Уйти нельзя остаться

Антон хочет расстаться с Настей сразу же, как её увидит первого сентября, потому что тянуть это дальше невозможно. Он не дурак, и прекрасно представляет, как легко всё может пойти прахом теперь, когда началась учёба. Но в первые дни сентября Насти нет в университете, и когда он ей пишет, пытаясь выяснить, что случилось, оказывается, что та заболела. Поэтому разговор в очередной раз неизбежно откладывается, и Антон чувствует смутное облегчение. Впрочем, и с Арсением они видятся не слишком часто: тот занят своими преподавательскими делами. Летает по университету, красивый, словно бог, собирает восхищённые взгляды первокурсниц и, кажется, не всегда успевает даже обедать. Антон очень ждёт, когда они наконец-то войдут в новый рабочий ритм и смогут опять проводить время вместе. Он ведь даже не предполагает, как быстро всё рассыплется в труху. *** Настя застаёт его врасплох. Она появляется именно тогда, когда он ждёт меньше всего, догоняет его прямо на улице перед университетом. Как всегда, красивая, ухоженная, звонкая… и она так счастлива его видеть, что все возможные слова застревают в горле. Он позволяет ей больше, чем должен, терпит её объятия и поцелуи, которые по-прежнему не кажутся ему неприятными, и всё никак не может её угомонить. Она ждала встречи с ним слишком долго, и она вся целиком — комок такой безудержной радости, что Антону совестно за своё отношение. Он не знает, что ему с этим сделать, как ей сказать… А потом он поднимает глаза и понимает, что опоздал. Арсений исчезает в дверях университета, а Антон так и стоит, не способный ничего предпринять, потому что цепенеет. Он может только стоять и смотреть, а потом идти, бессмысленно передвигая ноги, когда Настя тащит его в университет. Бездумно подниматься с ней в лифте, зайти в пустую аудиторию и обнаружить, что Арсения в ней нет. На него накатывает какая-то дикая безысходность, бессмысленность всего и вся. Что-то подобное он испытывал глубоко в детстве, когда стоял в очереди в магазине, а мать ушла в соседний отдел. И сейчас его снова скручивает таким же детским ужасом от того, что он не знает, вернётся она за ним или нет. Ведь однажды она не вернулась. Он просидел два часа в милицейском участке, дожидаясь, пока её найдут… Кажется, это было сразу после смерти бабушки, Шаст не помнит. И вот он снова сидит и ждёт, восьмилетний Антон Шастун, не знающий точно, придёт ли за ним взрослый или нет, и умирающий от ужаса при мысли, что не увидит его больше никогда. Но Арсений приходит на лекцию, хоть и опаздывает, и Шаст жадно смотрит на его лицо всё то время, пока Арс читает со своих листов. Он ищет в нём признаки раздражения, злости, отвращения, хоть чего-нибудь, что даст ему понять, что Арсению не всё равно, что между ними ещё не всё кончено, но не находит ничего, одно только ледяное спокойствие. И Антон едва удерживается на месте, чтобы не кинуться к нему прямо по рядам. Как назло, рядом с ним садится Настя, начинает ему увлечённо рассказывать про своё лето. Он не понимает ни слова и даже не видит её, воспринимает всё, что она говорит, как отдалённый, мешающий гул. И тогда Арсений стучит чем-то по столу и одёргивает их обоих. И от того, что его фамилия произносится вслух, ещё и так отчётливо, Антона немного отпускает, позволяет вдохнуть. Он не пустое место, его не забыли в очереди, он существует и его видят. От обрушившегося на него облегчения он закусывает край рукава, чтобы даже случайно себя не выдать. Поговорить с Арсением Антону так и не удаётся — Арсений стремительно исчезает, едва заканчивается лекция. И Антон обходит весь университет сверху донизу, заглядывает в каждый коридор и в каждый закоулок, в столовую, в аудитории, в деканат, обходит все сортиры, но найти его не может. А Настя, как в какой-то трагикомической пантомиме, следует за ним по пятам, не понимая, что происходит. В конце-концов она доканывает его, и он рявкает, не способный больше её выдерживать. Тогда она отстаёт, и он наконец-то снова остаётся один. Впрочем, тщетно, Арсения всё равно нигде нет. Антон не знает, каким чудом он вообще высиживает ещё две пары, но ему это удаётся. Наверное, его удерживает только одна единственная мысль: в университете встретить Арсения шансов куда больше, чем вне его. И поэтому Антон остаётся, идёт на эстетику, а следом на русский. И не перестаёт искать любую свободную