Cuatro

Неделя прошла слишком быстро. Слишком тихо. Слишком тепло. Чимин даже не заметил, как эти семь дней растворились — будто кто-то, едва коснувшись, украл их у него, не оставив следа, кроме приятной тяжести на сердце. Он старался проводить всё свободное время с Хаёном, вцепившись в это хрупкое ощущение уюта, будто оно могло вдруг испариться. Будто сон, который стоит удерживать всеми силами, пока не проснулся. Тэхён тоже держался рядом, спокойный, мягкий, будто заново отстраивал себя изнутри. По вечерам они собирались втроём. Маленькая, но настоящая семья, пусть и не по крови. Кто-то смеялся, кто-то просто молчал, но в этой тишине было больше смысла, чем в сотне слов. Тэхён сосал трубочку, потягивая алкоголь, с рассеянным видом глядя куда-то в пространство. Чимин с Хаёном — напротив, наслаждались свежевыжатыми соками, которые для них с заботой делала Минсу. Эти вечера были как покой на дне бури — маленький остров, где никто не спрашивает, не требует, не вспоминает, что происходит за пределами стен. Ни разговоров о делах клана, ни напряжения. Только они. Люди. С чувствами, слабостями, историями. Они играли в настолки, кричали друг на друга, если кто-то жульничал, и смеялись, пока не начинали болеть животы. Иногда играли в покер, и Чимин с возмущённым воплем оставался в дураках — ему никак не давались блеф и просчёт. Но ему и не нужно было. Ему хватало этого — звуков шагов по полу, лёгкого смеха, простых прикосновений. Эти вечера были как украденные минуты детства, которых у него, кажется, никогда не было. Казалось, неделя будет тянуться вечно — ярко, с надрывом. Но вместо этого она прошла так мягко, как будто время просто отложило тяжёлые дела в сторону. Взамен подарило им тишину. Родственную. Ту, в которой взгляд заменяет речь. Где достаточно просто сидеть рядом, знать, что ты не один, и этого хватает. Это было почти… счастье? А потом пришло прощание. Оно вышло горьким, как утренний кофе без сахара. Они обнимались долго. Как будто боялись, что в следующий раз не успеют. Плакали — искренне, без стыда. Даже Тэхён, обычно сдержанный, отвернулся, чтобы никто не видел, как блестят его глаза. Они обещали, что это ненадолго, что всё хорошо, но в груди всё равно что-то ломалось. Как будто отрывали частичку сердца. Хаён уехал. А Чимин остался. И вдруг стало слишком тихо. Неуютно. Даже работа не спасала. Даже долгие разговоры с Минсу или мелкие поручения, за которые он хватался, лишь бы не думать. Он всё равно ощущал: что-то забрали. Что-то важное. Возвращение к одиночеству оказалось болезненным. Тэхён по-прежнему был рядом, но всё стало иначе. Он мог с ним говорить, конечно. Мог даже смеяться. Но это был не тот вечерний свет. Не то чувство защищённости. А Юнги… С Юнги было сложнее всего. Они почти не виделись. Пару раз в коридорах. Мимолётные взгляды. Несказанные слова, повисшие в воздухе. Альфа то поднимался наверх, то исчезал внизу, как тень — вроде есть, но дотронуться невозможно. После того вечера, после извинений, Чимин пытался понять. Но не мог. Он то кричит, называет ошибкой природы, что родился, а потом… шепчет извинения, сам печёт торт, смотрит с теплом… И снова исчезает. Эта неуловимая, резкая переменчивость сбивала с толку. Чимин всё ещё боялся его. Этот страх прочно врос в сердце. Но теперь он смешался с чем-то ещё. Что-то странное, болезненно-тёплое, что хотелось оттолкнуть, но не получалось. Интерес. Привязанность? Желание понять. Он не мог объяснить. Не знал, как бороться с этим. Но когда он думал о Мине — внутри поднималась тревога и… тоска? Как будто в нём была бездна, и Чимин, сам не зная зачем, пытался её заполнить. Или прыгнуть в неё. Он знал, что нельзя. Он знал, что Мин Юнги — опасность, огонь, к которому нельзя приближаться. Но внутри что-то нашёптывало: «А вдруг он не всегда был таким?» «А вдруг ты сможешь узнать, каким он был до всего этого?» «А вдруг…» Омега судорожно вздыхал, сжимая руками ткань подушки. Он не знал, чем всё