Cuatro

Утро наступило незаметно. Первые лучи солнца скользнули по полу конюшни, осветив пыльные доски и тонкие полосы пара, поднимающегося от свежего сена. Чимин сидел на стуле у открытой двери, держа в руках кружку с остывшим чаем. Он не спал. Но впервые за долгое время не потому, что боялся закрыть глаза. Воздух был прохладным, пах землёй и лошадьми — знакомо, прочно, надёжно. Всё это — было его миром. Тихим, почти немым, но, в отличие от людей, здесь никто не лгал. Бархат дремал, слегка пошевеливая ушками, Бета спокойно жевала сухую траву. Чимин наблюдал за ними, почти не думая. Мысли отступили. Впервые. Он положил ладонь на грудь, чуть выше сердца, и тихо выдохнул. Всё было по-прежнему. И в то же время — всё стало другим. — Я знал, где тебя искать, — голос Юнги раздался со стороны входа. Он стоял в полутьме, прислонившись к косяку, будто колебался, заходить или нет. Омега вздрогнул, но не обернулся. Он медленно встал, поставил кружку на край стола, вытер руки о штаны и тихо выдохнул, прежде чем повернуться лицом к альфе. — Господин Мин, — Чимин склонил голову в лёгком поклоне. — Простите, но… вы что-то хотели? Альфа ничего не ответил сразу. Сделал несколько шагов вперёд, и только тогда Чимин заметил, как напряжены его плечи. Он выглядел усталым. Тяжёлым. Но взгляд был твёрдым — как всегда. — Вы то кричите на меня… — продолжил Чимин ровно, но сдержанно, — то приходите ночью, чтобы остаться рядом, то… обнимаете. Простите за откровенность, но я не понимаю вас. Вы хозяин этого дома, и я уважаю это. Я здесь потому, что служу. А не потому, что… что могу себе позволить задаваться вопросами. Но… мне тяжело, Господин. Тишина. Юнги остановился в паре шагов от него. Взгляд его стал мягче. Он провёл рукой по лицу, будто надеялся стереть с него всё — усталость, вину, смятение. Но не вышло. — Я знаю, — прошептал он. — Прости. Я сам ничего не понимаю. Ни в себе, ни в том, что чувствую. Это… не должно было так быть. — Тогда зачем вы пришли? Юнги смотрит на него. Несколько долгих секунд — как будто решает, переступить ли черту. А потом говорит тихо: — Потому что… только рядом с тобой всё хоть немного становится настоящим. Конюшня будто сжалась в размерах. Воздух между ними стал плотным, наполненным чем-то неуловимым. Чимин чувствовал, как с каждой секундой что-то внутри поднимается, сжимается в груди и мешает дышать. Он слышал, как его собственное сердце стучит слишком громко. Юнги сделал ещё один шаг — медленно, будто боялся спугнуть. Его рука поднялась, остановилась в воздухе на уровне плеча омеги. Альфа выглядел так, будто сражается сам с собой. — Прости, — сказал он снова, тише, но сдержанно. — Я не должен был касаться тебя. Не должен был впускать тебя в голову, в сердце. Я… не имею на это права. — Почему? — Чимин прошептал. — Потому что я подчинённый? Юнги качнул головой. — Потому что я сломан. Потому что я всю жизнь отрезал от себя всё, что может быть светлым. Я умею только держать, контролировать. А с тобой я… — он запнулся. — Я просто человек. И это пугает. Он не договорил. Просто подошёл ближе и вдруг обнял — неуверенно сначала, будто сомневался, примет ли Чимин это. Но руки легли на его спину, притянули ближе. Чимин застыл, чувствуя, как дрожит грудная клетка альфы. Неуверенно положил ладони ему на плечи, затем — на спину. Мягко, почти осторожно. И всё внутри, что было сжато и зажато, вдруг ослабло. Он не чувствовал страха. Совсем. Только тихое, медленное тепло, которое росло внутри. Они стояли так какое-то время. Не разговаривали. Просто слушали друг друга — дыхание, сердце, тишину вокруг. Альфа выдохнул — длинно и будто с облегчением. — Ты не боишься меня больше? Чимин покачал головой. — Нет. Мужчина крепче прижал его к себе. — Тогда я, возможно, совсем пропал, — слабо усмехнулся он, но в голосе не было веселья. Только тоска и нежность, которую он не мог скрыть.