секунду. *** Наконец он выдыхается, теряет надежду и выходит из университета покурить. Тогда Арсений сам находит его и заставляет Антона мучительно пожалеть, что он не свалил. Арсений слишком хорошо знает, где его искать, и когда он появляется на задворках универа прямо под табличкой «курить запрещено», которую ушлые студенты истыкали сигаретными бычками, Антон уже знает, что это по его душу. Арс какое-то время шарит глазами по группкам студентов, и Антон просто ждёт, понимая, что всё равно будет обнаружен. Наконец Арсений видит его, спускается по ступенькам, медленно идёт навстречу. Он спокойный, сдержанный, как и всегда, но у него лицо палача, и Антон против воли чувствует, как его начинает колотить крупной дрожью. Сигарета тут же его выдаёт: огонёк начинает трястись в его руках. Шаст ждёт и ждёт, и Арсений, кажется, идёт к нему целую вечность, а потом останавливается напротив и смотрит на него долгим изучающим взглядом. Антон чувствует себя под этим взглядом червём, которого препарируют, разбирают на кусочки, чтобы посмотреть, что у него внутри. И в тот момент, когда он готов сорваться и начать молоть свою чушь, Арсений вдруг протягивает руку раскрытой ладонью вверх и просит: — Шастун, не угостишь сигареткой? Брови против воли удивлённо поднимаются вверх. Это последнее, что Антон ожидает сейчас услышать. Тем более здесь. Тем более от Арсения. — А ты разве?.. — хрипло спрашивает он. — Иногда. И Антон лезет в карман и достаёт пачку «Мальборо», выкладывает на ожидающую ладонь одну длинную белую сигарету. В голове мелькает фантазия, что вот они могли бы раскурить её вместе с Арсом на двоих, делиться друг с другом дымом, прикусывать один и тот же фильтр, но теперь даже думать об этом кажется неуместным. Арсений прокатывает сигарету между пальцами, и Антон не дожидается второй просьбы, сам лезет в карман за зажигалкой. Арсений с готовностью наклоняется к огоньку, сам прикрывает его раскрытой ладонью от ветра и делает длинную затяжку. А потом медленно выдыхает дым. Курение ему чертовски идёт: длинные пальцы, узкие губы… Неожиданно остро хочется рисовать. Антону всегда хочется рисовать, когда ему плохо. — Отойдём немного? — спрашивает Арсений вполголоса, кивая за угол. И Антону не остаётся ничего, кроме как согласиться. Он тащится за ним следом, как на эшафот, догадываясь, что Арс может ему сейчас сказать, и не желающий этого слышать. Он избавляется от своего бычка, но стоит им завернуть за угол, тут же лезет в карман за второй сигаретой. Шаст надеется, что Арсений начнёт издалека, что он даст возможность Антону собраться с мыслями, но тот бьёт сразу и в лоб, лишая его любой возможности юлить или недоговаривать. — Ты не расставался с Настей, — говорит Арсений просто. Даже не спрашивает, только констатирует факт. Этому невозможно противостоять. — Не совсем, Арс. Я… — начинает он, но тот его перебивает, повторяет снова: — Ты с ней не расставался. И всё, что может ответить ему Антон, только жалкое: — Да. — Ты помнишь, что я тебе говорил про треугольники? — следующее, что спрашивает Арсений. И Антон не может ему врать. Он помнит, и помнит это слишком хорошо. Сказать, что Арсений его не предупреждал, он не может тоже. И поэтому он молчит. — Антон? — Да, — выдавливает он снова. Шаст прислоняется к кирпичной стене. Уже знакомый ему до боли, до скрежета зубов липкий страх ползёт вдоль позвоночника, стекает вниз. Это всё слишком похоже на то, что с ним уже происходило много-много раз. С такими же допросами, изучающими взглядами, пытающимися безмолвно отыскать в нём хоть какие-то зачатки совести. С одной лишь только разницей, что раньше ему было всё равно. Теперь же… — Треугольники меня убивают, — говорит Арсений таким безжизненно-тихим голосом, что Антон ему верит и задыхается от этого. — Я ведь спросил тебя, выбираешь ли ты быть со мной или быть с кем-то ещё… Помнишь, что ты мне ответил, Антон? Сигарета в руках прогорает до середины, но пепла на ней нет, он стряхивается сразу, стоит ему нагореть, потому что руки теперь натурально трясутся, и Антон даже не пытается это скрыть. Всё, до чего он додумывается, это снова сунуть её в рот. Ему хочется кричать, что он помнит, что для него ничего не изменилось, что он по-прежнему выбирает Арсения. Но он понимает, как это будет выглядеть теперь, когда Арсений видел, как на нём виснет Настя… А ещё он думает о том, какой же Арсений прозорливый