Принцесса стекла и камня

      — Моя мама всегда либо плакала, либо молчала. Вернее, вначале молчала, а потом плакала, когда думала, что мы с сестрой не видим. Она была невидимкой для нашего отца и тети Хаттуч, а мы с Сейран такими же невидимками для нее.        Поток воды, что лился с неба, размывал пейзаж за окном, делая его похожим на далекий город. Карам наблюдал за непогодой, демонстрируя, что рассказ Суны не интересовал его, пока не прозвучали слова, напомнившие его собственные.       Специально проводит параллель? Или она правда думала так про свою мать?       Он пытался залезть в ее голову — она делала все то же самое, только способы они выбрали очень разные.        — Как ты смогла простить свою мать? — Алканлы, казалось, был занят, внося в свой блокнот пометки, но не пропускал ничего из происходящего вокруг — он был здесь режиссером.        Дешевый прием, доктор Левент, слишком толсто.       Карам усмехнулся размытому отражению в стекле, но пауза за его спиной затягивалась. Суна не торопилась с ответом, и он обернулся. Что ему даст ее ответ? Эсме Шанлы совсем не Чичек. Но он все же ждал.       — Это было не сложно. Я всегда сочувствовала маме. В ней не было достаточно сил, чтобы противостоять отцу, но разве можно ее винить за это?        — Но ты и отца простила. — Левент казалось, был погружен в диалог с Суной, управляя им с помощью наводящих вопросов, но и за ним тоже наблюдал, подмечая малейшие изменения. Небрежный вид Карама совсем не обманывал проницательного доктора.        — Никогда не думала, что смогу. Я злилась на них всех. На мать и тетю — за то, что не защищали нас, на отца за его поступки, на Сейран и ее мужа тоже злилась — выпал шанс на новую жизнь, — вместо меня, — а они не могли им воспользоваться. Мне казалось, что моя жизни украдена. Я должна была стать Корхан и выбраться из ада, но сестра невольно оказалась на моем месте.        — Но потом ты вышла замуж за Абидина. Тогда простила их?       Ловушка захлопнулась. Его собранный голос зазвучал скрипуче, низковато. Не хотел участвовать в представлении, которое давали Суна с ее психотерапевтом, но им с доктором все же удалось вовлечь.        — Я вышла замуж за того, за кого хотела. Семья была рядом, поддерживала меня. Ощутила опору под ногами, но ничего не изменилось.        Ответ прозвучал совсем не такой, какого он ожидал. Задержав взгляд на ее лице, Карам пытался представить, что же скрывается внутри — воображение рисовало атомный взрыв. Понять ее оказалось задачей непостижимой.        — Дело не в людях вокруг — дело в нас самих. Окружение, даже самые близкие, не должны определять нас. Всегда есть выбор, быть тем, кем тебя хотят видеть другие, или быть собой.        — Долго репетировала?        Суна считала, что они похожи, потому что прошли в чем-то схожий путь в детстве, и что понимает его, наверняка была уверена в этом. А еще верила, что может его исправить, иначе для чего весь этот спектакль. Но не все поломанные вещи можно исправить.        «Важный звонок, надо ответить», — голос доктора Алканлы звучал как будто издалека, Карам едва расслышал. Но звонок пришелся очень кстати.       — Почему ты не заявила о похищении? Зачем солгала в полиции, даже в суде? — приблизившись, Карам навис над ней, следя за реакцией, но в ответ прозвучал короткий смешок, чего он совсем не ожидал.       — Я не лгала. — Черные ресницы встрепенулись вверх, верхняя губа дрогнула в возмущении — как легко он бросил обвинение к ее ногами.        — Как ты можешь быть такой честной и такой лживой одновременно? — он не позволил ей отстраниться, опустив ладони на лицо. — Разве ты та, кто есть на самом деле? Сама-то в это веришь? Веришь. — Замешательство так неприкрыто плескалось в шоколадных глазах, подсказывая ему ответ. — Но меня тебе не обмануть. Правда вот здесь. — Обхватив тонкие запястья, Карам прижал пальцы, мгновенно уловив участившийся пульс. — И здесь. — Подняв руку к ее лицу, провел большим пальцем по губам, приоткрывшимся против ее воли.        — Левент сейчас войдет, — сдавленно прошептала Суна ему в губы, не имея выдержки ни на что большее, твердость покинула ее голос, он дрожал, звучал тихо, почти неразличимо. Как легко она становилась безвольной куклой в его руках. Вот только… глядя в ее глаза, как в губительную бездну, он чувствовал то же самое. Суна вытесняла все остальное из сознания — мать, брат, эта чертова клиника, все становилось таким мелочным, совсем не важным. В бездне отражался его огонь — или это горел ее собственный? Мягкие губы были совсем рядом, касаясь его губ теплым дыханием, но пальцы, сомкнувшиеся на запястье руки, что не отпускала ее, внезапно оказались холодными.       — Карам, пожалуйста. — Столько немой мольбы — он не мог противостоять, когда она смотрела так. Руки не подчинялись ему, иначе бы не вняли ее просьбе. Карам отступил, и Суна вылетела из кабинета – как птичка из клетки выпорхнула, а он остался. Сам попался в свою же ловушку.        Дверь за его спиной скрипнула, но Карам не питал иллюзий — это Алканлы вернулся, закончив телефонный разговор. Отсутствие Суны не удивило его, наверняка встретил ее в коридоре.       — Доктор Левент, что вы пишите? Рисуете нам диагнозы? — Карам занял кресло напротив письменного стола. Присутствие Суны заставляло сдерживаться, прятать эмоции под маской небрежности, но стоило ей уйти, и Карам почувствовал себя свободнее.        — Ты бы какой диагноз написал?        — С ней все понятно. Если говорить персонажами из ее детских сказок, Суна типичная «красавица» — у нее не было перед глазами нормального примера отношений родителей — только мать, которую нужно было спасать, а все представления об отношениях черпала из глупых книг. Синдром спасательницы, как я и говорил.       — Ну а ты, что написал бы о себе?       Он был типичным чудовищем из сказки, если говорит о ролях, но жизнь очень отличалась от наивных историй — в жизни тому, кто родился Чудовищем, Принцем не стать.        Карам усмехнулся, ответа не последовало. Доктор Левент не разведет его на разговор такими легкими приемами, пусть назначает таблетки, картинки с кляксами показывает, но в душу не лезет.        — У меня здесь список покупок для дочери. — Ответ доктора вызвал желание рассмеяться. Время обеда. Алканлы принимал его молчание с пониманием, видимо, считал, что нужно время, чтобы Карам начал говорить.       «Что ж, доктор, посмотрим, кто кого. Я хорошо умею играть в эту игру».        Карам поднялся на ноги, но на пороге кабинета обернулся, немного поколебавшись. При переводе в свою клинику, Алканлы спрашивал, нет ли у него каких-то просьб — тогда ответ был отрицательным, но кое-что все же было.        — Доктор Левент, вы можете устроить мне встречу с матерью? 

