Уйти нельзя остаться

Арсению кажется, что он медленно сходит с ума. Всё то время, что проходит от звонка до того, как он приезжает на перрон встречать Антона, он перебирает в голове множество вариантов, какую глупость тот мог совершить. Ему едва удаётся удержаться и не перезвонить, чтобы спросить. Но он всё-таки сдерживается — вряд ли он поможет Антону своими расспросами. Происходящее его пугает. Его пугает всё: спонтанное решение Антона ехать, этот вечерний звонок, его пугает то, каким он видит Антона, когда тот выходит из поезда. То, что Антон не в порядке, видно издалека. И на этот раз совсем не нужно быть влюблённым в него, чтобы это понять. Штаны у него все в забуревших разводах крови, особенно на коленках, и она так отчётливо видна на светлых штанах, что её ни с чем не перепутаешь. И сам Шастун весь какой-то встопорщенный, мятый. Не просто спросонья после ночного переезда, а такой, как будто бы его где-то поваляли. Не самая чистая куртка… И перебинтованная правая рука. Антон прячет её в рукаве ветровки, но бесполезно, Арсений видит всё равно. Именно эта перебинтованная рука и пугает его больше всего. Больше пустого взгляда, больше грязных штанов. В голове у него звучит отчётливое: «Представляете, Арсений Сергеевич, я когда-нибудь вот так утону, и никто не заметит». Арсению приходится собрать все свои внутренние силы, чтобы не броситься к Антону навстречу, не показать ему свой испуг, не посыпаться. Среди них хоть кто-то один должен быть стабильным и взрослым, и сейчас это его ответственность. Потому что он старше, он преподаватель… Потому что это не он ездил к матери, которая от него отказалась, в конце концов. Когда он забирает у Антона сумку с вещами (в голове мелькает: это в каком он был состоянии, если не догадался переодеть штаны?), решение приходит моментально — он хочет его отсюда забрать. Из Москвы, из его общаги, в которой Антон будет один. С собой, на дачу. Шаст неразговорчив и тих, и это очень на него не похоже. Арсений всё никак не может взять в толк: он просто устал или тут что-то другое? Антон ужасно пугает его на остановке, когда вдруг начинает хохотать, и пугает тем, с каким отчаянием впивается в него пальцами, аж до боли, до синяков, когда Арсений прижимает его к себе. И только дома, когда они оказываются на маленькой, но такой родной даче, и Антон потихоньку включается в жизнь, Арсению перестаёт быть так страшно. Настолько, что он, прижимая его к столу и утыкаясь лицом в его плечо, ставшее уже таким родным, наконец-то решается спросить вслух: — Антон, что произошло в Воронеже? Антон медлит, и Арсений терпеливо ждёт, касаясь осколков на столе с такой нежностью, как будто бы это кусочки самого Антоши. Почти сразу он понимает, что это не просто хаотичные обломки — если их правильно подвинуть, получится картинка. И он их двигает, один за другим. Он может стоять так очень долго и ждать очень долго. — Я сделал глупость, — наконец говорит Антон. — Не надо было мне ехать, ты был прав. Или надо было уезжать сразу, как только понял, что мне не рады. На этом осколке хвостик из перьев, на этом гребешок… Арсений оставляет их в покое — он ещё успеет рассмотреть. Вместо этого, так же легко, почти не касаясь, дотрагивается до бинта на запястье Антона. Немой вопрос Антон понимает правильно: — Нет, это не меня… Случайность. Он вдруг разворачивается внутри Арсеньевых рук, так, что тому приходится их разжать, и становится прямо напротив. Смотрит серьёзно и долго. — Я её хахалю всёк. Мать стала просить меня уйти, и я психанул, вышел в коридор и захлопнул за собой кухонную дверь. А там была стеклянная вставка… Арсению не нужно представлять, что было дальше: результат он видит прямо перед собой. — Сильно? — спрашивает он. — Пришлось шить, — отвечает Шаст. И у Арсения действительно отлегает от сердца. Очевидно, что за эти сутки Антон пережил ад. Но он оттуда выбрался. Он сумел позвонить, он приехал, он в конце концов был в травмпункте — а значит, он не собирается умирать. Антон совершенно, абсолютно точно собирается жить. И Арсений просит, в точности, как это делал Антон в той лекционной, когда Арс влюбился в него во второй раз: — Я могу тебя обнять? И Антон улыбается ему своей грустной, но такой живой улыбкой: — Да, Арс. Обними меня, пожалуйста.