мудак, раз он выбрал именно это место, чтобы с ним объясниться. Потому что тут нельзя говорить слишком громко, тут всюду снуют студенты, которые косятся на них любопытными взглядами. Здесь Антон не может срываться на мольбы, вставать на колени, надеясь, что это снова сработает, как в прошлые разы, просить наказания. Он не может хватать Арсения за руки, цепляться за него, как утопающий за соломинку, он может только стоять и отвечать на его вопросы. Антон ждёт обвинений в неверности, претензий, болезненных и заслуженных щелчков, но Арсений внезапно говорит совсем другое. Такое, что выбивает у Антона землю из-под ног. — Ты знаешь, что она тебя любит? — спрашивает Арс вполголоса, всё с тем же абсолютно беспристрастным лицом, и Антон вдруг теряется. — Кто любит? — Он знает ответ, но спрашивает всё равно. — Настя. — Откуда ты?.. — Я вижу. Антон знает, что он ей небезразличен, но впервые задумывается о том, насколько глубокими могут быть её чувства, раз они так хорошо видны со стороны. Вопрос Арсения закономерен в этой ситуации, но ответа у Шаста нет. Он вспоминает её счастливое лицо этим утром и то, как она цеплялась за него всю дорогу. Её макароны на кухне после форума, приготовленные именно для него. Её взгляды, поцелуи, её нежные руки на его плечах… и в желудок жёстким комком ложится стыд. — Какая разница? — говорит он совсем не то, что на самом деле думает. Он хочет сказать, что вне зависимости от того, что чувствует Настя, Антон всё ещё выбирает быть с Арсением, но он не смеет. Все его поступки говорят об обратном, его слово ничего не значит. Всё снова возвращается на круги своя. — Разница есть, — Арсений устало сбрасывает пепел, стукая кончиком пальца по сигарете. — Разница в том, что я на треугольник не подписывался. Думаю, она тоже. Он прав. Он бесконечно прав до луны и обратно. И Антон не находит, что ему ответить. — Антон, я не просто не хочу оказаться в отношениях третьим. Я в принципе не хочу быть в отношениях, которые причиняют кому-то боль. Ни мне, ни ей. Понимаешь? Он говорит это так размеренно, как будто готовился заранее, разучивал слова пьесы, и теперь перед Антоном не он, а какой-то книжный герой, который говорит правильные вещи с правильным лицом. Арс докуривает, дотягивает сигарету, и Антон решается взглянуть на её рыжий красный огонёк и, конечно, натыкается на взгляд. Арсений, в отличие от Шастуна, глаза не прячет. Они у него арктически-холодные. — Арс… — зовёт он едва слышно. Рыжий огонёк гаснет, впечатанный в кирпичную стену, и Антону кажется, что вместе с ним гаснет его последняя надежда. — Арсений Сергеевич, — поправляет теперь просто его преподаватель спокойно. Добавляет: — Долги не забудь закрыть. Арсений удаляется, и Антон до боли впивается взглядом в его фигуру, так что слезятся глаза, и не может поверить в то, что это происходит на самом деле. Но оно происходит, и он знал, что это произойдёт, только почему-то не сделал ничего для того, чтобы предотвратить. Как не делает и теперь. Догнать Арсения ничего не стоит, в десять длинных шагов, схватить за руку, развернуть к себе, сказать: «Арс, я такой дурак. Прости меня» или «Арс, я слабак, мне просто не хватило духу», но это всё слова, и Антон знает, что они не стоят ничего. Как и его мысли не стоят ничего. Арсений прав от и до. Во всём. Антон — предатель, и всё это нечестно ни по отношению к Арсу, ни по отношению к Насте. И что Арсений сразу отказался от таких отношений… просто Антон его обманул. У него были шансы всё сделать правильно, много-много раз, но он отказался от каждого. И теперь, что он бы ни сделал, всё будет восприниматься Арсом через призму того, что он лжец. И это справедливо. Дотлевающая сигарета жжёт руки, но Антон не обращает на неё никакого внимания. К нему снова приходит ощущение непоправимого, сломанного. Теперь разбитого по-настоящему, как бабушкина тарелка. Только там тарелку разбил не Антон, эту же… он расколотил исключительно сам. Он кидает бычок на асфальт и придавливает его подошвой кроссовка. Ему нужно бы вернуться в университет, отсидеть ещё пару, но на это не остаётся ни сил, ни возможностей. К тому же Антон знает, как легко он себя может выдать. Сейчас он не хочет отвечать ни на чьи вопросы и не хочет больше видеть Настю, хотя сейчас самым правильным было бы найти её и, наконец, блядь, бросить. Вместо этого он идёт в общагу. *** Он практически не