Cuatro

Он не спал уже вторую ночь. Даже когда глаза были закрыты, перед ними стояло одно и то же: пустой взгляд, тонкая царапина на щеке, дрожащие пальцы, сжимавшие простыню. Чимин молчал. А Юнги не знал, как правильно говорить. Как не навредить больше. Он сидел в своём кабинете, но руки не тянулись к бумагам. Кофе остыл. На подоконнике подрагивали шторы, пропуская утренний свет. Всё вокруг будто жило — но не он. Каждый звук снаружи заставлял его подниматься. Каждый шаг в коридоре — замирать. Он слышал, как тихо, с осторожностью, передвигается Чонгук. Видел, как Хосок избегает встречаться взглядом. Слишком много молчания. Он был готов ко многому. Но не к тому, что Чимин не вспомнит. — …он слаб и помнит не все события, — говорил Сокджин вчера. — Это не только гормональный сбой. Это защита. Организм спасает себя. Спасает. А у Юнги не получилось даже защитить. Он поднялся, резко, будто пытался стряхнуть с себя всё это оцепенение. Рубашка помялась, плечи болели от напряжения. Нужно было дышать глубже. Нужно было… Он подошёл к окну, провёл ладонью по стеклу. Во дворе ветер гнал листву, собаки сидели у входа, как статуи. Тишина. «Он дома», — подумал Юнги. — «Но не вернулся». И не знал, как вернуть. Дверь приоткрылась без стука — едва слышно, почти нерешительно. Юнги обернулся, не спрашивая, кто вошёл. Он уже знал. — Есть новости, — голос Чонгука был ровным, но слишком тихим. Слишком сдержанным. — Самолёт упал. Где-то над морем. Китайские службы только что подтвердили. Там… не выжил никто. Повисла тишина. Не ошеломляющая, не ударом в грудь — нет. Она опустилась, как пыль, и Юнги на миг закрыл глаза. Он не знал, что должен чувствовать. — Она была нашей сестрой, — наконец сказал он, чуть хрипло. — Но в голове одно: «Хорошо, что Чимин жив». — Да, — Чонгук медленно опустился в кресло напротив, сложив руки на коленях. — Я тоже не знаю, что чувствую. Раньше, когда мы были маленькими, она казалась доброй. Пугливой. А потом… словно что-то умерло в ней. Или мы просто не заметили, как она изменилась. — Нет, — Юнги качнул головой, — мы все не заметили. Или не хотели. Они сидели молча, слушая, как за окнами воет ветер. Тревога растворялась в усталости. В странной пустоте, будто у них из-под ног убрали почву — и вместе с этим исчезла та, кого они не могли ни простить, ни забыть. — Ты скажешь Чимину? — осторожно спросил Чонгук. — Нет. Пока нет, — Юнги отвернулся, глядя на улицу. — Он должен прийти в себя. Хотя бы немного. — Ладно. Чонгук вышел, оставив Юнги одного. А тот снова закрыл глаза. И впервые за долгое время — почувствовал, как в горле встаёт ком. Потому что, как бы альфа ни лгал себе… Она всё равно была частью семьи. Юнги остался сидеть один. Комната снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь размеренным тиканьем часов на стене. Он медленно провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Глаза жгло — не от слёз, от бессонницы. Похороны. Он даже не был уверен, будет ли что хоронить. Обломки, море, китайские власти… Всё слишком далеко, всё слишком неощутимо. Слишком абстрактно, чтобы казаться реальным. Но нужно было что-то сделать. Не для неё — для остальных. Для братьев, для Чимина. Даже если он пока ничего не знает. Могила без тела. Фото. Цветы, которые никто не хочет нести. Фальшивая церемония, где каждый будет молчать, потому что ни у кого не найдётся правильных слов. Юнги поморщился. — Спектакль до конца, — горько усмехнулся он себе под нос. Каспи бы понравилось. Церемония в чёрно-белом, строгие лица, гроб без тела. Она всегда хотела быть главной героиней. Даже в смерти. Он встал, подошёл к столу и взял телефон. Несколько быстрых нажатий — и короткий список появляется на экране: агент похоронной службы, место на кладбище, разрешение на установку памятной плиты. Всё должно быть тихо. Никакой прессы. Только семья. Только те, кто остался. Он задумался: кого стоит вообще звать? Не друзей — их у неё не было. Никого, кроме них. И то — под вопросом. В дверь постучали. Мягко, почти неуверенно. — Мин, ты не спишь? — голос Хосока. Усталый, будто тот сам держался из последних сил. — Не сплю, — коротко ответил Юнги. — Заходи. Хосок вошёл, в руках у него была кружка с чаем. Он поставил её рядом и сел, не глядя в глаза брату. — Думаешь, стоит делать это вообще? — он говорил тихо. — Похороны. Думаешь, она бы этого хотела? — Не знаю, — Юнги ответил честно. — Думаю, ей было бы всё равно. Но нам — нет. Нужно точку поставить. Даже если никто не захочет прийти. Даже если я сам не уверен, что смогу произнести хоть слово. Мы должны. Ради себя. Хосок кивнул. И больше ничего не сказал. Юнги снова остался один. Только теперь с тёплой кружкой в ладонях и бесконечной тяжестью на сердце. Покой не приходит, когда умирает тот, кого ты уже давно потерял.

