Уйти нельзя остаться

Он действительно думает, что пробудет в Москве несколько дней, разберётся с делами и поедет к Арсению ближе к выходным, хотя что-то ему и подсказывает, что держаться будет сложно. Арсений что-то делает с ним такое, что Антон будто бы чувствует всё чуть иначе. Уходит надрыв. И дышать становится можно. Но он правда хочет потерпеть. Ровно до следующего дня, пока не выходит из общаги за шаурмой и не сталкивается с Максимом. Тот стоит у забора общаги и явно ждёт кого-то из своих друзей, в нетерпении притопывая ногой. Антон останавливается, удивлённый. Максим, кажется, удивлён не меньше. — О, а ты тут? — спрашивает он с недоумением. — Я думал, ты с Арсом на даче тусуешься. И Антон поражается тому, как Макс это просто говорит, а ещё тому, как хорошо он осведомлён. Хотя он догадывался, что Арс от Макса особенно не прячется… но услышать это вот так, узнать, что тот уже в курсе… В курсе чего? Как много Максим знает? — Да так, мне надо было кое-какие дела порешать, — неопределённо отвечает Антон, не собираясь вываливать на Максима нюансы их отношений. — Ох, — брови Макса удивлённо взлетают вверх. — Ну смотри, я вечером поеду туда. Хочешь, присоединяйся? И, пока Антон переваривает эту информацию, как ни в чём не бывало добавляет: — Слушай, ты Дрона не видел? Он мне наушники уже двадцать минут несёт. Антон Дрона не видел. Более того, ему абсолютно неинтересно, где тот находится. Всё, что его сейчас занимает, — это что уже вечером Макс будет на даче с Арсом — и неизвестно, как долго там пробудет. Значит, у Антона не остаётся никакого времени наедине с Арсением. Он неопределённо пожимает плечами, а потом разворачивается и, выпаливая своё привычное: «Будь!» — быстро шагает обратно в общагу. Какая уж тут шаурма? У него на всё про всё минут пятнадцать. Он возвращается в комнату, запихивает в сумку свой рабочий ноутбук, туда же заталкивает свои большие «уши» и планшет для рисования. Про вещи он даже не думает — разберётся на месте, в крайнем случае Арсений что-нибудь ему даст из своего. Он проверяет на телефоне расписание электричек, находит ближайшую и понимает, что времени у него ещё меньше, чем он думал. Так что он закидывает сумку на плечо и бежит по лестнице вниз, даже не удосужившись проверить, закрыта ли дверь в его комнату. К счастью, Максима возле забора уже нет, и некому задавать ему неудобные вопросы, так что до метро он добирается рекордно быстро. А потом, на метро, и до Казанского вокзала. Это чудо какое-то, потому что на электричку он тоже успевает, запрыгнув в неё секунд за десять до того, как за ним захлопнутся двери. Он усаживается на первое попавшееся место с безумно колотящимся сердцем. Ему по-прежнему кажется, что времени очень мало. Он всё ещё не знает, во сколько приедет Максим, и даже не спросил у него, когда тот собирается выезжать. А если Арса не окажется дома? Антон может написать ему, но отметает эту мысль. Ему почему-то кажется, что если Арсений узнает, что он снова сорвался и едет к нему, потому что ему моча в голову ударила, он просто отправит его обратно.

