Уйти нельзя остаться

Арсений, конечно, идёт за ним следом, пусть и не сразу, давая себе время осознать, что произошло, и отписаться Максиму. На его короткое: «Нашёлся, не ищи», — племянник, конечно же, отвечает самодовольным: «Я же говорил». Арс поднимается по лестнице и заходит в дом. Он движется осторожно, не зная, в каком состоянии найдёт Антона, но он точно не рассчитывает увидеть его торопливо заталкивающим свои вещи в сумку. У него их не так много: футболка, штаны — всё ещё с коричневыми разводами, — и Шаст запихивает их с такой яростью, будто пытается порвать. Потом оборачивается, ищет что-то глазами, подскакивает и начинает блуждать по комнате. «Кольца, — понимает вдруг Арс. — Он забыл, что кольца у меня, и ищет именно их». Они всё ещё надёжно покоятся у него в кармане, но Арсений свою тайну не выдаёт, только следит за Шастом глазами. Он будто разделяется на двух совершенно разных Арсов. Один готов Антону помочь, схватить его за шкирку и вытолкать из этого дома, раз он так хочет уйти. Другой же порывается кинуться к нему, схватить за руки, сказать, что это всё ерунда, что он примет его любым, умолять себя не бросать. Но он не делает ни того, ни другого. — Тебе не придётся меня терпеть, не переживай, я сейчас уеду, — выдавливает Антон, и только тут Арсений замечает, как сильно он напряжён. Тело у него каменное, губы почти белые. И Арсений снова, в тысячный раз вспоминает ту самую фразу, брошенную Антоном в полупьяном бреду: «Представь, когда-нибудь я утону, и этого никто не заметит». И его пронизывает внезапная догадка: Антон не собирается с ним расставаться. Он думает, что это Арсений расстаётся с ним. Арсений трёт лицо ладонями, ему хочется плакать. Он так точно поседеет раньше времени. Тем временем Антон, видимо, смирившись, что украшения не найдёт, садится на корточки перед сумкой и начинает её застёгивать — резко, рывками. Бегунок молнии слетает, и, тихо чертыхнувшись, он пытается вставить его на место. Антон пытается уйти, потому что не умеет оставаться. У кого ему было научиться? Это всё какой-то бред, сюр на ровном месте. Арсений не может понять, как они пришли к такому состоянию всего за половину суток, как? Однажды он от скуки посмотрел видео одного психолога на YouTube. Так вот, этот психолог говорил о том, что в конфликтах большинство людей склонны обвинять другого, вместо того, чтобы говорить о собственных чувствах, поэтому построить диалог становится невозможным. У Арсения особенно нет выбора: когда он нападает, Антон притворяется глухим. Поэтому он пробует. Опирается плечом на дверной косяк, словно блокируя выход из комнаты, и долго подбирает слова. — Когда я утром проснулся и понял, что тебя нигде нет, — начинает он, и это даже вслух звучит неприятно, но иначе Антон просто не поймёт, — я сначала подумал, что ты меня бросил. Ты сумку свою под диван затолкал… Я думал, ты просто собрался и свалил. Антон так и замирает, вцепившись в эту злополучную молнию. Арсений продолжает: — Я тебе позвонил, но телефон оказался выключен. В соцсети ты тоже не заходил. Я сначала решил, что это такое завуалированное послание пойти нахуй. Шаст поднимает на него взгляд и тут же отводит его в сторону. Он уже не выглядит таким заведённым, и Арсений понимает, что он идёт правильной дорогой. Криво, косо, но идёт. И всё-таки он рассказывает не всё. Не рассказывает, почему ему стало так до ужаса страшно, когда сумку он всё-таки нашёл. Вместо этого Арсений говорит другое: — Если честно, — признаётся он, — я уже много лет не чувствовал себя настолько брошенным. Антон всё ещё сидит неподвижно, и Арсу кажется, что он ему так и не ответит, не найдёт что. Но Антон открывает рот и тихо, на выдохе, произносит: — Знаешь, я, наверное, просто не привык к этому. Теперь это похоже на настоящий диалог, а не на разговор слепого с глухим. Арсений рискует подойти чуть ближе и садится рядом на диван, но не слишком близко. Интуиция подсказывает ему, что если Антон захотел провести пять часов без него, то сейчас не стоит приближаться слишком сильно. А ещё он