***

Тэхён не может найти себе места все эти дни. Он мечется, как дикий зверь в клетке, между Хаёном и Чимином. Они оба не знают о том, что Каспи больше нет, а старшему не сообщали еще и о похищении. Хаён в шатком положении, ему категорически нельзя знать об этом. Шаг влево или вправо приведёт к последствиям, о которых омега не хочет даже думать. Тэхён понятия не имеет, как на это отреагирует Чимин. Слезу пускать он точно не станет, но за время, проведенное с ним, Ким понял, что младший слишком добрый человек. Даже к тем, кто этого не заслуживает. Он будет жалеть. Долго. Молчать об этом. Нести в себе. А этого омеге хочется для него меньше всего. Тэхён сидит на краю кровати, голова опущена, в плечах — усталость, а во вздохе — вся его тревога. Столько раз он прокручивал в голове, как начнёт разговор, но сейчас не может сложить даже первых слов. В дверь стучат. Один короткий, вежливый стук. — Господин Ким, — в комнату заглядывает Хан. Его глаза покраснели, голос дрожит. Даже сдержанный дворецкий, казалось, не выдержал всей тяжести произошедшего. — Да, Хан? — Тэхён быстро выпрямляется, как будто словил себя за слабость. — Вас ищет Чимин. Он… возле бассейна. Тэхён замирает на секунду. Потом кивает. — Спасибо, я иду. Возле бассейна тихо. Вода неподвижна, воздух будто застывший. Чимин стоит, повернувшись к солнцу, глаза прикрыты. Он слышит шаги — и не оборачивается. — Ты ведь знал, — вдруг говорит он. — Что-то случилось. Я чувствовал. Тэхён замирает позади, чувствуя, как внутри всё медленно опускается. Он садится рядом на шезлонг, немного выдыхая, будто собираясь с силами. — Самолёт, в котором летела Каспи… — он медлит, — он разбился. До Китая она не долетела. Все, кто был на борту, погибли. Чимин медленно поворачивает голову, смотрит прямо. Его взгляд ясен. В нём нет шока. Он будто знал. Вспоминал. Принимал это задолго до слов. — Я помню всё, Тэхён, — голос ровный, но от этого страшнее. — До последней секунды. Каждое слово. Всё, что она сделала. Тот сглатывает. — Мне жаль, Чимин. Я так боялся сказать тебе. Боялся, что ты… — Что я сойду с ума? — омега чуть усмехается. — Я уже прошёл это. Мне не жаль её. И мне стыдно, что я не чувствую вины за такие мысли. Она забрала у меня выбор. Забрала у меня свободу. Он опускает глаза в отражение на воде. Молчит. А потом добавляет тише: — И всё равно… что-то гложет. Наверное, потому что даже монстры когда-то были людьми. Тэхён протягивает руку, кладёт её на его ладонь. — Ты не обязан никому прощать. Не обязан понимать. Главное — жить. Для себя. Своим выбором.