***

Но совсем не предупреждать его не получается, потому что, как только Антон сходит с электрички на знакомой станции, он понимает, что абсолютно не помнит, куда идти. Вроде бы вот по этой дороге вперёд, до железнодорожных путей, а дальше налево или направо? Что там было — магазин или вот это дерево? Они переходили дорогу, да. Но дальше… Всё это можно найти на карте, но вот незадача: Антон не помнит улицу и номер дома, чтобы воспользоваться телефоном. Так что выбора у него нет, тратить время на то, чтобы блуждать по округе, он не собирается. Он пишет Арсению в телеграме: «Арс, скинь адрес своей дачи». Но так как тот не отвечает две минуты, он тут же начинает звонить. Он звонит и звонит снова, и позвонил бы ещё, если бы трубку не сняли, и в ухо ему не раздался удивлённый голос Арсения: — Да, привет, Антон. Что случилось? — Скажи свой адрес! — требует Антон. — Я сейчас буду. — Ты будешь где? — не понимает Арсений. Иногда он бывает ужасно медленным. — У тебя я буду! Арс, адрес дай! — Ленина, 17, — сдаётся Арс и уточняет: — Ты чего, Антоша? — Я уже иду, жди! — обрубает Антон и скидывает звонок. Нужный дом находится на карте моментально, всё правильно. Нужно перейти дорогу, и Антон радостно чешет вперёд. Ему хватает каких-то двадцати минут, чтобы добраться до искомого участка: двухэтажный домик, облицованный белым кирпичом, забор из железа, покрашенный зелёной краской — всё, как он запомнил. Открытая калитка, на пороге которой стоит Арсений. И лицо у него такое, будто как минимум ангелы спустились с небес, а не Антон пришёл своими собственными ногами. — Шаст, ты чего? — спрашивает он, когда Антон к нему приближается. — Случилось что-то? Антон едва дожидается момента, когда за ними закроется калитка, чтобы выпалить: — Случилось! Через пару часов сюда приедет твой племянник, и тогда ты меня так и не трахнешь! Я озверею и тебя сожру. Арсений, опешив от такого напора, делает шаг назад, и Антон его догоняет, чуть наклоняется и сам целует в губы, прихватывая руками за голову. Ему страшно, что Арсений его сейчас не поймёт, что не поддержит его запал, оттолкнёт его, скажет, что он зря приехал. И потому его поцелуй почти истеричный, одновременно и просящий, и жадный. Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… И Арс отвечает ему, притягивает к себе в ответ, положив руки на талию. Открывает рот и пускает Антона внутрь, и сам толкается в него языком. Он удивлён, но не сбит с толку, и он стабилизирует Антона, удерживает его на месте и очень быстро перехватывает инициативу. Впрочем, Антон отдаёт её сам практически моментально. — Ты примчался сюда за сто пятьдесят километров только потому, что здесь скоро окажется Максим? — поражается Арсений, и Антон удивляется, как он не понимает таких очевидных вещей. — Конечно, мы же не сможем быть только вдвоём тогда. Арсений чуть-чуть щурится, качая своей красивой головой. — Какой же ты иногда… — он явно подбирает слова. — Бесцеремонный. Он прав, прав бесконечно, и Антону немножко страшно, что такой он не нужен, хоть Арсений всеми действиями подтверждает обратное. — А ещё борзый, ты сказал в прошлый раз, — напоминает Антон, трясь об Арсения щекой, мажа губами около его скулы. Кожа здесь у него поразительно мягкая. — И ты обещал, что займёшься моим воспитанием. — Надо же, ты всё это запомнил, — ухмыляется Арсений. — А я думал, ты пропустил всё мимо ушей. Он дразнит, он снова его дразнит, и это стремительно становится невыносимым. Сколько, в конце концов, можно… Антон не удерживается и целует его снова в уголки губ, сами губы, царапает себе лицо об его щетину и наслаждается тем, как Арсений ему активно отвечает, под шумок впиваясь пальцами в пуговицы Арсовой рубашки. Оттягивает ткань, выдёргивает каждую из петель, надеясь, что успеет раньше, чем Арсений заметит и успеет его остановить. Ему это удаётся. Арс приходит в себя, только когда руки Антона ложатся ему на ремень и начинают расстёгивать. Тогда он отстраняется, встрёпанный, с покрасневшими тонкими губами, с лихорадочным взглядом, и всё-таки спрашивает: — Антон, что ты делаешь? — Если ты меня сейчас снова продинамишь, я за себя не отвечаю, — требует-жалуется Антон и снова тянет его к себе за края расстёгнутой рубашки, через которую виднеется поджарый торс. Наконец-то Арсений ему