теперь знает, что иногда Антона нужно именно угадывать, потому что тот сам плохо понимает, что с ним происходит. Ему можно только задавать вопросы и надеяться, что он сможет на них ответить. — Ты не привык к чему? — аккуратно спрашивает он. — Ну… что меня кто-то будет искать, — Антон слегка пожимает плечами. Его тут же становится жалко, и у Арса защемляет в груди таким грустным, собачьим сочувствием. Но Арсений не даёт этому волю — кажется, именно от этого Шаст и бежит. — А к чему ещё ты не привык? — Ему правда важно знать. — Что тебе так сильно есть до меня дело, — отвечает Шастун. Счастливым он при этом не выглядит. Вот здесь начинается самая главная сложность в представлении Арсения: когда кому-то до тебя есть дело, это ведь хорошо? Это не то, от чего хотел бы избавиться он сам. Когда кому-то до тебя есть дело, это значит, что ты не один. — Тебе не нравится, что мне есть до тебя дело? — спрашивает он осторожно, боясь спугнуть. — Мне нравится, — выпаливает Антон и тут же спотыкается о собственную мысль. — Ну, нравилось… не знаю. Он делает длинную паузу, и Арсений ждёт, пока он соберётся с мыслями. Наконец он продолжает: — Мне нравится, и мне кажется, что я всегда этого хотел, просто не знал… что это может быть так невыносимо. Ты меня как будто в открытые раны целуешь. Наверное, каждый художник всё-таки немного поэт. Арсений невольно поражается этому сравнению и тому, насколько оно красивое и живое. Внутри него не остаётся ни капли злости, только какая-то глубокая печаль. Арсению жалко Антона, но себя ему жалко тоже. — Антош, — говорит он. — Я не смогу беречь твои раны, если не буду знать, где они находятся. Понимаешь? Антон кивает. И всё так же не глядя на него тихо говорит: — Я сам не знаю, где они находятся. И Арсений кивает ему в ответ. Что ж, это он способен понять и даже с этим смириться. — Можешь ли ты говорить мне сразу же, как только ты чувствуешь, что что-то не так? В Антоне что-то меняется, в нём явно уходит напряжение. Может быть, он наконец-то понимает, что Арсений пытается с ним договориться не для того, чтобы прогнать, а потому что сам боится быть отвергнутым. — Я могу попробовать, — говорит Антон. — Спасибо. Антон вдруг меняет позу: он не встаёт, а пересаживается с корточек на колени и подползает к Арсу чуть ближе. Это теперь кажется Арсению таким знакомым: сначала оттолкнуть его, чтобы потом можно было приблизиться. Как будто бы Шасту каждый раз не хватает места для манёвра, и он освобождает себе целую взлётную полосу. Отойти, чтобы стать ближе. — Антон, ты можешь делать всё, что тебе заблагорассудится, — говорит Арс. Не может не сказать. —Ты можешь уходить гулять, возвращаться, никак передо мной не отчитываться. Я тебе не властелин. Но я должен понимать, что происходит между нами, а ещё знать, что ты в порядке. Понимаешь? Я не могу быть пустым местом. Антон стоит перед ним почти на коленях, упираясь ногами и руками в пол, и Арсению чудится в нём что-то кошачье, особенно когда Антон поднимает на него виноватый взгляд исподлобья. Арсу кажется, будь у него кошачьи уши, они бы сейчас прижались к голове. — Антон, ты можешь собраться и поехать домой хоть сейчас. Для этого не надо расставаться со мной, не надо меня игнорировать, не надо уходить молча. Ты можешь просто решить, что сейчас тебе слишком много всего этого, сказать мне об этом и поехать, понимаешь? Это нормально. Антон смотрит на него исподлобья как-то недоверчиво, так, словно Арсений пытается его обмануть, поймать на слове. Арсений спокойно выдерживает его взгляд, не сомневаясь в том, что говорит, ни секунды. — Ты не обидишься? — спрашивает Антон. — Это как-то странно. — Странно уходить молчком и не брать при этом трубку, — Арсений старается смягчить свой ответ, но звучит он всё равно резковато. — А просто о себе позаботиться — совсем не странно. Работает. Плечи Антона расслабляются, сам он становится будто мягче, а главное, подползает ещё ближе и вдруг тыкается головой Арсу в бедро. Больно, надо сказать, — Антон, как всегда, не сдерживается в своих порывах. А