закончится, но чувствовал — это только начало. Или буря, или спасение. Или и то, и другое. Сегодня утро выдалось суматошным. Как сказал бы папа, «у тебя жопа в мыле». Чимин проснулся как обычно к восьми утра. Немного болел живот, но омега не обратил на это внимания. Он сытно позавтракал у Минсу и направился в конюшню. Вот с этого момента и началась суматоха. Стоило подойти к стойлу Беты, как та начала громко ржать. Кобыла лежала на боку и я тяжело дышала. У Чимина сердце ухнуло, парень тут же открыл стойло и зашёл внутрь. — Эй, — тихо протянул омега, садясь на колени рядом, — Бета, — он уложил свою ладонь на широкую шею и начал нежно поглаживать, пытаясь успокоить. Лошадь на ласку отозвалась, но тут же подала голос, такой уставший и истошный, что сердце омеги застучало быстрее. И только сейчас Чимин понял, что Бета рожает. — Господи! — вырвалось само собой. — Подожди немного, я скоро вернусь! Омега подскакивает на ноги и со всей присущей скоростью бежит в дом на поиски Хана. Чимин заглядывает на кухню, на второй этаж, даже в комнату к старшему, но того нигде нет. Паника, как озноб, пробивает тело парня, он не знает, что делать дальше. Руки потряхивает, Чимин стоит посреди зала и вертит головой, не зная, к кому обратиться. Тэхён, скорее всего, еще спит, а в крыло семьи ему никак нельзя. Минсу ему ничем не поможет. В горле предательски застрял ком, готовый взорваться в любую секунду. Ему нужен был хоть кто-то, чтобы остановить это. Взгляд бегает по дому в поисках спасения. Бете нужна помощь врача, сейчас, кобыла — единственное, что так ярко напоминает ему о Хаёне. Глаза останавливаются на человеке, что спускается по лестнице. Каспи. Плевать. Чимин срывается с места, бежит навстречу погибели, сам того не понимая. Девушка быстро реагирует на шум со стороны и вонзает свой острый, холодный взгляд в омегу, что замер перед ней, как статуя. Дышит тяжело, глаза стеклянные. Каспи буквально чувствует, как колотится его маленькое сердечко. Оно слева, в грудной клетке, которую она может вскрыть скальпелем, достать его и любоваться. — Госпожа, — звучит тихий, но писклявый голос. Каспи ухмыляется. Что могло случиться, раз этот мальчик подошёл к ней? Чимина накрывает страх. Её глаза вновь чернеют, по спине бегут мурашки, но останавливаться поздно. Пути назад нет. — Хан, — тянет он, — вы не видели Хана? — произносит на выдохе и кланяется. Девушка возвышается над ним как что-то совершенно чужое, от неё за версту веет холодом и жестокостью. Она не та, у кого нужно было просить помощи. — В саду, — коротко бросает она и уходит. Стук её каблуков совпадает с пульсом омеги. Чимин смотрит ей вслед, в глазах пелена страха, она потихоньку отступает, но расслабляться нельзя. Он не должен. «В саду.» Омега приходит в чувства и бежит на улицу. Солнце беспощадно слепит уже сейчас, омега щурит глаза от яркого света. Он ищет Хана, но никого нет. Чимин движется дальше — в глубь, Хаён как-то рассказывал ему о качелях, но они так и не дошли туда. Не успели. Чимин проходит к концу кустов, к небольшому дереву и сворачивает. Перед ним открывается маленькая полянка, на которой как раз и стоят качели, на которых спокойно сидит Хан. — Хан, — выдыхает омега, наконец закончив поиски. — Чимини? — Ли открывает глаза, его брови поднимаются в удивлении. Парень перед ним запыхавшийся и уставший. По его лбу скатывается капля пота. — Что случилось? — Бета, — он пытается говорить внятно, приводя дыхание в порядок, — она рожает. — Ох, уже? — Хан поднимается с качели и подходит к парню. — Иди к ней, а я позвоню ветеринару, он скоро приедет. Чимин кивает уверенно и возвращается в конюшню, к тому, кто нуждается в нём. Бета стала дышать ещё тяжелее. Омега чувствовал себя совершенно беспомощным в этой ситуации. Мысли крутились одна за другой, и каждая начиналась со слов «что если…». «Что если врач не успеет?» «Что если жеребенок родится нездоровым?» Голова болела от этого, от жары, дышать становилось с каждым разом