Уйти нельзя остаться

Арсению кажется, что он не был счастлив так уже много-много лет. А может быть, и никогда не был так счастлив. Сейчас, когда прошло столько времени, ему уже сложно судить. Да он и не пытается, просто живёт и наслаждается каждым мгновением. Ему хорошо. Ему хорошо просыпаться по утрам, хорошо работать, хорошо готовить пищу и смотреть фильмы. Ему хорошо всегда: утром, днём, вечером, — ему хорошо, если он случайно просыпается ночью и с улыбкой пялит в потолок. Жизнь будто бы преподносит ему ценнейший подарок, просто так, ничего не прося взамен, — только руки протяни. И Арсений протягивает, хватается за это счастье, присваивает его себе, верит наконец, что такое может быть и с ним тоже. И тогда она, эта жизнь, становится полной во всех её смыслах. Арс даже не рассчитывал, что она может быть такой многогранной. У него всегда было любимое дело, работа, хорошие заказчики, семья… И этого уже было много. Больше, чем у большинства. А теперь у него ещё есть Антон. И каждый раз, когда Арсений видит Антона, его широкую улыбку, его кольца и цепи, всего его целиком, ему становится не просто хорошо, ему становится запредельно. Мир делается ярким, будто бы в нём сильно выкручивают ползунок «насыщенность», он искрится, сверкает, горит, греет. И всё становится легко. Бытовые неурядицы, задачи, ссоры с сестрой — всё вдруг решается просто, будто само собой. Легко. Впрочем, бывают разные дни. Бывают дни, когда Арсений будто бы спотыкается о свои мысли, вязнет в них. Не очень часто, но такое случается: когда Антон не отвечает ему слишком долго, или уезжает, предупредив задним числом, или когда Арс понимает по глазам, что Антон что-то недоговаривает, но каждый раз выбирает не лезть в душу. В конце концов, у Арсения тоже есть секрет. И он оберегает его так осторожно, как только может. Делает всё, чтобы у Антона не было ни малейшего шанса его заподозрить. Секрет состоит в том, что иногда Арсу нужно некоторое усилие, чтобы ему доверять. Он не может сказать, что не верит ему, совсем наоборот. Просто это доверие изнутри головы, из его сознания, разложенное по полочкам, правильное и объективное. Это то, что Арс должен делать. В наваристом супе его тревожных мыслей мелькают такие ингредиенты, как «Мы с ним обо всём договорились», «Это не Андрей, это совсем другой человек» и «У меня нет причин подозревать его во лжи». Он помешивает их ложкой, иногда вылавливает, чтобы рассмотреть при дневном свете, и кидает обратно. И добавляет туда другие. Но это сознание. А в бессознательном, в месте между лёгкими над диафрагмой — там, где, Арсу кажется, у него находится душа, — скребёт и сипит задушенный усилием воли страх. Иррациональный, неправильный, такой гадкий страх, который Арс выжигает калёным железом, а он всё снова и снова возвращается обратно. Он говорит ему о том, что для Антона всё происходящее может быть просто игрой, способом попробовать новое, увлекательным приключением. Что то, как он иногда ускользает, не предупреждая, очень показательно. Что Шаст до сих пор не может про многие вещи говорить прямо, и Арсению приходится догадываться. Что это ненормально, что с той злополучной ссоры он почти всё время боится сделать «слишком», снова случайно задеть Антона там, где у него болит, что он думает об этом каждый раз, когда хочет до него дотронуться. Неважно чем — словами, руками… Взглядом. И Арсений каждый раз почти насильно возвращает себя в реальность, говорит себе: «Смотри, смотри, видишь, как он старается? Ты думаешь, ему легко? У него травм целый ворох, тебе и не снилось, а он всё равно остаётся с тобой. Доверяет тебе, слушает тебя, смотрит на тебя влюблёнными глазами. Так что прекрати вести себя как мудак и не изводи себя всякой хернёй». А ещё с Антоном много того, что даёт Арсу ощущение взаимности, тесности, общности, того, что даёт надежду на будущее. И поэтому Арсений верит, что ему самому просто нужно немного времени, чтобы начать смотреть на всё это иначе. Он привыкнет, страх уйдёт. И доверять он научится не из головы, а из сердца. Он тоже старается, очень. Он знает, что может