втянут в эту нелепую историю. И тут Арс шагает к нему и крепко обнимает. Антону кажется, что масляный пакет испачкает красивущую кофту Арсения, и это неловко — так, прямо на заправке, так что он пытается отстраниться, но Арсений держит его крепко и гасит рвущиеся из горла толчки смеха своим телом. Антон сдаётся, крепко обнимая его в ответ. Арсений пахнет чем-то особенным, домашним. Антон хватается за него, как утопающий за соломинку. Смех сам собой перерастает в полузадушенный всхлип, куда-то в изгиб его шеи. Внутри ослабевает натянутая до предела струна. Теперь его отпускает ещё больше, и Шаст успевает задремать, пока они едут. Он просыпается только тогда, когда машина начинает замедляться перед шлагбаумом. — Частный сектор? — Да, стал недавно. Раньше был просто посёлок, — отвечает Арс, выруливая на просёлочную дорогу. — Моя мать купила дом здесь в начале двухтысячных. Антон осознаёт, что почти ничего не знает о семье Арсения, кроме того, что Максим его племянник. Странно, что ему до сих пор не приходило в голову спросить. — Сейчас её уже нет, так что мы делим этот дом с сестрой. Вокруг необычайно тихо и зелено. Сделав ещё два поворота, Арсений паркует машину у высокого деревянного забора. Над забором виден дом, обложенный белым кирпичом. Он выглядит небольшим и очень простым, но сразу вызывает у Антона симпатию. — Она сейчас работает без выходных, так что можешь не переживать. Через пару дней приедет Максим, нажарим шашлыков. А пока мы только вдвоём. — Понял. На территории чувствуется присутствие женской руки: перед домом аккуратные клумбы с бордовыми бархотками, чуть поодаль стоит смешная статуя ёжика с грибочком на спине и расписной гномик, на окнах — красивые ажурные занавески в мелкий цветок. Арсений проводит ему небольшую экскурсию по территории. Дача у них не роскошная, самая обычная, все удобства на улице, как в деревне: туалет, душ, баня с маленькой уютной верандой, чуть покосившаяся от времени. Антон просовывает туда любопытную голову: внутри широкая лавка, врезанный в стену стол, три ведра — два железных и одно пластмассовое. И печка. — Вечером затопим, — обещает Арс, — надо же тебя отмывать. Антон представляет, как Арсений будет его мыть в этой бане, и алеет ушами. Широкая лавка, ивовый куст, растущий прямо рядом с баней, необходимость раздеваться навевают ему совсем другие ассоциации. Нет, об этом лучше сейчас не думать. Дом и правда такой же маленький, как показался сначала: две комнатки на нижнем этаже и две на втором, одна из которых принадлежит Максиму… Крохотная кухонька с газовой плитой. В большой комнате — две масляные картины, нарисованные, видимо, Арсением. Одна из них изображает закат в берёзовой роще: тонкие белые деревца, пропускающие малиново-розовый свет, — а на другой рыжая кошка, свернувшаяся на пороге. Порог Антон узнаёт — это же прямо тут, рядом. Всё это навевает ощущение спокойствия дома, но не такого, как в Воронеже, а другого, простого и понятного бабушкиного дома. Кажется, что так и выглядела их квартира до тех пор, пока она не умерла. — А сейчас я тебе покажу кое-что особенное, — говорит Арсений заговорщически и снова вытаскивает Антона во двор. — Всю жизнь мечтал похвастаться, но было некому. Что-то в нём меняется, он становится похож на маленького игривого щенка, который пытается вовлечь в игру. Арсений тянет Антона за собой и чуть не подпрыгивает, забегая вперёд к сараю. Возвращается снова, пока Антон идёт, чеканя шаг по идеально ровному зелёному газону. На дверях сарая висит замок, и Арсений открывает его ключом, который достаёт из своего кармана. — Только у меня есть, — говорит он хвастливо, — я второй даже Максиму не даю. Антон заходит за ним следом и замирает, поражённый. Это просто сарай с побелёнными стенами, с кривыми обшарпанными полами, на которых уже облупилась коричневая краска, и пахнет здесь сыростью и глиной. Но Антон всё равно впечатлён: он оказывается в настоящей мастерской художника. Помещение маленькое, но всюду, куда ни кинь взгляд, по стенам стоят маленькие произведения искусства, вылепленные бережной и явно очень старательной рукой. Тут царствует беспорядок и хаос: всюду валяются какие-то железки, куски застывшей глины, пластик, собранные автомобильные покрышки и прочая ерунда. Чуть поодаль, в дальнем углу, стоит гончарный круг. И скульптуры. Они тоже здесь есть. Длиннохвостый японский змей, обвивающий фигуру девушки без лица, покрытый золотисто-серебряной краской. Белоснежные маки, которые Антон угадывает лишь по форме с сердцевинами из фарфоровых, крошечных лиц. Стилизованная скульптура солнца с длинными витиеватыми лучами, в которых Антону видится что-то кельтское. И ещё, и ещё… — Ты ещё и лепишь, — улыбается Антон. Арсений выглядит по-настоящему счастливым, настолько, что Антон даже завидует ему немножко. Самым краешком души. — Немного леплю, немного рисую, немного клею, сам видишь. — Это очень красиво, — говорит Антон искренне. Не из желания как-то польстить или сделать приятно, а действительно, он видит и чувствует. Это правда очень красиво. — Спасибо, — тихо отвечает Арсений. Антон смотрит на него, на его улыбку, на то, что Арсений сотворил своими руками, и у него в голове щёлкает так, словно он только что нашёл решение головоломки, которая долго не давала ему покоя. Всё ведь так просто. — Арс, я сейчас, — выпаливает он и выбегает из сарая. Кидается в машину, открывает заднюю дверь, находя, нашаривая руками свою забытую там сумку. Но интересует его не сумка, а то, что он запихнул в боковой карман: осколки его тарелки. Он собирает их в горсть, торопливо, не боясь порезаться, словно он может куда-то опоздать. Отгибает край футболки, ссыпает их туда и бежит обратно, прикрывая ладонями так, словно несёт самое дорогое. Он понимает, что это глупо, но он не может вести себя по-другому. Арсений стоит точно там же, где он его оставил, недоуменный. Антон останавливается перед столом и начинает выкладывать на него свои сокровища: треугольный осколок, квадратный, с неровным краем, с голубой каймой, головку от петушка, лапку от курочки. Большой полукруглый ободок — их явно не хватает, их явно мало. Но даже этого уже достаточно. — Арсений, — просит Антон, оборачиваясь к нему. — Пожалуйста, сделай из этого что-то красивое. Я очень тебя прошу. Арс медленно подходит к нему и смотрит на то, что он принёс. Антону неловко: это всё грязное, в супе, в крови, в засохших потёках, переломанное — сплошной мусор. Но, кажется, тот понимает всё правильно. — Хорошо, Антон, — говорит он. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Он совсем рядом, так что Антон чувствует боком его тепло, и он бережно касается осколков, двигает их пальцами, подбирая один под другой. И, кажется, его не смущает ни грязь, ни то, что осколков не хватает. На талию Антону ложится его вторая рука, так, чтобы он, видимо, не убежал. Шастун чувствует себя окружённым: впереди стол, сбоку преподаватель, с другого он его придерживает. И его совсем не удивляет тихий, последовавший за этим вопрос: — Антон… Что произошло в Воронеже?