***

Юнги сидит в кабинете, склонившись над столом, но взгляд его упирается не в документы, а куда-то вглубь — в одну точку на деревянной поверхности. Бумаги остаются нетронутыми. Ручка зажата в пальцах, но он давно перестал ей что-то писать. Просто держит. Просто молчит. Альфа думал, что почувствует облегчение. Что всё завершено — и теперь можно дышать ровнее. Но вместо этого — странная пустота. Каспи была его сестрой. Чужой, разрушенной, сломанной с самого начала. Но сестрой. И от этого отстраниться, как бы ни старался, не выходит. Дверь приоткрывается, и Чонгук появляется на пороге. — Как он? — спрашивает Юнги, не поднимая головы. — Тихий, — отвечает тот. — Всё помнит. В глазах… много. Злость, страх, сочувствие, но он держится. Лучше, чем я думал. Юнги только кивнул. Он поднимается и подходит к окну. Смотрит, как день выцветает в бледный закат. Вся эта история закончилась слишком резко. Без финала. Без прощания. — Похороны… — начинает он, глядя вдаль. — Как их вообще проводить, когда не осталось ни тела, ни даже останков? — Можно сделать церемонию. Символическую, — предлагает Чонгук, пожимая плечами. — Пустой гроб. Цветы. Несколько слов. Ради всех, кто остался. — Ради себя, — тихо говорит Юнги. Он знал, что эта смерть нужна была как граница. Черта, после которой он сможет оттолкнуться. Но теперь, когда она настала, становится понятно — ничего не закончилось. Только началось. — Я не знаю, как говорить о ней, — добавляет он спустя паузу. — Вслух. На похоронах. Что сказать: «Она была нашим врагом, но всё равно частью семьи»? — Скажи правду, — мягко отвечает Чонгук. — Что она была больным человеком. Что принесла боль. Но ты надеешься, где-то в конце её жизни, ей стало хоть немного легче. Юнги опускает голову. — Знаешь, чего мне больше всего хочется? — Чего? — Чтобы Чимин пришёл туда не ради неё. А ради себя. Чтобы поставил точку. И пошёл дальше. Чонгук кивает. Тихо, с уважением. — Я поговорю с похоронным бюро. Всё устроим. Юнги остаётся у окна. На миг его губы сжимаются в тонкую линию. В отражении стекла он видит себя — чуть старше, чем раньше. С чуть глубже залёгшими тенями под глазами. Он говорит, не оборачиваясь: — И пусть над гробом будет белая лилия. Она не заслужила чёрных роз.

***

Дождь моросит с самого утра. Небо низкое, серое, будто опустилось совсем близко к земле, прижимая её своим весом. Воздух наполнен сыростью и тишиной — той особой, тяжёлой тишиной, что не нуждается в словах. Все в чёрном. Плащи, строгие пальто, ткань, впитывающая влагу, как будто впитывающая и горечь. Зонтов никто не держит — дождь кажется уместным. Как будто природа сама оплакивает смерть. Или молчит в растерянности, не зная, как правильно реагировать. Над могилой стоит фото Каспи. Сделанное два года назад. Её волосы убраны назад, взгляд — прямо в камеру, без улыбки. В глазах ледяная отчуждённость. Живого в этом лице почти не осталось, и тем более нет ребёнка, которым она когда-то была. Только женщина, уставшая, будто прожившая слишком много, слишком рано. Юнги стоит немного в стороне. Его пальцы сжаты в кулак, но лицо спокойное. Он не плачет. Никто не плачет. Плач здесь — это не про слёзы. Это про то, как сжимается сердце, как ноет под рёбрами и не отпускает. Рядом Хосок — смотрит в землю, как будто именно она даст ему ответ. Что он сделал не так? В какой момент они упустили её? Почему ни любовь, ни контроль, ни вера не сработали? Он не говорит, но каждый его вдох — как оправдание, которое некому больше слушать. Хан стоит за их спинами. Мокрая челка прилипла ко лбу, лицо бесцветное. Когда-то он держал Каспи за руку, когда она впервые приехала в дом. Он был первым, кто увидел её страх. И последним, кто попытался его победить. Не вышло. Он знал, что не вышло, уже давно. Но всё равно надеялся, как дурак. Чимин не знает, зачем он здесь. Стоит с этими людьми и смотрит на чёрный гроб, зная, что он пустой. Омега не знал эту девушку, но видел монстра, готового пойти на всё. Он не знает, что думать, что говорить. Хотя слова здесь явно излишни. Внутри пустота, а в глазах надежда, что она сможет найти покой где-нибудь внизу. Может, в аду её настоящее место. Там любят таких, как она. Гроб опускается в землю. Пустой. Юнги медленно подходит ближе, опуская в