всё тяжелее, но омега должен дождаться ветеринара. — Всё будет хорошо, — успокаивал скорее себя, нежели кобылу. Его рука дрожала, но он продолжал гладить её. Продолжал шептать, что они справятся вместе и вскоре увидят нового члена семьи. Он продолжал гладить Бету, чувствуя, как напряжение у неё в теле будто передаётся ему самому. Горячее дыхание животного обдавало кожу, делая её липкой от пота и страха. Кобыла тихо ржала, почти плача, — и Чимин вдруг понял, что сам вот-вот заплачет тоже. Не от боли, а от бессилия. Ему так хотелось знать, что делать. Хоть что-то. Хоть чем-то помочь. Он прикусил губу, так сильно, что почувствовал вкус крови. Он не мог снова потерять. Не сейчас. — Потерпи, — прошептал он, уткнувшись лбом в её шею, — пожалуйста, потерпи, ради Хаёна, ради меня. Я с тобой. Он сжимал в ладони её холку, и молился — хоть он и не знал кому. Просто мысленно умолял силы выше или ниже, чтобы всё закончилось благополучно. Чтобы жеребёнок дышал. Чтобы Бета не умерла. Ветеринар всё не ехал. Секунды растягивались до часов, а каждое содрогание тела лошади отзывалось в груди резью. Чимин не знал, сколько ещё сможет выдержать это напряжение. У него тряслись пальцы, пересыхало горло. Он хотел позвать на помощь, но никого не было. Только он и она. И этот страх. И вдруг — голос. — Что здесь происходит? Глухой, глубокий. И до ужаса знакомый. Чимин поднимает голову и встречается взглядом с Мин Юнги. Тот стоит в дверях, ссутулившись, взгляд его изучающий, неяркий, но с какой-то новой тенью внутри. Тенью, которую Чимин не может расшифровать. — Она рожает, — звучит как обвинение, как крик, как последняя ниточка, за которую он держится, — а ветеринар всё ещё не приехал! Я… я не знаю, что делать… Юнги молчит. Всего пару секунд. Но для Чимина — это как вечность. А потом, совсем неожиданно, альфа подходит ближе. Медленно, как будто опасается испугать лошадь или самого омегу. Присаживается на корточки рядом. Не говорит ни слова — просто кладёт руку поверх руки Чимина. Тот вздрагивает. — Спокойно, — мягко, неожиданно мягко звучит голос. — Ты не один. Чимин поворачивает голову. Их лица совсем рядом. И в этой близости нет угрозы. Только странное, звенящее в груди тепло, пугающее не меньше страха. Бета подаёт голос — короткий, глухой, но уже чуть-чуть спокойнее. Как будто почувствовала что-то. — Когда я был маленьким, у моего отца в клане была ферма, — неожиданно говорит Юнги. — В первый мой выезд в поле… мы как раз принимали роды у кобылы. Я тогда в обморок упал, — усмехается сам себе. — Но запомнил одно — животные слышат сердце. Не голос. Не слова. А сердце. Чимин слушает и не знает, что сказать. Просто кивает. И замирает, когда Юнги продолжает гладить Бету. Мягко, уверенно, по её широкой шее. И тогда всё происходит быстро. Ветеринар наконец появляется, сбитый с толку, но профессиональный. Начинается процесс, суета, движения, команды. Чимин стоит в стороне, трясётся, будто сам проходит роды вместе с кобылой. Юнги не отходит. Ни на шаг. Не говорит ни слова, но стоит рядом. Его рука всё ещё на плече Чимина. А потом — хриплый крик. Первое дыхание. Первый звук новой жизни. Маленький жеребёнок. Мокрый, дрожащий, живой. Бета выдохнула, и вместе с ней — Чимин. Он не заметил, как плачет. Просто почувствовал, как по щекам текут слёзы. И вдруг — Юнги аккуратно стёр одну большим пальцем. Ничего не сказал. Не посмотрел даже в глаза. — Ты молодец, — почти шёпотом. И вышел из конюшни так же тихо, как появился. Чимин ещё долго стоял, не глядя на жеребёнка. А потом — на своё отражение в металлической поверхности ведра с водой. Его глаза были покрасневшими. В мокрых ресницах путалась пыль. Но внутри было тепло. Страшно, непривычно, но по-настоящему — тепло. Он снова был не один. Чимин не решался. Он никак не мог зайти туда, посмотреть наконец на малыша, которого так ждал Хаён. Внутри словно что-то замерло. Что-то липкое, словно чувство вины. Хаён должен быть здесь, но он далеко. Конюшня