***

Антона хочется нежить, заботиться о нём. На самом деле этого хочется всегда, но именно сейчас особенно остро. То, что чувствует Арсений, не имеет ничего общего с жалостью или с попыткой спасти, вылечить. Оно другое. Просто в нём сейчас столько нежности, что она заполняет его всего, переливается через край. Антона хочется рисовать, писать про него книги или делать что-нибудь ещё. Например, жарить ему картошку на газу, стоя на крошечной кухне, пока сам Антон дремлет полулёжа на кухонном диванчике. Ему явно неудобно, но когда Арсений предлагает ему перебраться на нормальную кровать, тот только отмахивается. Он хочет тут, рядом. Арсений тоже хочет, чтобы он был рядом, поэтому приносит ему покрывало, а потом возвращается к плите. Антон говорит, что хочет просто картошку и ничего больше. С луком, на сале, если можно. Можно. Конечно, это можно. И можно было бы, даже если бы дома не оказалось картошки и пришлось бы за ней идти в магазин. И компот тоже можно, и свежий лук с грядки сестры — ничего, переживёт. Арсений приносит скатерть, двигает стол, достаёт тарелки — и ни о чём больше не спрашивает у Антона. Тот рассказывает ему сам. — Самая моя любимая еда была у бабушки, — говорит Антон, когда Арсений наваливает ему полную тарелку картошки. — На изыски особенно денег не было, и она всегда жарила именно так. — Давно она умерла? — спрашивает Арсений. Антон берёт вилку, пожимает плечами: — Мне было лет восемь или девять, и я этого не помню. Забавно, да? Её помню, что было до — помню. И после тоже. А вот этого — в упор нет. Арсению не кажется это забавным, но он этого не говорит вслух. Говорит другое: — А мне было тринадцать, когда умер дед. Просто однажды заснул и не проснулся. Он тоже любил такую картошку. Это такая странная тема для разговоров за едой — смерть. Но, кажется, она устраивает их обоих. Есть ли на свете лучший способ почувствовать жизнь? Антон рассказывает, помахивая вилкой с наколотым на неё салом: — …А когда я не хотел надевать колготки, то есть всегда, она начинала гонять меня полотенцем, и я лез под стол… Еда необыкновенно вкусная.