яму белую лилию. Один единственный цветок. Ни крестов, ни надписей. Только табличка с именем и двумя датами. — Ты родилась в этом мире сломанной, — говорит он негромко, глядя на доску. — А мы оказались слишком глупыми, чтобы склеить тебя. Прости. Он не ждёт ответа. Не надеется на прощение. Не верит в искупление. Юнги не уходит. Он остаётся рядом, стоя в тени, где дождь ещё не успел полностью промочить его одежду. Хосок тоже не двигается, он стоит неподалёку, его плечи слегка сгорблены, но он не даёт волю слезам. Они оба молчат, лишь дождь нарушает тишину, мелодично падая на землю. Иногда его звук кажется таким громким, будто весь мир накрыло что-то тяжёлое и неизбежное. Стоя рядом, они оба понимают, что ничто уже не изменить. Каспи нет. И вот эта простая мысль, что их сестра, родная лишь по отцу, но всё-таки та, кого они пытались спасти и любить, больше не вернется, тяжело ложится на их плечи. — Помнишь, как мы с ней играли? — тихо, почти беззвучно, произносит Хосок. Его голос звучит, как если бы он пытался обнять эту память. — Она всегда была такой… закрытой. Улыбалась редко, но когда это делала, было чувство, что она просто старается. Юнги кивает, не оборачиваясь. Он помнит эти моменты, когда они были детьми. Эти редкие мигалки её улыбок, будто каждый раз она не позволяла себе быть счастливой, а каждый её смех был чем-то неискренним, будто она слишком рано стала старой для того, чтобы просто радоваться. — Я помню, как она пыталась, — голос Юнги становится чуть мягче. — Кажется, она хотела быть такой же, как мы. Но… ей было слишком больно. Она не знала, как улыбаться, без того чтобы скрывать боль за этой улыбкой. Хосок тяжело вздыхает, смахивая дождевые капли с рукава. Его пальцы неумолимо сжимаются, словно пытаясь удержать что-то важное, что может ускользнуть. — Ты когда-нибудь думал, что её боль была глубже, чем мы могли понять? — продолжает Хосок, не поднимая взгляда. — В её глазах всегда была какая-то пустота. Мы пытались её спасти, но она так и не нашла в нас тех, кто мог бы её вытащить. И, может быть, она не хотела, чтобы мы знали. Она же не говорила, даже когда мы пытались поговорить. Юнги оборачивается и встречает взгляд Хосока. В его глазах — то же самое сожаление, которое чувствует и он. Они оба знают, что не могли бы сделать больше, и что их усилия всё равно не избавили её от её внутренней боли. Может быть, они были слишком молоды, чтобы понять, а может, просто не хватило слов, чтобы разломить ту стену, которую она поставила вокруг себя. — Когда мы были детьми, было легче, — говорит Юнги, пытаясь разогнать тяжесть в груди. — Мы играли, смеялись, всё было простым и светлым. А потом жизнь… она просто забрала нас всех. Мы росли, а мир вокруг становился всё более сложным, и… не все могли пережить этот переход. — Да, — Хосок соглашается, вздыхая. — Я думал, что она найдёт в себе силы, но… Иногда люди не могут выбраться из своей тьмы, какой бы светлой ни была внешность. Юнги молчит. Он понимает, что теперь они остаются с этим. С тяжестью того, что не смогли помочь ей. С тем, что её тёмные мысли так и не были раскрыты, а те улыбки, что она давала им, скрывали за собой её душевные раны. — Я пытался любить её, — продолжает Юнги, — пытался быть её опорой, но… как можно быть опорой, если сам не знаешь, как стоять на ногах? — Мы все пытались, Юнги. Все, что мы могли сделать — это быть рядом, — Хосок кивает, его голос становится приглушённым. — Но иногда этого недостаточно. Я не понимаю, почему она не могла прийти к нам за помощью. Почему она скрывала всё это… Почему она не хотела открыться. Я даже не знаю, что сказать на её могиле. Юнги молчит, и снова его взгляд становится холодным. Он не может найти ответ. Это было бы несправедливо. Он же тоже не знал, как помочь. Они все просто пытались быть рядом, но этого оказалось недостаточно. Он снова смотрит на могилу, на фотографию Каспи. Она молча смотрит на них с того снимка, её взгляд жестокий, неподдающийся пониманию. Это была девушка, которая всё скрывала. Слишком сильно. И теперь они остались с этим невыразимым чувством вины. Чувством того, что их мир мог бы быть другим, если бы они знали, как помочь. — Прости нас, — наконец, шепчет Юнги, глядя на Каспи. — Мы не могли спасти тебя.