задушить Антона своей заботой, своим контролем, любовью, и он учится выдерживать паузы, разжимать хватку, не впиваться в Шаста до боли и больше держать фокус на своей собственной жизни и работе. И через какое-то время понимает, что кайфует от этого. Кажется, Антон кайфует от этого тоже. Он как волны моря — то накатывает, то откатывает снова. Уезжает в Москву, занимается своими делами, работает, но каждый день пишет свои вечные «Как дела?» и кидает мемы, всякие рилсы из YouTube. А потом он приезжает снова, и они болтают обо всём на свете, пьют чай на веранде, один раз ездят на пруд, другой на речку, и Антон показывает ему тот песчаный карьер, на котором, оказывается, пропадал в тот злополучный день, и они скачут с него, как какие-то шальные подростки. И, конечно, занимаются сексом. Иногда это что-то быстрое, порывистое, такое, что от нетерпения дрожат руки и не хватает времени даже снять штаны, не то что раздеться совсем. Только нахрапом добраться до пика, влезть друг другу в ширинки и кончить просто от одной мысли, что его трогает именно Антон. И трогать его самому. Или заглотить его так глубоко, что горло сжимает спазмом и становится невозможно дышать. Но только ускоряться, чувствуя ладонью изгиб его спины и чуть ниже — округлость бедра. Оставить на этом бедре розовый след своей пятерни, а потом целовать покрасневшую кожу. А когда времени чуть больше, старательно его готовить, постепенно растягивая мышцы, делая их податливыми и принимающими, так долго, что Шаст не выдерживает и начинает умолять трахнуть его побыстрее, извивается на кровати в слепой агонии. Слушать это, но не поддаваться ему, самому едва балансируя на пике терпения, ровно до тех пор, пока Арс не будет абсолютно уверен, что дискомфорт сведён до минимума. Толкаться в него, выцеловывая худую спину вдоль хребта или ключицы, или уголки губ и шею, если Антон лежит на спине. Самому принимать его поцелуи и касания, такие живые и порывистые, что внутри что-то щемит. Подставляться под его игривые укусы. И смотреть в его огромные зеленющие глаза. И скучать по всему этому, потому что потом Антон уезжает… чтобы скоро вернуться.

***

Август докатывается до своего логического завершения, проходит, как один день, неумолимо жаркий, и уступает место такому же тёплому сентябрю. И тогда Арсению приходится отправить все скульптуры, над которыми он работал, их адресатам, упаковать картины и отнести краски в дом, потому что он не знает, когда с преподавательской деятельностью снова выберется сюда и точно ли приедет до морозов. И закрыть свою мастерскую. В дачный дом на выходных ещё можно будет приезжать пожарить шашлыки, но полноценно жить он здесь уже не сможет. Приходит время возвращаться в Москву. В своей собственной квартире Арсений вдруг чувствует себя в гостях, потому что Максим тут уже давно и надёжно навёл свой собственный порядок и всё переложил, занял часть полок, так что Арсу приходится заново обживаться, искать свои вещи и покупать то, что стараниями племянника кануло в вечность. Его радует одно — что Макс не добрался до его комнаты и в спальне осталось всё в точности так, как было. Но Арс всё равно наводит порядок и там, на всякий случай освобождает место в шкафу — теперь им с Антоном можно не шифроваться, и рано или поздно он останется с ночёвкой. А значит, ему нужно место, где он сможет хранить что-то, что оставит у Арсения. Если захочет. А потом накатывает сентябрь, и Арсению становится ни до чего, потому что ему дают две новые группы перваков, одной из которых он становится куратором, и ему приходится носиться, как в жопу ужаленному, чтобы всё и везде успеть. К тому же некоторые из лекций давно пора обновить, подогнать их под изменившийся учебный план, въехать в работу, наконец. Несколько раз Арс видит в коридорах универа Антона и улыбается ему во все свои тридцать два. Ему нужно всего пару дней, привыкнуть к ритму и разобрать самый жёсткий завал, и тогда будет легче, и они снова начнут чаще видеться. Арсений уже купил билеты в кино в субботу. Его счастье заканчивается четвёртого сентября, так толком и не начавшись.