поддаётся. Взгляд у него темнеет, в нём появляется уже знакомая Антону жёсткость. Не жестокость, а именно жёсткость, почти строгость, как бывает всякий раз, когда его… преподаватель собирается объяснить ему, что можно делать, что нельзя. Антон чувствует, как по спине ползёт холодок. Правая рука Арса оказывается на вороте футболки, сжимает его, слегка натирая кожу возле шеи, подёргивает, встряхивая Антона. — Перевоспитать тебя, значит? Я услышал, — говорит Арс и перехватывает Шаста за локоть, тянет в сторону сарая. И Антон послушно идёт за ним, перешагивая ватными ногами, моментально поплывший от этой упоительной грубости. Мастерская Арсения открыта — видимо, до того, как к нему приехал Антон, Арс работал. В воздухе пахнет мокрой глиной и немного акрилом, и Антон жадно вдыхает этот запах. Внутри всё по-прежнему: всё те же картины, скульптуры, только теперь тут присутствует рабочий хаос. В комнате стоит несколько табуреток, а стол заставлен банками с краской. Арсений кивает на него, награждая Антона коротким приказом: — Убери всё, поставь на пол. Он стоит рядом, и Антон чувствует лопатками его внимательный взгляд. Медленно подходит к столу, сразу ворохом снимает с него предметы, загребая банки своими большими ладонями. Он хочет знать, зачем это делает, что задумал Арсений, но тот не даёт ему никаких пояснений, только ждёт. Антон торопится, что-то роняет и наклоняется снова, чтобы поставить ровно, и пачкает руки, потому что некоторые из банок закрыты неплотно, ловит укатывающиеся от него кисточки. И весь превращается в одно сплошное нетерпение. Наконец он заканчивает и оборачивается, чтобы увидеть, как Арсений стоит напротив и просто ждёт. Выглядит он достаточно развратно в своей блядской рубашке. Арс кивает ему, подходит ближе и прихватывает за запястье. Это Антон — вечная сплошная буря. Арс же весь равномерный. Равномерно властный, равномерно строгий, равномерно точный. — Шаг назад, — приказывает он Антону и, когда тот подчиняется, освобождая место, отодвигает стол от стены, легко выволакивая его почти на середину небольшой комнаты. Это точно для него. Алтарь для жертвоприношения. Антон приближается к нему, но замирает, остановленный Арсовой рукой. — Стоп-слово? — спрашивает он. Сначала Антон не понимает, смотрит на него круглыми недоумевающими глазами, и тогда Арсений поясняет: — Слово, которое позволит мне понять, если вдруг что-то пойдёт не так. Придумай сейчас. Антон не представляет, как с Арсением что-то может пойти не так, но спорить не хочется, и он подчиняется. — Воронеж, — отвечает он, не задумываясь. Ассоциации моментально подсказывают ему нужное слово: если всё плохо и нужно остановиться, значит, дело точно как-то связано с Воронежем. Арсений выглядит немного встревоженным, но никак не возражает. — Хорошо, — кивает он. — Я понял. В следующую секунду Антон оказывается прихваченным за основание шеи и находит себя перегнутым через стол. И снова Арсений делает это не грубо или больно, но так, что не подчиниться ему невозможно. Антон чувствует себя пластилином в его руках, бессловесной куклой, его можно гнуть, как нравится, ставить в любые позы, и он не сделает с этим ничего, потому что не захочет сделать. Поэтому Антон послушно распластывается на этом столе, утыкается лбом в свои сложенные руки и ждёт, что будет дальше. Арсений оказывается сзади, прижимается к нему почти всем телом, и Антон отчётливо чувствует задницей даже через джинсы его стояк, бёдрами — его ноги, поясницей — его живот. Арсений хватает его за бёдра и тянет на себя, заставляя отлипнуть от стола и дать место его рукам, которые тут же подбираются к пуговице джинс, к ширинке, вжикают молнией. И Антон крупно вздрагивает от мысли, что Арсений сам его раздевает, как и обещал. Потом Арсений от него отлипает, тянет за края расстёгнутых джинс, ниже и ниже, стаскивая их почти к коленям, и касается ладонями голой кожи бёдер. Прикосновение кажется Антону запредельно интимным. Эти его шершавые пальцы, заползающие за края боксёров, подцепляющие ткань, тянущие её вниз… Вот оно каково, чувствовать себя обнажённым, когда ты всё ещё практически одет. Всё чувствуется настолько остро, как будто бы Антона не трогали никогда. Как будто Арс не трогал его никогда. Арсений широко оглаживает ладонями ягодицы Шаста, ведёт