потом присаживается на пятки и смотрит снизу вверх уже совсем другим взглядом — не взглядом врага или волчонка, а тем взглядом… которым он смотрел на Арсения в тот вечер в домике на форуме, когда перед его лицом болталась петля ремня. — Я, наверное, сегодня домой поеду, — говорит Антон тихо. — Побуду в общаге какое-то время. Переварю и работу доделаю, ладно? А потом приеду обратно, если можно. — Конечно можно, Антон, — отвечает Арсений и один раз гладит его по голове, проводя рукой по затылку к шее. Ненадолго задерживает руку, а потом всё-таки убирает её. Теперь у Арсения появляется чувство, что он легко может переборщить. Как там выразился Антон? Случайно поцеловать в рану. Это всё капля в море — океан, который они вычерпывают чайной ложечкой. Но и это уже что-то, что позволит в будущем им остаться на плаву, не посыпаться на какой-то ерунде, как сегодня. Ну, или хотя бы не так сильно. Наверное, чуть позже, когда они провстречаются достаточно долго, он научится распознавать, когда нужно остановиться, а когда можно дать ещё и ещё. Но сейчас ему страшно — всё слишком зыбко. Антон какое-то время молчит, наклонив голову набок, а потом вдруг произносит: — Это какая-то ерунда. Арсений моментально напрягается. — Что ерунда? Антон улыбается ему и выглядит почти беззаботно. — Всё. Мы вообще-то должны были посраться с тобой до скандала, а потом потрахаться как в последний раз. Оно так не бывает, понимаешь? Ерунда какая-то. Арс приподнимает брови, удивлённый внезапному повороту разговора. Ему и смешно, и грустно. — Да? — иронично уточняет он — А ты точно потрахаться хочешь, а не ремня? Антон вздрагивает на этих словах и поднимает на него абсолютно круглые глаза, и Арс догадывается, что если он не попал в точку, то точно прошёлся где-то запредельно близко. Впрочем, тут ему не нужно угадывать: последний вечер на форуме и их странные диалоги в авто давно всё ему сказали. У него просто до сих пор не было возможности спросить напрямую. Шаст выглядит смущённым, но продолжает стоять на коленях перед Арсением, почти в точности как тогда. И тогда Арс наклоняется вперёд, практически ложится на собственные ноги, так, чтобы их лица оказались на одном уровне, чтобы задать ещё один вопрос: — Или и того, и другого?.. В глубине глаз Антона загорается огонёк, знакомый Арсению, и это отнюдь не отчаянное «сделай со мной что-то, только оставь при себе». Это ожидающее, желающее… возбуждает невероятно. Арсений почти не удивляется, когда Антон открывает рот и едва слышно произносит: — И того, и другого. — А то, что ты сидишь сейчас именно так, — спрашивает он осторожно, — это случайность? — Это не случайность, — отвечает Антон и кусает губы. — Это закономерность. Он подбирается ближе, тычется своим лицом Арсению в щёку, влажно дышит, прижимается губами к уголку рта. Это воспринимается как дар богов после всего произошедшего за этот длинный день. Этот жест наконец-то ставит что-то внутри на место, туда, где оно и должно быть, снимает последние отголоски тревоги. Но Арсений ему не отвечает, а выпрямляется и откидывается назад. Антон сейчас пытается смазать разговор, перевести слова в действие, торопится, как и всегда, а Арсений пока к этому не готов. Он пока ещё знает слишком мало, чтобы что-то с этим сделать. Может быть, сейчас и не стоит спрашивать, может, стоит этот разговор снова отложить. Но Арсений всё-таки помнит, что Антон сегодня уедет, а значит, у него будет много времени для раздумий и для того, чтобы определиться. И значит, что-то всё-таки можно себе сейчас позволить. Совсем немного. Арс расставляет колени и одним только жестом подманивает к себе Шаста, весь умирая от любопытства, что тот сделает в ответ. А он слушается, смотрит на него, как заворожённый, подбирается ближе, оказываясь у Арса практически между ног, и тот их слегка сводит, будто бы придерживая Антона за торс. Зелёные глаза Шаста темнеют. Арсений не делает с ним ничего особенного, он его не удерживает, и Антон может в любой момент встать, сказать: «Что за ерунду мы тут устроили?» — и сделать