***

      Левент ничего не обещал. По судебному предписанию Караму нельзя было покидать клинику, а в отношении Чичек суд определял оставить ее в тюрьме или же направить на лечение, но пока ничего не было решено. Однако, доктору удалось получить разрешение и на выход в город и на встречу. Наверняка, это было не просто — Алканлы действительно хотел помочь своему пациенту, но зря возился. Караму нужно было только продержаться до лета — по назначенному курсу лечения — а потом получить заключение и выйти на свободу.        Их с Чичек разделяло стекло, казавшееся очень тонким, но его не пробила бы даже пуля. Мать выглядела плохо. Оранжевый совсем не шел ей, делая и без того потерявшее здоровый цвет лицо, болезненно желтым. Волосы, которые она всегда так тщательно укладывала, теперь были небрежно растрепаны — внешний вид совсем не волновал ее.        — Карам, мой мальчик, — голос матери звучал ровно и мягко, как будто принадлежал не ей, а кому-то другому, незнакомому и чужому. Он едва мог вспомнить, когда Чичек говорила с ним так. Наверное, когда-то очень давно, в раннем детстве. — Как там Абидин, у него все хорошо?       Никакого «Как ты?».       Никакого «Что с тобой произошло?»       Абидин. Чичек волновал только старший сын, как будто младшего и вовсе не было. Мать ждала ответа, глядя так, словно от этого зависела ее жизнь.        — У него все хорошо, — Карам сжал телефонную трубку, пытаясь обуздать ярость, рвущуюся наружу.        Абидин, всегда Абидин. В детстве — в каплях ее слез по ребенку, которого отобрали. А теперь — по нему, взрослому, но снова ускользнувшему от нее.       «Мам, взгляни, у тебя есть еще один сын. Посмотри на меня и попробуй увидеть — я ведь пришел. Не он — я. Я всегда заботился о тебе…»       — Как думаешь, он счастлив? — Маленькие слезинки покатились по бледным щекам женщины за стеклом. От то, кого называли Старшей госпожой — с трепетом, с восхищением, с уважением и долей благоговейного страха — осталась лишь жалкая тень.       — Думаю, да, он счастлив, — Карам говорил то, что мать хотела услышать, а она совсем не замечала, как глухо звучал его голос. Чичек смотрела прямо на него, но не видела.       — Мой мальчик… такой маленький… он там совсем один… Найди его! Найди моего мальчика! — Чичек переменилась в лице так резко, он даже не понял. Трубка выпала из рук, когда она вскочила, ударяя кулаками по стеклу. Карам больше не мог слышать ее, но крик звучал в ушах: «Найди моего мальчика!» Он покинул комнату для разговоров, не желая видеть, как тюремщики заламывают руки Старшей госпоже, уводя ее прочь.        После месяца, ставшего сплошным дождем, конец октября выдалось на удивление ясным, но Карам предпочел бы дождь. Ощущение холодных капель на коже приятно бодрило, а яркий солнечный свет после мрачных тюремных помещений резал глаза.  Левент ждал его, прислонившись к дверце своей машины, а рядом с ним стояла Суна. Ее вид вызвал в нем бурю негодования — белая блузка, черные брюки, как будто девочка-отличница на экзамен собралась.        — У тебя еще есть время, но к шести нужно быть в клинике.        — Это лишнее, я поеду с вами. — Карам направился было к пассажирской дверце, но прикосновение прохладных пальцев обожгло кожу на ладони так сильно, что он бы не удивился, увидев ожог. Суна остановила — спорить с ней не хотелось — и увлекла за собой, пройдя чуть дальше мимо машин в парковочном ряду, пока не остановилась у одной из них. Черный автомобиль, идеально чистый, сиял в солнечных лучах. Под капотом скрывалась огромная мощь, а размах крыльев легко узнаваемой эмблемы звал ощутить сладковатый привкус свободы. Этот венец британского автопрома, неприлично дорогой, очень вписывался в образ холеной богатенькой девочки, но никаких денег от продажи акций не хватило бы на его покупку.       — Мой братец балует тебя, все прощает, да? — Суна остановилась, пораженная резкостью его слов. Ресницы взметнулись вверх, а губы дрогнули, но Карам не дал ей заговорить. — Понравилось ему наше кино? Жаль только серий мало, надо было больше снимать.        — Он не видел. Посмотрел только самое начало и все.        Если бы Суна ответила, что спрятала его телефон или разбила на мелкие кусочки, он бы не удивился. Даже если бы это была ложь. Но она так наивно выложила все прямо и так наивно верила в свои слова. Карам коротко усмехнулся.       — Если телефон попал к нему в руки, будь уверена, Абидин видел все. Но он слишком трус, чтобы признать это. Дай сюда. — Тонкие пальцы напряженно сжимали красивый брелок, но Карам вырвал его с легкостью. — Ты водить-то не умеешь.       «Я умею!», — ее слабое возражение затерялось в звуке визгнувших шин. Мотор урчал дикой кошкой, машина, что скрывала в себе более семисот лошадиных сил, в руках Карама превратилась в игрушку. Он держал руль небрежно, едва касаясь, но пейзаж за окном мелькал слишком быстро — контроль полностью принадлежал ему. Так она и правда не умела. Суну машина пугала, Гюнгер же наслаждался плавным управлением, разгонялся играючи все быстрее и быстрее, оставляя Стамбул позади вместе с пылью из-под их колес.        — Может, помедленнее?       — Боишься?       — Нет. — Не было никаких колебаний и страха скорости тоже. — Штраф за превышение придет.       — Оплатишь. Ты дорого мои акции Корхану продала, на штраф найдешь денег. — Ее беспокойство его искренне позабавило. Время, отведенное ему благодаря настойчивости Левента Алканлы, Карам тратил не на нее — на скорость. Это было даже немного обидно. Но мысль угасла так же быстро, как и зародилась. Взгляд то и дело возвращался к нему, блуждая по широким ладоням, мягко обнимавшим руль — захотелось вдруг оказаться на его месте. Лицо, которое много раз она видела каменевшем от напряжения, разгладилось, спокойствие ему шло. Не было никакого желания задавать вопросы, куда же он ехал, ей было все равно. Молчание стало таким естественным, даже уютным. Суна включила музыку со своего телефона, и салон заполнил сильный красивый голос Тарьи. Карам приподнял губы ни то в усмешке, ни то в улыбке: ему тоже нравилось. Значит, все же было у них что-то общее. Прикрыв глаза, Суна растворилась в приятной неге его присутствия, пока не заметила, что машина остановилась. Мелькнула мысль, что Карам привезет ее в отель, но перед глазами раскинулся Босфор, только здесь он был совсем другой — не ограниченный гранитом вереницы набережных, как в городе. Волны бушевали у ног, наслаждаясь свободой. Даже дышалось легче.        Карам подошел к самому краю земли — еще пара сантиметров и полетишь прямиком в холодные воды — но когда Суна остановилась рядом, крепко сжал ее пальцы в своей ладони. Он умел плавать в подобной стихие, но она нет, она бы ни за что не справилась.        «Как прошла встреча с Чичек? Почему ты зовешь ее по имени, давно хотела спросить?»       Ей так важно было задавать вопросы и получать ответы — ну что за мисс «Хочу все знать». Ему же говорить совсем не хотелось. Поймав ее в кольцо своих рук, он коснулся губами ее мягких податливых губ, вбирая их сладковатый вкус, но не торопясь проникать глубже. Спустился влажной дорожкой по шее, слегка прикусывая местечко, где быстро-быстро билась маленькая жилка. Останется след, но именно этого он и добивался — привет ненавистному братцу. Она скроет, конечно, спрячет. Но знать, что на ней есть его след — это было приятно. Суна прижалась к нему, не чувствуя опоры в своих ногах, податливая, как пластилин. Ее шумное дыхание смешалось с его собственным, пальцы вцепились в воротник его куртки, как будто боялась, что он сейчас отстранится. Она хотела его так открыто и откровенно — это сбивало с толку и отправляло прямиком в ад. Отпрянув немного, он замер, вглядываясь в ее лицо. Суна потянулась к нему, привстав на цыпочки, чтобы быть еще ближе, но никак не решалась преодолеть это расстояние до конца. Дрожь пробивала все тело. Эта женщина убивала его — распахнутыми в немой мольбе глазами, губами, приоткрытыми в желании — убивала, заставляя забыть о том, кто он, и кто она такая. Он подался вперед, чтобы наконец узнать вкус этих губ, и не осталось ничего — только ядовитая сладость Суны Шанлы и Босфор, что бушевал под их ногами.