выше, мягко мажет по копчику, ведёт по пояснице, вдоль позвоночника. И обратно вниз. И Антон мелко дрожит от этой ласки, которая вдруг заканчивается звонким и, как ему кажется, ужасно пошлым шлепком по правой ягодице. На месте удара тут же вспыхивает горячий след, кожу пощипывает, и Антон шумно выдыхает. Арсений возвращает руку на место и растирает свой шлепок. — Сильно… — жалобно скулит Антон, хотя на самом деле он не сказал бы, что ему больно. Ему просто хочется поговорить с Арсением и услышать его голос. — Будет сильнее, — отвечают ему, сжимают крепче. —Ты был не очень послушным мальчиком, разве нет? И снова Антон думает, что в любой другой ситуации, не будь он так сильно возбуждён, не плавься он так сильно от этого строгого голоса, он посчитал бы это фразу комичной. Но не сейчас. Сейчас он рта не смеет открыть, чтобы не сказать что-то подобное и не сбить настрой. — Вообще не был, — признаёт он, и Арсений награждает его ещё одним звонким шлепком и снова сжимает и гладит. А потом он шлёпает снова и снова, укладывает свои жгучие отпечатки один на другой, разжигает на его заднице пожар. Метко и хлёстко, словно специально попадая по самым чувствительным местам кончиками пальцев. И Антон стонет и хнычет, потому что ему полагается сейчас хныкать, и подёргивается, перекатываясь с пятки на носок. Боль терпимая, но она всё равно есть, и она не даёт стоять спокойно, потому что тело то и дело стремится инстинктивно уйти от шлепков. И тогда Арсений останавливается, чтобы поставить его ровно, нажимает на поясницу, заставляя прогнуться, и гладит снова по горячей чувствительной коже своей жёсткой рукой. Это всё рамки, границы. Границы, как ему стоять и как терпеть. Шаст всю жизнь думал, что ненавидит рамки, что они ограничивают его, мешают творить и жить, что они лишнее. Но теперь всё иначе, теперь ему запредельно хорошо от того, что эти рамки у него есть. — Ты абсолютно не умеешь сдерживать свои порывы, правда? — звучит откуда-то сверху. — Тебя понесло, и ты понёсся, просто потому что этого захотел. Одна из рук Арса переползает выше, проводит по затылку и слегка нажимает, заставляя повернуть голову и взглянуть на того, кто стоит сбоку. Это стыдно, когда ты вот такой, наполовину голый, со штанами, спущенными только для того, чтобы тебя отшлёпали. Но Антон всё равно смотрит на эти тёмные волосы, на щетину, на его грудь и не сердитое, но сосредоточенное лицо Арсения и жалеет, что не может поцеловать его прямо сейчас. — Это правда, — отвечает Антон. — Меня несёт и я несусь. — И к чему это тебя привело? Антон отвечает самое честное, что только приходит ему в голову: — К тебе. И поэтому я ни о чём не жалею. Кажется, Арсений не ожидает такого ответа. Он молчит, и его рука на затылке становится мягче. Она нежная, эта рука, и Антон подставляет под неё скулу, щёку, ластится к этой руке, обожает эту руку. — Котёнок, — говорит Арсений, и у Антона всё внутри переворачивается от этого нежного прозвища. А потом его утыкают обратно в руки, и он ждёт, что Арс ещё захочет сделать с ним. Арсений шлёпает его снова, распаляя сильнее уже успевшие поутихнуть следы, растравливает и так уже успевшую воспалиться кожу, и всё это звучит громко и бесстыдно. Антон невольно думает о том, что на улице может быть слышно эти беспорядочные шлепки. Но ему наплевать. После перерыва всё чувствуется острее, значительнее, и Антон весь погружается в эти впечатления, чувствуя, как сильно нагревается его кожа. Он ёрзает, перетаптывается и протестующе рычит, когда ему попадает по бёдрам. А потом Арсений прикладывает к его ягодицам, к его заднице сразу две пятерни, и Антон отчётливо ощущает, какая между ними колоссальная разница. Левая рука кажется ему почти ледяной, правая же будто из пекла. — Я сейчас к тебе вернусь, ты стой, не двигайся, — предупреждает его Арсений, и Шаст сдавленно угукает, напряжённо вслушиваясь в звуки за спиной. Ему интересно, как он сейчас выглядит, вот такой, распластанный на столе, согнувшийся, и одновременно он не хочет этого знать. Сзади хлопает дверца шкафчика, потом шаги приближаются снова, и Арс прижимается к его бедру своим телом. И Антон вздрагивает от того, как раздражающе притягательно чувствуется жёсткая ткань джинсы отшлёпанной кожей. Арсений оглаживает его снова и вдруг ведёт кончиками