вид, что ничего особенного не происходит. Но он выбирает стоять так дальше и молча ждать, что ещё потребует от него Арс. Арсений многое бы отдал, чтобы узнать, что у него в голове. А впрочем… — О чём ты думаешь, Антон? Руки ему девать некуда, и Арс закидывает их на спинку дивана, одновременно давая себе опору. И, конечно, не удерживается от того, чтобы совсем по-детски его поддразнить: — Или близость моего члена вышибла у тебя все здравые мысли? Антон на это только хмыкает, но взгляд его не меняется. Он смотрит снизу вверх всё так же серьёзно. — Я думаю о том, что ты можешь приказать мне сейчас всё, что угодно, и я это сделаю. Арсу хочется перевести всё в шутку, нервно засмеяться, но он чувствует, что нельзя. Потому что Антон не блефует, даже если сам до конца не понимает, о чём говорит и о чём может потом пожалеть. Именно сейчас, в эту секунду он говорит чистую правду. И от этого Арс сам становится как заворожённый. Как Антон умудряется сочетать в себе такую жажду автономности одновременно с таким сильным желанием отдать контроль? Арсений чувствует, что, если будет недостаточно осторожен, он может оступиться. И поэтому он начинает проверять. — Как насчёт минета? — спрашивает он, умышленно не уточняя, кому он может предназначаться. Антону достаточно сощуриться, бросить пренебрежительное: «Ну начинай», — чтобы в мгновение перевернуть всё происходящее в свою сторону. Но Антон ничего подобного не бросает. Он смотрит в упор, осознавая сказанное, облизывает губы и вдруг тянется ладонями к ширинке Арсения. Моментально, без капли сомнений, без раздумий, здесь и сейчас. И Арсений торопеет от его решительности. Он, конечно, тоже возбуждён, но не настолько, чтобы забыть, как мало у Антона было опыта с парнями… С единственным парнем в лице Арсения. И он хватает Шаста за его большие руки, удерживает на месте, не давая ему пойти дальше. Не сейчас, не при таких обстоятельствах. — Приказа не было, — находится он, чудом умудряясь не выходить из своей роли. — Только вопрос. Убери руки. На его вкус звучит резковато, но на Антона действует безотказно, и руки, уже схватившие его за пуговицу джинс, тут же разжимаются. Антон отводит их в стороны. — Убери за спину, они явно тебе мешают, — командует Арсений. Антон снова облизывает губы. Чуть покачивается, сдвигая колени и находя точку равновесия, а потом заводит руки за спину и сцепляет их там. Ни слова возражения, только всё тот же неотступный жадный взгляд. Что ж, ответ на свой первый вопрос Арс получил. И он идёт дальше по своему внутреннему списку, ставя галочки напротив каждой строки: — Что насчёт анального секса? Хочешь ли ты, чтобы я взял тебя так? — спрашивает он, умышленно продолжая гнуть свою линию. Антон своей покорностью сам подсказывает ему нужные слова и даже интонации, непривычные, но такие горячие, что Арс заводится от них сам. Антон колеблется, и это нравится Арсению, потому что означает, что тот не отвечает на его вопросы бездумно. — Скажи честно, — просит он. И вопрос взят не с потолка — Арсений не удивился бы, если бы Антон предпочёл быть в сексе сверху, ведь ему это более привычно. Желание подчиняться не означает готовность к проникновению. — Я очень хочу попробовать, — отвечает наконец Антон свою правду. — Но я не знаю, что это такое, и не знаю, понравится ли мне… Но когда я представляю, что ты будешь внутри меня… Он не договаривает, но Арсению и так всё понятно, потому что взгляд у него становится размытым. — Нам не обязательно сразу идти до конца. Он не уверен, что Антон понимает, о чём он говорит, но тот кивает, и Арсений кивает сам себе тоже, ставя очередную галку. Ему очень хочется спросить ещё кое-что, и мысль эта кажется ему не менее привлекательной, чем две предыдущих. — А если я прикажу тебе трахнуть меня? — спрашивает он лукаво. — Антон, что ты ответишь на это? Выражение лица Антона становится почти комично-недоуменным, он явно торопеет от вопроса. И Арсений едва удерживается от того, чтобы не заржать. — В смысле трахнуть? — В прямом, — Арс пожимает плечами. — Я ведь универсал.