запоминает ни дорогу, ни вахтёршу, мимо которой проходит, ни ступеньки лестницы. Он просто рад наконец-то добраться до кровати и забраться под одеяло прямо в одежде, только скинув обувь на пол. Его сильно знобит, но Шаст никак не может унять эту крупную, какую-то трескучую дрожь, от которой его всего передёргивает и челюсти стучат друг о друга. Одеяло не спасает, даже когда он укрывается с головой и шумно дышит, наполняя горячим воздухом свою берлогу. Это не поможет, потому что Антон на самом деле не замёрз, и трясёт его не от этого. В коридоре слышатся голоса его нового соседа Олега, только-только въехавшего после Вити, и Леонида из триста двенадцатой. Они приближаются прямо к двери, и Антон подскакивает. Он не хочет, чтобы его застали в таком виде. Можно сослаться на болезнь, можно сказать, что ему плохо, что он простыл. Но Шаст в принципе не хочет с кем-либо разговаривать сейчас и как-то объясняться. Антон просто хочет, чтобы все его оставили в покое. «Тебя и оставили, — шепчет вредный голосок внутри. — Всё именно так, как ты и хотел. Разве нет?» Антон быстро обувается, протискивается между Олегом и Лёней, застывшими в дверном проёме, надеясь, что они не заметили выражения его лица, одаривает их быстрым: «Привет, привет», — и почти бегом добегает до санузла. Ему ужасно везёт, потому что он свободен. Шаст залетает внутрь и запирает за собой дверь. Вот теперь он точно на какое-то время один. По наитию он первым делом смотрится в зеркало, но не видит там ничего хорошего. Повторять своё «Ты классный парень, Шастун» он на этот раз даже не пробует, сразу выдавая парню по ту сторону зеркала горькую истину: — Ты еблан, Шастун. Понарядился во всю эту херню, в цепочки, в колечки, и надеешься кого-то обмануть, да? Надеешься, что они не увидят за ними, какой ты на самом деле? Он чувствует себя немного сумасшедшим, но ему всё равно, даже если кто-то за дверью его и слышит. В нём поднимается ярость, но ярость какая-то новая, незнакомая раньше — бессильная, бесполезная ярость, ярость, с которой ничего нельзя сделать, потому что причина этой ярости — он сам. Шаст срывает кольца с пальцев, и они звонко падают на старый, советский кафель: первое, второе, третье… он даже сдирает кожу на одной из костяшек острым краем перстня, но не чувствует этого. Ему хочется избавиться от всей мишуры, от бесполезности, от мусора, который только скрывает его суть. Он снимает цепочку с шеи, и она так же звонко падает на кафель. Вот теперь это почти он, какой он есть на самом деле. Но он хочет увидеть больше. Он хватается за ворот кофты и тащит её вверх быстро и грубо, так что подбородок даже немного саднит от ткани, и бросает её на бачок унитаза. Он знает своё тело, эти ключицы, худую грудь, выпирающие рёбра, жилистые руки, но вот следы на этом теле… С последней поездки на дачу к Арсу. Желтоватые пятнышки засосов, едва заметные полукружья зубов, метки Арсения. Свидетельство его желаний, его страсти, его влюблённости, свидетельство того, что в его глазах Антон красив. Был. Следы принадлежности, которые сойдут уже через неделю, и больше Шасту не останется ничего. Вот его настоящее украшение. Антону хочется заскулить, но он себе не позволяет, только смотрит и смотрит, пока его снова не начинает колотить. Ванна в общаге грязная, немытая тысячу лет, с ржавыми потёками со стороны крана и тёмными разводами грязи. Но сейчас Антону на это глубоко плевать. Его снова знобит, и он снимает штаны и забирается в эту ванну, вздрагивая от соприкосновения кожи с её ледяным чугуном. Он затыкает пяткой отверстие в ванной и выкручивает кран как можно горячее. И откидывается назад. Ванна наполняется долго, нудно, но даже то, что есть, уже приносит Антону мимолётное облегчение. Вода обжигающая, от неё больно замёрзшему телу, но боль эта перетекает изнутри наружу, и поэтому Шастуну необъяснимо становится легче. Временное обезболивание. Антон смотрит на трещины в потолке, на грязную вентиляционную решётку и думает о том, что больно ему будет теперь долго, очень долго, и на этот раз Арсений не появится для того, чтобы ему помочь. За дверью слышатся шаги, и ручка дёргается: один раз, второй, третий. Следом за дёрганием начинается настойчивый стук. — Пошли нахуй, — с чувством произносит Антон. Из-за двери с не меньшим чувством отвечают: — Сам иди нахуй. «Теперь мне не светит», — грустно думает Антон и погружается глубже.