пальцев прямо по середине ягодиц, по такому укромному месту, что Антона всего подкидывает, как от разряда тока. Арсений недовольно цыкает, выставляет его обратно в позу и неожиданно, нажимая ладонями на внутренние стороны бёдер, заставляет Антона так сильно расставить ноги, насколько ему вообще позволяют всё ещё болтающиеся на нём джинсы. Это не слишком широко, но смущение становится запредельным. — Антон, останови меня сразу же, как только тебе станет слишком, — поступает сверху приказ, и всё внутри поджимается от предвкушения. Если ему может стать слишком, это значит, что Арсений собирается… Он не отвечает сразу и получает за это ещё один шлепок. Уже не такой болезненный, но обидный своей неожиданностью. Всё-таки иногда Арс чёртов зануда. — Ты меня слышишь? — Да, — говорить сложно, но Антон себя заставляет. — Слышу. Скажу. Сзади слышится шорох, потом глухой бульк, и Антон снова чувствует между ягодиц аккуратные пальцы Арсения. Он проводит ими ещё раз, так же, как и в прошлый, сверху вниз, едва касаясь, с той лишь разницей, что на этот раз пальцы скользкие. — Не пугайся, это масло, — поясняет ему Арсений. Хотя Антон не испуган. Он возбуждён, взбудоражен, и всеми силами старается не провалиться сквозь пол от того, что здесь происходит. Ему всё это слишком уже сейчас, но он скорее умрёт, чем признается в этом. Потому что больше всего на свете он боится, что Арс прекратит эту пытку. Тот не торопится, явно давая привыкнуть. Так и гладит его, с каждым следующим движением заползая всё глубже, пока не проводит по входу, и Антон не выдерживает, выдыхает всего одно слово: — Охуеть. Это точно охуеть. Здесь его никто и никогда не трогал, кроме него самого, а сам он точно не был так нежен, чтобы обнаружить, что его может это настолько сильно завести. — Мне остановиться? — спокойно спрашивает Арсений. Свободной рукой он удерживает его за бедро, и Антон ёрзает, толкает эту руку, чтобы показать свой протест. — Только попробуй, — бормочет он себе в рукав футболки. — Я принял к сведению, — мурлычет Арс. Снова булькает масло. Антон чувствует, как его густые капли стекают по коже вниз, и смутно думает о том, что штаны и бельё, несомненно, будут загажены. Но это меньшее из того, что его волнует. Арс размазывает масло по его ягодицам, по ложбинке между ними, щедро, уже без стеснения и надуманной вежливости, и в тот момент, когда Антон почти готов потерять бдительность от ласки, его входа касается палец. И Арс давит на него, легко проталкивая до середины. И Антон охает от этих новых ощущений. Они не сказать чтобы приятные. Мышцы сжимаются, стремясь вытолкнуть инородный предмет, и Антон чувствует распирание, и как кольцо его мышц сокращается вокруг пальца Арсения. Это очень странно. Но все эти неоднозначные впечатления целиком перекрывает одна-единственная мысль: «Арсений внутри него и будет глубже». И масла так много, и всё такое скользкое, что Антон не сможет ему помешать. Этого хватает для того, чтобы поднять уже немного опавший член. Арсений немного ждёт, проталкивается глубже, оглаживает внутри нежные стенки. Антон думает о том, что у него и уши уже, наверное, такие же огненно-красные, как зад. — Антон, ты как? — спрашивает его Арс, и Антон убить его готов за этот невинный вопрос. Разве можно разговаривать вслух с человеком, в которого пихаешь свои пальцы? — Нормально, — глухо отвечает он. — Да? — уточняет Арсений. — А так? И вдруг ощущения внутри меняются. Арсений толкается в него и задевает какую-то чувствительную точку, от которой у Шаста искры сыплются из глаз. Ноги моментально слабеют, и он невольно радуется, что практически лежит на столе, иначе бы точно рухнул, и Антон изо всех сил впивается пальцами в противоположный край столешницы, чтобы его не утянули вниз подогнувшиеся колени. Через стиснутые зубы вырывается сдавленный скулёж, и тогда Арсений гладит его снова, и снова толкается, растягивая вход. Антону кажется, что он вот-вот куда-то отлетит. — Арс, пожалуйста, — снова просит он, но на этот раз сам не знает, чего просит на самом деле. «Хватит»? «Дай мне кончить»? «Заполни меня сильнее»? Антон не знает, он весь теряется в ощущениях, он только знает, что так, как есть сейчас, уже невыносимо. — Антош, прогнись. Арсений нажимает ему на поясницу ладонью и тянет палец