наполнилась мягким дневным светом. Ветеринар уже успел осмотреть жеребёнка, проверил мать, сделал пометки в планшете. Осталась только одна деталь — имя. — Вам нужно назвать его, — спокойно произнёс врач, глядя на омегу. — Для записи в паспорт. Чимин вздрогнул, словно очнулся от транса. Он всё же посмотрел на жеребёнка, который с трудом стоял на неуверенных ножках, робко толкая носом бок матери. Рыжий, тёплый, словно солнечный отблеск. Он ещё не знал, как щиплет трава, как холодит снег, — но уже жил, дышал, двигался. И был частью чего-то нового, большого. Омега не сразу ответил. Молча сел ближе, провёл пальцами по густой мягкой шерсти. Его глаза стали стеклянными — не от грусти, а от чего-то нежного и трепетного. — Он похож на него, — почти шепчет Чимин, сам себе. — Тоже упрямый, и в то же время… такой ласковый. Врач не перебивал, просто стоял рядом, сдерживая время. В памяти всплывает: смех Хаёна, как он откидывал голову, когда смеялся до слёз. Его тёплые руки на плечах. Голос — строгий, но всегда честный. И мягкость, что была спрятана за острыми словами. Он был как… тёплая ткань на коже. Шёлк? Нет. Бархат. Мягкий снаружи, но прочный, крепкий. Такой, что согревает, но при этом не рвётся при первом прикосновении. Именно это — он. — Бархат, — выдохнул Чимин и слабо улыбнулся. — Его зовут Бархат. Ветеринар кивнул и записал имя, не спрашивая лишнего. Он, кажется, понял — это не просто жеребёнок. Это часть чего-то большего. Памяти. Благодарности. И любви, о которой нельзя было сказать вслух. Чимин всё ещё гладил новорождённого, а внутри впервые за долгое время не было страха. Только тишина. И тёплая благодарность тому, кого рядом не было. Этот малыш, тёплый, светлый, можно было сказать, что ангел, который только что родился в теле жеребенка. Не видавшего жизни, но уже такой любимый, такой родной. Ветеринар ничего сказал, просто ушёл, оставляя их наедине. Чимин сидел на небольшом стоге сена и просто наблюдал. Смотрел, как малыш делает первые шаги, неумело, но со рвением, как пьёт молоко матери, что восполняет баланс сил, как пытается говорить. Тонкий голос, но наполненный чем-то родным. Омега не может перестать улыбаться, здесь он чувствует себя собой. Ему не нужно притворяться, что всё хорошо или делать вид, что ему всё равно. Он просто есть. Здесь и сейчас. В этом самом моменте, который никогда не забудет. Омега не знает, сколько просидел вот так, но, кажется, несколько часов точно. Бархат ходил увереннее, ржал и жевал сено с матерью. Чимину нужно было немного выдохнуть, желательно принять душ. Это утро выдалось тяжёлым, столько эмоций навалилось разом, что сердце готово было разорваться на части. От чего-то парень всё еще помнит чужое прикосновение к своей руке. Мягкое, совсем невесомое, но такое нужное в тот момент, как спасательная шлюпка. Слова, которые смогли вернуть в реальность и успокоили. Это всё отдаётся странным гулом сердца. Словно сон, который постепенно забывается. Чимин тряхнул головой, отгоняя мысли. Нужно было привести себя в порядок и продолжить рабочий день. Бета отняла половину времени, но остальные тоже нуждаются во внимании и уходе. Омега прикрыл дверь конюшни, словно внутри находилось сокровище, самое драгоценное, что у него осталось, и улыбнулся сам себе. Жара спала, было тепло, но солнце не пекло, как утром, это было как спасение. Чимин двинулся в сторону дома, прошёл мимо бассейна, заходя в дом, но стоило подойти к лестнице, как в резкая боль ударила в живот. Он не успел схватиться за перила — упал на лестницу, ударяясь локтем. Чимин тихо простонал, согнувшись пополам, сжимая живот руками. Боль набирала обороты с каждым вдохом. Никогда раньше он не испытывал подобного. Хотелось позвать на помощь, но голос словно охрип — вместо крика вырывался только шёпот. Омега попытался поднять руку, чтобы ухватиться за перила, но при малейшем движении боль пронзала ещё сильнее, накатывая новой режущей волной. — Чимин? — голос прозвучал тихо, но