***

Чимин быстро вернулся к работе, потому что рядом с лошадьми его мысли были заняты совсем другим. Бархат подрастал с каждым днём, ступая всё более уверенно. Жеребенок резво бегал на прогулке, забывая о маме, которая мирно паслась, позволяя ребенку играть. Омега устало улыбался, глядя на это. На душе всё еще были непонятные ему эмоции, а на щеке напоминание об этом. Шрам точно останется, такое не заживает бесследно, сколько не старайся. Он будет помнить об этом всегда. Чимин всё еще не понимает, почему он. Просто потому что? Неужели у Каспи не было вообще никаких принципов? Она действительно делала то, что хотела? Омега тяжело вздыхает. Её больше нет, но спокойнее не стало. Этот дом помнит её. Шаги, дыхание, разговоры. Она всё еще часть семьи и Кватро, даже если находится не в этом мире. Даже если если её больше здесь нет. Чимин продолжал стоять, опираясь на ограду, пока Бархат щипал траву у его ног. Дождя уже не было, но небо всё ещё нависало серым куполом, будто не решалось прояснеть. Он вспоминал её лицо. Чёрные волосы, прямой взгляд, ровный голос. Вспоминал, как она стояла у бассейна с бокалом и улыбкой, в которой не было ни капли тепла. И как потом — в темноте, в закрытой комнате — этот голос звучал уже иначе. Он знал, что не должен чувствовать ничего. Они почти не были знакомы. Всего два раза. Но именно второй раз он помнил каждую секунду. И теперь — это навсегда. Каспи умерла. Больше не скажет, не посмотрит, не сделает больно. И вместо облегчения в груди зияла пустота. Не потому что он горевал. А потому что знал — зла больше нет, но последствия остались. Он выпрямился, провёл рукой по забору, как бы стряхивая с себя что-то невидимое. Слышал шаги — не удивился, когда рядом оказался Тэхён. — Ты знал её, — Чимин не спрашивал. Он утверждал. Тэхён медленно кивнул, не сразу отвечая. — Да. Долго. Слишком долго, чтобы этого хватило. — Она ведь никогда не была счастливой? — Чимин даже не понял, зачем задал этот вопрос. Просто вырвалось. — Нет. Наверное, нет. Она никогда не умела быть живой. Только нужной, красивой, страшной. Всё напоказ. А внутри — пусто. Чимин посмотрел на него. — Я думал, что буду рад, когда она исчезнет. Но я не рад. Я просто не понимаю, как можно было жить так. — Мы все теперь с этим живём, — тихо ответил Тэхён. — Но ты — жив. Это уже больше, чем у неё получилось. Они оба молчали. Бархат снова подошёл к Чимину и ткнулся носом в его ладонь. Жеребёнок не знал о смерти, не знал о боли. Он просто был. И в этом было нечто настоящее. Омега глубоко вздохнул. Впереди — снова работа. Лошади, сено, ветер, дожди. Жизнь. И пусть Каспи осталась позади, память о ней теперь была не как о человеке, а как о тени. Страшной, холодной, но всё-таки ушедшей. Тёплый запах сена, влажной древесины и свежей соломы наполнял воздух. В конюшне было тихо — лошади устало переступали с ноги на ногу, храпели или уже спали. Чимин выжимал тряпку в ведре, вытирая деревянную перегородку у денника. Вечер затянулся — он мог бы сделать всё утром, но не хотелось идти домой. Там было слишком пусто. Он не сразу заметил шаги — лёгкие, почти неслышные на гравии. Только когда дверь тихо скрипнула, Чимин поднял голову. Мин Юнги. Он стоял немного неловко, как будто не знал, зачем пришёл. Одет просто — чёрная водолазка, тёмные брюки. Волосы были чуть растрёпаны, а взгляд… тот самый, что всегда цеплялся за нервы: прямой, проникающий, но