***

В этот день Арсению не к первой паре. Но он всё равно приходит к университету чуть раньше и буквально у входа сталкивается с ректором — Павлом Добровольским. Тот явно рад его видеть и в кои-то веки начинает разговор не с занятий и отчётов, а спрашивает Арса, как тот отдохнул, и сам рассказывает, как летал с семьёй в Италию. Они немного перетирают про всё по чуть-чуть: про лето, Арт-Курорт и их победу на форуме, а потом Паша не удерживается и всё-таки спрашивает: — В Питер-то не надумал? Он давно его зазывает скататься на один семестр в филиал в Санкт-Петербурге и поработать там, жалуется, что в нём не хватает хороших кадров и работа выстроена кое-как. Бюджета на него не выделяют, но зарплаты в нём хорошие, потому что студенты учатся исключительно на коммерческой основе. Арсений знает, почему Паша выбрал жертвой именно его: он молод, у него до сих пор нет своей семьи, а ещё он очень лёгок на подъём. Да о чём говорить вообще, если полгода назад он правда очень хотел поехать. Ему казалось это даже романтичным — пожить в каком-то совсем новом месте и прочувствовать, что это такое, когда чужое становится своим. К тому же Арс знает, что в Санкт-Петербурге — или, точнее, в Ленинграде — довольно долго жил отец до его рождения, поэтому с этим городом он чувствует какую-то особенную общность. Но это всё было раньше, а теперь у него есть Антон, и Арс даже мысли не допускает о том, чтобы так надолго от него уехать, остаться жить где-то, где Шаста не будет в зоне прямого доступа. Его же просто от тоски разорвёт. Поэтому он отказывается без тени сомнений, и Паша разочарованно качает головой. Но всё-таки принимает его решение и, прежде чем исчезнуть в дверях универа, желает ему хорошего дня. А сам Арсений ещё какое-то время остаётся на улице, вдыхает осенний воздух, который совсем не пахнет осенью в этом году, и думает, сможет ли он начать этот день без кофе. Решает, что нет, поворачивается… и видит его. Антон лениво чешет в сторону главного входа. На нём ослепительно яркая рубашка, запястья, как и всегда, увешаны браслетами, рваные джинсы и огромные «уши» на голове — он выглядит почти так же, как в тот день, когда Арсений впервые в него влюбился. И Арс широко улыбается, уверенный, что выражение лица сдаёт его с потрохами, но неспособный этому сопротивляться. Шаст его не видит, он мечтательно смотрит в небо и выглядит слегка отлетевшим. В наушниках у него явно что-то заводное, Арс видит это по пружинистой походке. И уже делает шаг навстречу, хочет привлечь его внимание, поздороваться, рассказать про билеты на субботу, но не успевает. Потому что Антона стремительно догоняет фигурка пониже. Арс узнает её сразу и тут же замирает, настороженно наблюдая, что будет дальше. Это Настя. Арс не делает никаких выводов, не думает никаких мыслей, он даже не разрешает себе испугаться, просто стоит и смотрит, что они оба будут делать. Она настигает его, привлекает внимание, прикасаясь ладонью к руке, Арсений замечает — кожа к коже, и когда Шаст к ней поворачивается, вешается ему на шею. Абсолютно естественно, без малейшей доли стеснения, как будто бы они не расставались. Смотреть на них становится тяжело, но Арс не отворачивается. То, что он видит, может означать всё, что угодно: что они остались друзьями, или что она просто сильно навязчивая и не принимает отказов. Ему неважно, что делает Настя. Он хочет знать, что будет делать Антон. Только это имеет значение, и ничего больше. Антон не отстраняется от неё, только легонько придерживает руками, чтобы она не висла слишком сильно, и что-то ей говорит, стаскивая «уши» с головы на шею. Арс не слышит что, только видит, как Настя лукаво улыбается, а потом приподнимается на носочки и звонко чмокает Антона в губы, даже слегка подпрыгивая, чтобы точно достать. Звук негромкий, но Арсу кажется, что он оглушён. Ситуация с каждой секундой стремительно ухудшается, становится очевидной, но Арсений продолжает стоять и смотреть, давая Антону внутри себя всё новый и новый шанс. Потому что он выбрал