в сознании омеги вспыхнул знакомый силуэт. Он с трудом приоткрыл глаза и увидел Тэхёна. — Что с тобой? — лицо старшего было внешне спокойным, но голос дрожал, выдавая волнение. — Эй, ты можешь подняться? Чимин мог только сжимать губы и закрывать глаза. Боль расползалась по телу, от живота до груди, рук и горла, сдавливая всё невидимыми тисками. — Господи… — прошептал Ким, — это похоже на колики, — омега уже не разбирал слов, мог только мычать в ответ, судорожно цепляясь пальцами за ткань своей одежды. — Давай, помоги мне, — Тэхён склонился ближе, обхватывая Чимина под плечи, пытаясь поднять его. Но тело не слушалось. — Чимин, вставай, — строго, но по-своему ласково произнёс он, — тебе нужно лечь, ты так не справишься. Собрав последние силы, младший сжался от боли, но всё-таки опёрся на Кима, одной рукой сжимая его, другой по-прежнему удерживая живот. Они с трудом добрались до комнаты, и Тэхён помог ему устроиться в постели, накрыв одеялом. — Потерпи, я приведу Хана, он поможет, — сказал напоследок и, задержав на Чимине обеспокоенный взгляд, вышел. Тэхён был омегой и знал, что такое резкие боли — его собственные воспоминания не были приятными. Но у него всегда был рядом Чонгук, который заботился о нем. Лежал рядом в обнимку, приносил таблетки, целовал, а Чимину сейчас предстояло справляться одному. О боли в животе он говорил раньше вскользь, списывая на усталость, но сейчас это было явно нечто большее. Хан отыскался быстро — он был на кухне с Минсу. Услышав, что с Чимином случилось, старший омега тут же распорядился Тэхёну не волноваться и заняться своими делами — он всё уладит. На кухне Хан взял стакан воды, а по пути зашёл в свою комнату и вынул из аптечки блистер с таблетками, он всегда держал у себя про запас. Когда он вошёл в комнату младшего, его окутала удушающая тьма — шторы плотно закрывали окна, а в воздухе стоял сильный запах моря, сырой, солоноватый, резкий. Хан машинально морщится, ставит стакан с таблетками на прикроватную тумбочку и садится на край кровати. Касается лба — жарко, но в пределах допустимого. — Чимини… — тихо зовёт он, тронув плечо, — дорогой, тебе нужно выпить таблетки. Омега в ответ лишь простонал, скрюченный под одеялом. — Давай, — Хан мягко помогает ему приподняться, подносит таблетку к губам, затем — воду. Чимин с трудом, но глотает. Опускает голову обратно на подушку, тяжело выдыхает. — Теперь поспи, — тихо говорит Хан, медленно поглаживая его по волосам, и лишь убедившись, что дыхание стало спокойнее, выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь.

***

Монстр крадётся в ночной тишине, под лунным светом. Отбрасывает тень, которую не видит ни один живой глаз. Дверная ручка опускается, медленно, бесшумно. Защёлка соскальзывает, не дрогнув, — в замке давно не было масла, но монстр знает, как обращаться с этим домом. Дверь скользит внутрь, и в комнату проникает чужой воздух. Плотный, вязкий, ледяной. На кровати — омега. Безмятежен, полностью отключён от реальности. Тепло тела выдаёт волну, от которой кружится голова. Сладкий, слишком сладкий аромат заполняет комнату. Таблетки только приглушили реакцию, но не запах. Не зов. Он зовёт, хоть и неосознанно. Он открыт, он мягкий, он беззащитный. Чимин лежит, запутавшись в одеяле, на щеке тень от ресниц, дыхание неровное. Сон глубокий. Ему не стать свидетелем своего похищения. Монстр приближается к кровати, с хищной грацией. Пальцы, покрытые кожей цвета луны, касаются одеяла. Взгляд скользит по телу, оценивая вес. Запястье легко охватывается одной ладонью. Движение — как шелест ткани — и тело сдвигается на край кровати. Он даже не шелохнулся. Таблетки сделали своё дело. Одним точным движением омега оказывается в крепких руках. Голова падает на плечо похитителя, как у тряпичной куклы. Губы приоткрыты, волосы сбились в беспорядке, от него пахнет морем и жаром. Это слишком просто. Слишком. Дверь в комнату остаётся приоткрытой. Никто не заметит сразу. Никто не услышит. Дом