в этот раз — будто растерянный. — Можно? — спросил Юнги, хотя уже вошёл. Чимин поклонился, а затем молча кивнул, возвращаясь к работе. Но чувствовал — взгляд альфы прожигал спину. — Я… — альфа остановился рядом. — Я хотел извиниться. Чимин замер, не поднимая глаз. — За что? — За всё. За то, что не заметил. Не остановил. Не защитил. За то, что ты оказался там, — его голос хрипел. — Я должен был… но не смог. Чимин выпрямился, облокотился на перегородку, держась за край ладонями. Несколько секунд просто молчал. А потом сказал тихо: — Вам не за что просить прощения. Это не вы сделали. Не вы. Юнги сжал челюсти, пальцы в карманах брюк сжались в кулаки. Он хотел что-то ответить, но слова застревали. Всё, что он чувствовал, рвалось наружу, но не умело облекаться в речь. Он сделал шаг вперёд — и вдруг обнял его. Не резко. Не требовательно. Просто осторожно. Точно не знал, можно ли. Как будто тело само сделало выбор. Обнял — крепко, тихо, как человек, который слишком долго держал это в себе. Чимин затаил дыхание. Он чувствовал, как дрожит в плечах Юнги, как будто вся сдержанность дала трещину. Он чувствовал, как колотится его сердце — неровно, сбивчиво. И чувствовал себя… не испуганным. Удивлённым, да. Растерянным. Но не испуганным. Он медленно поднял руки. Коснулся широких плеч. Пальцы вцепились в ткань водолазки — осторожно, как будто позволял себе быть в этом. И впервые с той ночи — по-настоящему впервые — он не чувствовал страха рядом с ним. Не было стены. Не было боли. Только кто-то живой рядом, кто-то, кто держит его, потому что не может иначе. Альфа не говорил. И Чимин не требовал слов. Потому что в этот момент тишина сказала за них больше, чем могли бы голоса. Он держал его тихо, крепко, почти растерянно. Запах конюшни, сена и лошадей впитался в воздух, смешался с чем-то более личным — осторожным теплом, которое Юнги не помнил за собой. Его сердце билось неровно, будто споря с разумом. Он не знал, зачем пришёл. Что собирался сказать. Но, оказавшись рядом с Чимином, понял — слов всё равно будет недостаточно. — Я… — голос сел, пришлось сглотнуть, чтобы заговорить снова, — не знаю, с чего начать. Чимин не отстранился. Не убрал рук. Только слушал, тихо и спокойно, и это было самым непривычным. — Я пришёл попросить прощения, — выговорил Юнги. — За всё. За то, что не заметил. За то, что оказался слаб. За то, что ты пострадал из-за нас… из-за меня. — Не нужно, — спокойно сказал Чимин. — Это не ваша вина. Он сказал это искренне. Не из вежливости, не чтобы утешить. Просто потому, что чувствовал: перед ним стоит человек, которому больно. Человек, который винит себя. Человек, который тоже пострадал. Юнги выдохнул, будто от удара под рёбра. Его руки дрогнули, но он не отпустил. — Ты не понимаешь. Я… не должен чувствовать этого. Не должен хотеть быть рядом. С тобой. Но всё, что происходит, — всё это… тянет меня к тебе. И я не знаю, как остановиться. Омега чувствовал, как глухо, тяжело стучит сердце альфы. Оно било словно в унисон с его собственным. Медленно, но уверенно он поднял руки и осторожно обвёл ладонями спину Юнги. И в этот момент страх исчез. Не растворился, нет. Он просто… отступил. Словно понял, что ему больше нет места здесь. — Тогда не останавливайтесь, — сказал он почти шепотом. — Просто побудьте рядом. И Юнги остался. Просто так. Без обязательств. Без масок. Просто человек — с другим человеком.