***

Арсений растапливает баню, колет дрова, разжигает печку. Странно это, конечно, - столько лет сюда уже ездят, могли бы и сделать нормальный санузел. В доме газ есть, вода есть, никому просто не хотелось этим заниматься. Приезжают ведь даже не на каждые выходные. Сейчас это даже на руку: хочется немного настоящего — настоящего пламени, настоящего запаха дров, настоящей бани. Жизнь тоже какая-то совсем настоящая: устало наблюдающий за ним Антон, стоящий поодаль, со своим вечно рыжим огоньком сигареты, настоящий Арсений, сжимающий и разжимающий кисти, чтобы прогнать боль от топора, и тишина вокруг тоже упоительная и настоящая. — Тебе есть во что переодеться? — спрашивает его Арсений, когда всё готово. Антон пожимает плечами. — Я что-то кидал в сумку, не знаю, не помню. Штаны, может, с футболкой есть, полотенца нет точно. «Ну да, он же к маме ехал», — думает Арсений. — Я тебе сейчас всё принесу. У меня мочалка есть, щётка новая… Антон снова пожимает плечами, и Арсений несёт всё, что только может найти дома. Он заходит в баню вместе с Антоном, встаёт за его спиной. — Мылся когда-нибудь в бане? Знаешь механизм? — Арсений начинает показывать. — Вот этот краник льёт горячую воду в бочке, холодная — в ведре. Я тебе тут одно ведро уже налил, как понадобится, наберёшь снова. Понял? Антон отвечает «да» и снимает полное ведро с лавки левой рукой. Арсений замечает это сразу, потому что помнит, что Антон правша. Правая рука у него крепко замотана бинтом. Ох, чёрт. Он неуверенно останавливается в дверях: — Справишься? Рану лучше не мочить. — Арс, да мне же только ополоснуться. Не переживай, — голос Антона звучит слишком легкомысленно и совсем не убеждает. Арсений думает о том, что они одни на участке, что ворота закрыты, и никто к ним не войдёт, что сейчас Антон будет корячиться с этими вёдрами с одной рабочей рукой, криво на себя лить и точно намочит бинт. Потребность позаботиться о нём становится почти невыносимо-саднящей, и это нужно Арсению. И нужно так сильно, что он не может двинуться с места — он полон своей любви и совершенно не представляет, куда её всю деть Всё это приводит его только к одной-единственной мысли, и мысль эта его полностью устраивает. — Антон, слушай, — говорит он. — А можно я тебе помогу? Антон непонимающе наклоняет голову в бок: — Ты мне поможешь? В чём? — Садись. Арсений ставит ещё одно ведро под горячий кран и открывает его, а потом поворачивается к Антону, послушно сидящему на скамейке напротив. Тот всё ещё в своей ветровке, и Арсений помогает ему её снять, стягивая с рук: с левой быстро, с правой — сильно растягивая манжету. И касается футболки. — Можно? — спрашивает он. Антон смотрит на него, и в глазах у него зажигаются такие знакомые игривые огоньки. — А вы будете меня мыть или трахать? — заносчиво спрашивает он, вдруг переходя на «вы». У Арсения на языке, на кончике языка сидит вопрос: «А что тебе предпочтительнее?» — но он его проглатывает, выдыхая вместо этого упрёк: — Дурень. — Не надо обзываться, Арсений Сергеевич, — просит Антон, лукаво улыбаясь. — А то я обижусь и соглашусь на всё. Антон заигрывает с ним, дразнит, будто пытаясь проверить, к чему это приведёт, но Арсений не воспринимает то, что он говорит, всерьёз. В предложении Антона нет сексуального напряжения или действительного желания, в нём всём целиком только бесконечная усталость. А ещё у него есть чувство, что теперь, когда Антон вернулся из своего Воронежа, когда согласился поехать с Арсением и доверяет ему настолько, чтобы сидеть здесь и шутить про секс, между ними всё становится предопределённым, и тогда у них много времени и много места для любви во всех её смыслах и нюансах. Брать Арсу сейчас тоже не хочется, только отдавать. Он опускает руку, касается большим пальцем виска, щеки, ведёт ниже, к шее. От переполняющей нежности рука немного подрагивает. — Антош, разрешишь