молчит, как будто его заколдовали. Монстр движется по коридору, каждый шаг выверен. Пятки не касаются пола. Только тень скользит вдоль стен. Спуск вниз начинается за неприметной дверью у лестницы, куда слуги никогда не заглядывают. Ключ к ней — в кармане. Щелчок. Старая, тяжёлая дверь открывается, выпуская наружу затхлый воздух подземелья. Там пахнет пылью, железом и чем-то, что лучше не узнавать. Ступени ведут вниз. Скрипит только дерево, предательски, но негромко. Чимин не слышит — дыхание его ровное, как будто он всё ещё в безопасности. Как будто всё в порядке. Монстр же не торопится. Он наслаждается каждой секундой. В подвале прохладно. Сырые стены, редкие лампы под потолком, решётки вдоль коридора — всё это напоминает забытое временем место, которое ждало своего часа. И вот, дождалось. В самом конце коридора — дверь. Необычная. Массивная. За ней — помещение, где всё уже готово. Где постель аккуратно застелена, где пыль стерта, где свет горит ровно настолько, чтобы не пугать, но и не дать увидеть всё. Монстр укладывает Чимина на простыню, поправляет волосы, накрывает одеялом — как заботливая мать. Как будто здесь ему и было место. Потом отходит к стене и смотрит. Долго. Не мигая. Он никуда не уйдёт. Они успеют поиграть.

***

Юнги с самого утра был не в духе. Вчерашний день выбил его из колеи. Он никак не ожидал увидеть Чимина таким разбитым, таким беспомощным. Маленькая фигурка в его руках тогда казалась особенно хрупкой, особенно нуждающейся в защите. В тот момент всё вокруг словно рассыпалось на куски. Хотелось прижать омегу к себе, крепче, чем позволено, закрыть от всего мира, шептать на ухо, что всё будет хорошо, даже если это ложь. Хотелось стереть эту дрожь в его руках, замедлить бешеное биение сердца. Хотелось остаться рядом. Но нельзя было. Всю ночь перед глазами стояли эти образы. Касание, такое лёгкое, почти невесомое. Как что-то запретное. Как что-то, что он не имел права желать. Рано утром он заперся в кабинете, погружённый в работу, надеясь забить тревожные мысли. Надежда оказалась тщетной. Внутри что-то скреблось, будто предчувствие. Дверь резко распахивается, с глухим стуком ударяясь о стену. На пороге появляется Чонгук — глаза злые, кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели. От него веет тревогой и яростью. Юнги напрягается, тело само реагирует на опасность. — Ты как будто из ада вышел, — спокойно, почти лениво замечает Мин, не выказывая ни малейшей эмоции. — Что случилось? — Где наши собаки? — голос Чонгука звучит глухо, почти сдавленно. Юнги моргает, не сразу понимая. — Что значит — где? В своих вольерах, — отвечает он, но внутри начинает подниматься неприятная волна холода. — Их там нет, — бросает Чонгук, подходя ближе. Его шаги тяжёлые, пол под ногами будто прогибается. Юнги едва заметно напрягается, готовясь к худшему. — Чонгук! — доносится встревоженный голос. На пороге появляется Тэхён, омега в домашней одежде, глаза расширены страхом. Чонгук ловит его на лету, придерживая за плечи. — Чимина нигде нет! — выдыхает Тэхён, и голос его срывается. В комнате повисает напряжённая тишина. Гулкая, звенящая. Юнги чувствует, как сердце на мгновение останавливается, а потом резко обрушивается вниз, словно в бездну. Грудную клетку сдавливает изнутри. Ноги будто налиты свинцом. Перед глазами — вспышка: Чимин, маленький, спящий, беззащитный. Чёрт. Не успев среагировать, Юнги замечает, как в дверях появляется Хосок. Его обычно светлое лицо сейчас искажено растерянностью и тревогой. — Исходя из того, что я слышал, — медленно, словно подбирая каждое слово, начинает он, — мой вопрос станет решающим. Юнги сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Желваки на скулах ходят. — Где Каспи? И тут всё встаёт на свои места. Пазл складывается в ужасную картину. Собаки исчезли. Чимин исчез. И вместе с ним исчезла она. Тишина вокруг становится невыносимой. В ушах звенит, а в голове звучит только одна мысль: Слишком поздно.