верить. Антон вытирает губы тыльной стороной ладони и говорит что-то Насте. Тон его голоса кажется Арсу возмущённым, и ему на мгновение становится легче. Ей это не позволено, просто между ними недопонимание, вот и всё. Да? А потом Шастун делает ещё один шаг в сторону университета, поднимает голову… и встречается взглядом с Арсением. И Арсу кажется, что все внутренние органы без исключения в его теле выворачиваются наизнанку, лёгкие сжимает жестким металлическим обручем, подкатывает тошнота. Потому что по испуганному взгляду Антона Арс сразу понимает всё. Он не должен был видеть их вместе. Шастун выглядит так, будто бы его застали на месте преступления… потому что с Настей он не расставался. Арсений не может смотреть на Антона слишком долго — ему будто обожгло роговицу. Он отводит взгляд, даже отворачивает голову в сторону, делает глубокий вздох… И молча заходит в университет. А потом бежит по лестнице вверх, минуя лифты, потому что боится, что иначе Антон его догонит и попробует объясниться. Арсению становится плохо от одной мысли, чтобы это допустить. Не здесь и не сейчас. Он добирается до этажа, на котором у него стоит первая лекция, не видя никого вокруг, будто слепой, только с кем-то здоровается на автомате. Но до лекционной не доходит, сворачивает в мужской туалет у лестницы и запирается в одной из кабинок. Он ещё слишком ошарашен тем, что увидел. Он не знает, что ему делать и как с этим быть. Он знает только, что у него есть всего несколько жалких минут прийти в себя. И поэтому он стоит, как дурак, прислонившись лбом к грязной дверце, и пытается всё перевернуть в голове, подвязать одно к другому. Но все воспоминания, которые связаны у него в голове с Антоном, теперь рассыпаются в труху, потому что оказываются не тем, что он представлял изначально. Как минерал, помещённый в другой свет, вдруг преломляется иначе. Грани те же, выступы, выемки… а суть другая. Что в их отношениях было по-настоящему? Поездки на машине, посиделки на даче? Или один лишь секс? Был ли Антон хоть когда-то с ним честен, и способен ли он вообще на честность? Этих мыслей слишком много, они придавливают Арсения, буквально вжимают в пол своей массой, так что он закрывает крышку унитаза и садится на неё сверху, отирает лицо ладонями, хватается за голову. Это всё, конечно, не помогает, а ему срочно нужно прийти в себя. Потому что сейчас у него лекция в группе Антона, и он должен её отвести. Есть такое слово — ответственность. И если Антон не знает его значения, это не значит, что Арс должен ему уподобляться. Он всё-таки немного задерживается, медленно вдыхая и выдыхая, считает до ста, чтобы прийти хоть в какое-то душевное равновесие. А потом встаёт, выходит из кабинки, плещет в лицо холодной водой и идёт в аудиторию. Он громко извиняется за опоздание, встаёт за кафедру, достаёт свои записи и изо всех сил старается не искать Антона глазами, но не может, и это происходит само собой. Антон, как всегда, сидит чуть ли не на самом последнем ряду с листком вместо тетрадки, а рядом с ним сидит Настя и что-то рассказывает ему вполголоса. И тогда Арсений не выдерживает, стучит своими записями по столу, привлекая к себе внимание. — Пожалуйста, тишина… Если хотите поговорить, выходите в коридор и говорите там, — отрывисто выплевывает он. — Шишкова, Шастун, это вас касается. Выходит слишком холодно, но Арсений об этом не думает. Сейчас он может разговаривать только так. — Сегодня поговорим про эпоху классицизма… Лекцию вести сложно. Слова то и дело теряются в голове, мысли путаются, даты тоже. И Арсений невероятно рад, что у него есть с собой конспекты его собственных лекций, в которые он может заглянуть в любой момент и поправиться. Он правда пытается рассказывать, но в конце концов сдаётся и практически читает с листа. Арс весь сосредотачивается на этом процессе, потому что это именно то, что не даёт ему посыпаться совсем. Можно сделать вид, что в его жизни не происходит ничего особенного, и продолжить работать. Поэтому он читает и читает, и говорит, и