мне тебе помочь? — спрашивает Арс снова, потому что в первый раз Антон не ответил. Антон хмурится, смешно морщит нос, и Арс замечает, какие у него запавшие глаза. — Я не маленький, чтобы меня мыть, — говорит он, и в голосе Арсению слышится такое знакомое упрямство. — Абсолютно нет, — соглашается Арсений. — Кажется, мы это уже выяснили. Разве нет? Антон вздыхает устало и сдаётся: — Вам повезло, что я очень устал. Он поражается в очередной раз, как Шаст умудряется переходить на «вы» каждый раз, когда они становятся ближе, чем когда-либо. Словно внутри него есть схема, по которой Арс каждый раз играет определённую роль, и в соответствии с этой ролью с ним необходимо как-то соответственно обращаться. Но он ничего на это не говорит, только наклоняется, хватаясь за края футболки, и тянет её вверх, и Антон послушно поднимает руки, позволяя себя раздеть. На нём всё ещё множество украшений, и Арсений избавляет его от них, ласково беря за руки по очереди и стягивая с пальцев разноцветные кольца и перстни, расстёгивает браслет на запястье. И складывает всё это к себе в карман, боится, что иначе потеряет, а потерять нельзя ни в коем случае — Антон же доверил ему их. Но когда он тянется к массивной цепи на шее, Антон вдруг отстраняется, и взгляд его становится почти испуганным. Он прикрывает шею ладонью, словно обороняясь, словно Арсений сейчас начнёт с ним бороться, чтобы снять её. И тот останавливается. — Антош? — Оставьте, — говорит он напряжённо. — Без неё я буду слишком… Беззащитным?.. Голым?.. Арсу не нужно уточнять, он моментально отводит руки. Наверное, если бы он настоял, Антон сдался бы, но проверять он не хочет. Вместо этого он опускается ниже, вставая перед Антоном на колени и принимаясь расстёгивать его джинсы. Всё это выглядит слишком неоднозначно, и Арсений невольно молится всем богам, мысленно уговаривая Шаста не отпускать никаких ехидных замечаний. Не то чтобы это смутит его, просто сейчас Арсений не про пошлость. Но Антон, кажется, слишком занят обереганием своей цепочки и не обращает внимания на происходящее. Только, упираясь здоровой рукой в лавку, приподнимается, чтобы Арсению было удобнее стаскивать с него предметы гардероба. . Арсений разувает его, каждую ногу беря по очереди в руку, стягивает кроссовок, а следом за ним — штанину. И Антон наконец-то замечает, что происходит. Кончики его ушей алеют. — Зачем вы… — запоздало пугается он, наклоняется, пытаясь помешать, но тщетно. Арсений уже всё аккуратно сложил рядом. Бельё он оставляет, даже не делая попыток его снять. Ему кажется, что сейчас это будет лишним. Намочить не страшно. — Скажи, если вдруг будет холодно или жарко, хорошо? — предупреждает Арсений, и Антон кивает. Арсений разводит воду и проверяет её локтем, чтобы температура была комфортной, а потом аккуратно обливает Антона с двух сторон, очень стараясь не намочить раненую руку. Антон приподнимает её, помогая. Он тихий и понятливый, и Арсению не надо просить его что-то сделать, чтобы облегчить ему работу. Шастун будто бы интуитивно понимает сам: послушный, он садится боком, откидывает голову назад, опираясь затылком Арсению в ладонь, когда он аккуратно обливает его из ковшика, стараясь, чтобы намокли только волосы и не текло по лицу. Антон послушно подставляется под его руки, когда Арсений растирает между ними шампунь и запускает пальцы в мокрые кудри, клонит голову то в одну, то в другу сторону, и Арсений любуется изгибом его шеи и плечами, и выпирающими позвонками. Его Антон худой, но не выглядит хрупким — скорее, статным, и Арсения завораживают катающиеся под кожей мышцы. — Ты очень красивый, Антон, — говорит Арсений серьёзно, вспенивая шампунь. Слова текут сами собой, прежде чем Арс успевает подумать. Вся его накопленная нежность, всё его восхищение, вся влюблённость обостряются в этот момент до предела. — А ещё очень