наружу, оставляя после себя ощущение пустоты, но Шаст не успевает разочароваться. Потому что, когда он послушно прогибается, вставая в самую пошлую позу в своей жизни, Арсений добавляет ещё масла, хотя, казалось бы, куда можно больше, и толкается в него уже двумя пальцами. Медленно, но настойчиво проталкивает их внутрь. — Расслабься сильнее, — приказывают ему, и Антон правда пытается, но не представляет, как вообще можно в таком положении расслабиться. Анус растягивается сильнее, Антон чувствует, как его стенки плотно обхватывают пальцы Арсения, эти длинные блядские пальцы, как у него жжёт не только ягодицы, но и само кольцо мышц. Но и эта боль вдруг оказывается желанной, хотя Антон никогда и предположить не мог, что такое можно желать. Это символ его принадлежности, знак, что его хотят и готовят для этого. А ещё это значит, что его тело сейчас больше подчинено Арсению, чем ему самому. И Антон стонет, задавливая эти звуки своей рукой. Правда, Арс не даёт ему спрятаться совсем. Его ладонь снова ложится на затылок и мягко тянет за волосы, заставляя повернуть голову на бок. Антон пялится на него расфокусированным взглядом. — Если тебе хорошо, Антон, — говорит Арсений своим отвратительно невозмутимым голосом, — то я хотел бы это слышать. Антон не хочет произносить это вслух, но он вынужден: — Да, Арс… Мне хорошо. — Хочешь ещё? — спрашивает Арс и снова сгибает пальцы каким-то только ему понятным способом, от которого по всему телу проходят разряды тока. — Трахнуть тебя моими пальцами? Антону хочется сказать, что трахают не пальцами, а членом, но он не в состоянии это произнести. Он чувствует, что всего происходящего ему уже запредельно много, что если они пойдут сейчас дальше, то он просто кончится раньше, чем Арс расстегнёт ширинку. Бесстыдство формулировок сводит Шаста с ума. Он привык, что вообще-то он обычно балаболит всё, что только придёт ему в голову. Непривычно оказаться по другую сторону такого диалога. — Не слышу ответа, — с нотками разочарования говорит Арс, и Антон рыдать готов оттого, как мастерски тот его изводит. — Не хочешь? — Нет, Арс… Хоч-чу я, хочу… — произносит Антон торопливо и подаётся назад, сам нанизываясь на длинные Арсовы пальцы. — Пожалуйста, Арс… Он надеется, что хотя бы сейчас тот над ним смилостивится, и ему наконец-то везёт. Арсений подчиняется ему. Проталкивается глубже, тянет назад и снова толкается. Трахает его своими пальцами, как и обещал, задевая внутри какую-то чувствительную зону, которая приводит Антона в агонию. И он стонет, насаживается сам, обтираясь кожей о его жёсткую джинсу, впивается в край стола до боли, до белеющих костяшек пальцев. Кажется, он не совсем в себе. Его уносит непривычно сильными ощущениями. А ещё где-то на задворках сознания трепещет восхищённым ужасом мысль: всё происходит на самом деле. Он в мастерской своего преподавателя, с его пальцами внутри. И он был только что отшлёпан им же… Что он лежит на столе, на котором двадцать минут назад стояли краски, что именно здесь создаются такие прекрасные скульптуры и здесь же, пусть и странным способом, берут Антона. Что Арсений Сергеевич использует самое обычное масло, которым разводит краску. Шасту кажется, что он на пределе, что больше чувствовать, чем он чувствует, просто невозможно. А потом вдруг Арс хватает его за основание члена, сжимает, ведёт, обхватывая своей крупной ладонью… И Антон содрогается всем телом от оргазма. Он не знает, каким чудом удерживается в этот момент на столе, потому что ноги у него окончательно подгибаются, и его тянет вниз. Кажется, Арс придерживает его за спину и не даёт завалиться на бок вместе со столом, но он не уверен. Он вообще очень плохо воспринимает реальность в эти несколько секунд. А потом всё кончается и его отпускают, и он медленно сползает на колени, потому что ему не хватает точек опоры. Он слишком обессилен. Правда, на коленях Арсений не даёт ему стоять слишком долго и тянет наверх, удерживает вертикально. И Антон на автомате подтягивает спущенные штаны выше, цепляя их вместе с резинкой трусов. Он весь какой-то липкий, взмокший, опустошённый в прямом и переносном смыслах. — Что это было, Арс? — спрашивает Антон. — Тест-драйв, — отвечает Арс невозмутимо и аккуратно убирает влажные волосы со лба Антона, цепляя их кончиками пальцев.