задаёт вопросы в аудиторию. И очень радуется, когда ему отвечают, потому что в этот момент он может молчать. Внезапно его очень выручает Катя Кошкина, которая подхватывает его рассказ и добавляет в него деталей, занимая аудиторию ещё на добрых семь минут. И всё равно пара длится бесконечно долго. Арсений думает, что эта пара самая длинная в его жизни. Динозавры вымирали быстрее. И хуже всего, что он всю дорогу чувствует на себе неотрывный взгляд Шастуна. Тот буквально прожигает его своим безмолвным отчаянием, неотрывно пялится на него. Поэтому его очень сложно игнорировать, делать вид, что Арс его не замечает. Он острый, этот взгляд. Это взгляд человека, который срочно хочет с ним поговорить и что-то высказать, оправдаться, и Арсений отчётливо это чувствует. Но сам разговаривать с Антоном не хочет. Более того, он боится. Он боится, что если Шастун сейчас посмеет к нему приблизиться, Арс просто не выдержит и ударит его, забыв про то, кто они друг другу и где находятся. Этого нельзя допустить. И поэтому он заканчивает лекцию на пять минут раньше, отрывисто бросает: «Ребята, это всё, я сильно спешу», — и впопыхах запихивает свои листы в сумку. Они, конечно, безбожно мнутся. Аудиторию он покидает стремительно, не давая Антону ни малейшего шанса его нагнать. Позже он сам найдёт его, но сейчас… У него перерыв в одну пару, и ему нужно место, чтобы переждать эти полтора часа где-то, где его никто не найдёт. Он спускается на два этажа вниз в деканат и берёт ключи от одной из пустых аудиторий. Что он врёт секретарше, он даже не помнит, кажется, что-то про встречу с группой студентов вне расписания. Как он добирается до аудитории, он не помнит тоже, помнит только, что обязательно нужно запереться изнутри, и делает это, навалившись телом на дверь, словно за ним кто-то гонится. А потом садится за один из столов в первом ряду и пялится невидящим взглядом в меловую доску. Арсений не знает точно, сколько так сидит, он теряет счёт времени. Он просто смотрит, дышит и существует, оцепеневший от того, что произошло, пытается всё осознать. Но, кажется, у него не получается до конца, потому что все мысли в голове у него какие-то неповоротливые и медлительные. Они ползут сами по себе, не оформляясь ни во что конкретное. Антон ему соврал. Антон не расставался с Настей, Антон начихал на все его просьбы, на все заверения, что так Арсений не сможет, что это его разрушит. Антону было всё равно. И больше всего в этом всём Арса поражает не факт измены, а обман. То, что он так и продолжил бы ничего не знать, если бы случайно не увидел. Чёрт, на что Шастун вообще рассчитывал? Или он считает Арсения слепым? У Арса начинает сводить живот, и он встаёт и ходит по аудитории, чтобы унять спазм, потому что механические действия его успокаивают: туда-обратно, туда-обратно, как какая-то глупая заводная игрушка. Надо бы позвонить Диме, сказать ему, может быть, так Арсению будет легче. Но он пока не может. Он на самом деле сейчас не может ничего, только автоматически вышагивать от стенки к стенке. Может быть, и хорошо, что он сейчас такой заторможенный, потому что пусть мысли у него и неповоротливые, но чувства неповоротливые тоже. Они его ещё будто бы не догнали, как если бы Арсений рухнул в тёмный, пустой колодец, а они остались наверху. Поэтому он может решить прямо сейчас, что ему делать дальше, нарисовать себе план действий, пока чувства его не настигли, не ударили пыльным мешком по голове, не размотали его снова в жалкое, всепрощающее, всепринимающее существо. Поэтому Арсений возвращается за стол, садится, делает глубокий вдох и задаёт себе один единственный вопрос — что спасло его в прошлый раз?

***

Он выходит из этого кабинета ровно через полтора часа, как и запланировал. Спокойный, сдержанный, с застывшей маской вежливости на лице. Он видит эту маску в зеркале в холле и не узнаёт сам себя до конца, но времени рассматривать, во что он превращается, у него нет. Ему нужно срочно найти ректора, пока тот не уговорил поехать в Питер кого-то ещё.