сильный. Я не представляю, что чувствовал бы на твоём месте. С ума бы уже сошёл, наверное. Антон ему не отвечает, но по тому, как вздрагивают его плечи, Арсений понимает, что он слушает. Арс выводит нежные круги пальцами по его затылку, по макушке, легонько давит, гладит, массирует, а потом берёт ковшик, и Антон снова наклоняется назад, позволяя смыть пену. А Арсений всё продолжает и продолжает говорить, замолчать сейчас выше его сил. Ему кажется даже, что он больше говорит сам с собой, чем с Антоном. — Мне нравятся твои украшения, и фамилия твоя нравится. Она такая смешная и звонкая… Антош, и как ты кусаешься мне нравится. Даже если ты кусаешь только затем, чтобы тебя остановили. Ну, когда кусаешь для того, чтобы отстоять своё, мне нравится тоже. Он говорит что-то ещё. Что-то, что совсем не запоминает. Какая-то мешанина бессвязных нежностей, бессмысленных и даже глупых, но Антон слушает, и Арсу кажется, что его успокаивает звук его голоса. Он ведёт руками по его телу, размазывая гель, по рельефу, по рёбрам, и ему хочется вытянуть из Антона всю боль, но он знает, что, к сожалению, на это не способен. Никто на свете не способен, кроме времени и самого Антона. — Я хочу нарисовать тебя потом, если разрешишь. Я очень давно об этом думаю… Чтобы ничего лишнего, одним простым карандашом, чтобы была только суть… Он снова обливает его водой, смывая остатки мыла и не обращая внимания, что сам уже мокрый практически насквозь. Это кажется сейчас такой мелочью. Антон всё ещё молчит, и Арсений встаёт, чтобы взглянуть на него. Только сейчас он видит, что у Антона по лицу текут слёзы. Ничем не сдерживаемые, они катятся по щекам и падают вниз, и кажется, что они текут уже очень давно. Антон поднимает взгляд — влажный, глубокий, тот, которым он смотрел на него в ночь, когда они купались на форуме, и в то же время уже неуловимо другой. И наконец произносит так, словно признаётся в худшем из грехов: — Я не знаю, верю ли я вам, Арсений Сергеевич. Арсений кивает и снова опускается на пол, берёт Антона за руку. — Всё нормально, — говорит он. — Тебе не обязательно верить. Просто слушай, хорошо? Арсений наливает Антону ещё ведро воды, подаёт полотенце и выходит, чтобы Антон закончил мыться сам, без смущающих внимательных взглядов. Но в дом он не идёт, так и стоит возле бани, опершись спиной о стену, и пялится в звёздное небо. В Москве такого никогда не увидишь. Арсению немного зябко в мокрой одежде, а ещё он чувствует себя ужасно усталым. Ему хочется дождаться Антона, пройти эти несколько метров до дверей дома с ним. Словно тот снова может сбежать, стоит его на секунду оставить без присмотра. Ему кажется, что Антона нет достаточно долго. Дольше, чем он рассчитывал, но он терпит и стоит, даже не позволяя себе взглянуть на телефон, просто слушает тишину и шелест листьев, и как где-то далеко лает собака. Наконец дверь рядом хлопает, и Антон встаёт рядом с ним и тоже смотрит на звёзды. Арсений косится на него — слёз больше нет, а сам Шастун выглядит скорее умиротворённым, чем потерянным, как каких-то двадцать минут назад. Скорее нужно заводить его в дом — ночь не настолько тёплая, чтобы стоять здесь с мокрой головой. Тот хлопает по карманам и разочарованно цыкает. Ну конечно, в одежде Арсения сигарет нет. За ними придётся идти в дом, но прежде чем они пойдут туда, где горит жёлтый свет лампы, где будет травяной чай из чайника, и Антону всё равно не разрешат курить прямо на кухне, Арсению обязательно нужно прояснить ещё кое-что. — Антош, — едва слышно зовёт он и спрашивает аккуратно, боясь услышать ответ: — А почему я снова Арсений Сергеевич? И на этот раз Антон сам обнимает его, загребая своими длинными тёплыми руками. Он пахнет шампунем, чистотой и схлынувшим напряжением. — Потому что ты был слишком близко, — признаётся он куда-то Арсению в скулу. Говорит он, конечно, не про тело.