***

Столовая была пуста — лишь Минсу возилась у плиты, напевая себе под нос, и тишина здесь звучала особенно приятно после плотного, насыщенного воздухом конюшни. Чимин устроился за угловым столом, в одиночестве, тихо ел рис с овощами, не замечая вкуса. В голове всё ещё звучали слова Юнги, и тело помнило его объятия. Он машинально поднёс ложку ко рту, но остановился, когда рядом заскрипел стул. Чимин поднял глаза — перед ним стоял Тэхён с подносом и мягкой, почти заговорщической улыбкой. — Можно? — спросил он, уже усаживаясь напротив. — Конечно, — тихо ответил Чимин и опустил взгляд. Они ели в тишине минуту-другую. Затем Тэхён первым нарушил молчание: — Ты выглядишь… не как обычно. Не плохо. Просто… как будто немного не здесь. Чимин на секунду задумался, потом поставил ложку. — Юнги… обнял меня. Дважды, — он не смотрел на Кима. Просто выдыхал слова. — Он извинился. Сказал, что не имеет права, что сломан, но… всё равно обнял. И я не испугался. Совсем. Омега немного удивлённо вскинул брови, затем кивнул, будто чего-то такого и ждал. — Ты не поверишь, но… ты первый, кого он к себе подпустил, — он улыбнулся, но в голосе сквозила серьёзность. — Он никогда ни с кем не был. Ни в отношениях, ни близко. Всегда держал всех на расстоянии. Даже нас — меня, Чонгука, Хосока. Только обязанности, только долг. А тут… — Почему? — Чимин поднял на него глаза. — Почему именно я? — Думаю, он сам не понимает, — ответил Тэхён. — Но ты его задел. Что-то в тебе выбило из равновесия всё, что он о себе знал. И теперь он пугается, злится, и… снова возвращается, — он усмехнулся. — Страшно, когда тебя вдруг тянет туда, куда всю жизнь запрещал себе идти. Чимин посмотрел на остатки еды, тихо произнёс: — А если я сломаю его ещё сильнее? — Не ты, — мягко ответил Тэхён. — Он давно был сломан. А ты, возможно, впервые даёшь ему шанс быть настоящим. Чимин молчал немного, снова взяв ложку в руку, но так и не поднеся её ко рту. Он словно пытался подобрать слова, которые не звучали бы глупо. — Я… боюсь, — наконец проговорил он, не глядя на Кима. — Не только его. Себя. Своих чувств. Мне страшно, что я… начну надеяться. Что привяжусь. А потом… — он запнулся, в голосе скользнуло напряжение. — Потом всё закончится. Или станет больно. Тэхён слушал, не перебивая, лишь кивал едва заметно, будто давая понять — он понимает. Когда Чимин умолк, он сказал спокойно: — Это нормально — бояться. Особенно когда уже было больно. И когда не было ничего хорошего, чтобы хотелось верить, что в этот раз будет по-другому. Чимин чуть дрожащими пальцами зажал край рукава своей рубашки. Тихо: — Он может сломать меня. Даже не специально. Просто потому что… не умеет иначе. Тэхён кивнул, не отводя взгляда: — Может. Но ты тоже не ребёнок. Ты не обязан отдаваться чувствам, если не готов. Не обязан ничего решать за один день, — он наклоняется чуть ближе. — Ты не должен быть тем, кто всё исправляет. У тебя есть право просто быть. Быть осторожным. Быть честным. И решить, чего ты сам хочешь. Без страха. Без вины. Чимин молчал, но в груди его стало немного легче — не от уверенности, а от того, что его услышали. Без осуждения. Без давления. — Я подумаю, — выдохнул он. — Честно подумаю.

***

— Я в душе не ебу, зачем ему понадобилась Япония! — кричит Хосок, надрывая голос, потому что устал. Альфа падает на диван, прикрывая глаза. Так много всего навалилось, что хочется разорваться. Каждый день приближает рождение малыша, его ребенка. Хаёну всё страшнее, оттого и Чону неспокойнее. Он словно белка в колесе, утром в больницу, днём в клуб, вечером домой за работу. Хосок не помнит когда последний раз действительно высыпался. Альфа встаёт ни свет ни заря, чтобы быстрее добраться к мужу, и ложится поздно, заканчивая просматривать документы о новых поставках и отчётах руководителей клуба. Чон делает глубокий вдох, стараясь немного прийти в себя. Юнги всё понимает, поэтому смирно ждёт, пока брат успокоится. — Всё так навалилось, — мычит младший, потирая лицо ладонями. Под его глазами нетрудно разглядеть большие синяки, — похороны, Хаён, Кан, будь он проклят, — откидывается на спинку. — Мы многое упустили, пока Каспи водила нас за нос, — подтверждает Юнги, — но нам ни в коем случае нельзя закрывать на всё глаза. — Чонгук говорит, пока всё спокойно, — лениво переводит взгляд на Мина, что сложил на столе руки. — Как Хаён? — С каждым днём волнуется всё больше, — альфа и сам не может дождаться момента, когда возьмёт на руки сына, но чувства мужа давят, словно бетонная плита. — Всё будет хорошо, мы справимся, — Юнги всегда обобщает словом «мы». Они семья, одно целое и будут преодолевать все трудности вместе, чего бы им это ни стоило. — Кан в Японии уже неделю, где его муженёк, я не знаю. Пробил по всем базам — ничего, — вскидывает руки. — Он объявится. Обязательно, просто нужно немного подождать, — альфа переводит взгляд на наручные часы. Одиннадцать часов ночи, а сна ни в одном глазу, — иди спать. — Я не закончил с накладными. — Я завтра с ними разберусь, на тебя смотреть страшно, — Хосок усмехается. Он знает. Каждый день видит себя в зеркале. — Ладно, спокойной ночи. — Спокойствие мне не помешает, — говорит в след, но брат уже не слышит. Юнги остаётся в кабинете один. Тишина мгновенно обрушивается на него — плотная, вязкая, как дым, в котором невозможно дышать. Он остаётся сидеть в кресле, сцепив пальцы перед собой и глядя в никуда. За окнами темно. Тени от садовых фонарей скользят по стеклу, как призраки, напоминая о тех, кого уже не вернуть. Чимин. Мысль о нем приходит сама, без приглашения. Он будто чувствует тепло его рук под своими, как тогда, в конюшне. Это тепло удивило. Сбило с ног. Потому что в тот момент Юнги вдруг почувствовал, как исчезают стены, которые он возводил годами. Мгновенно. Без предупреждения. Он не должен был так поступать. Не должен был обнимать его. Но тело сделало это раньше, чем мозг успел опомниться. Омега дрожал — не от страха, скорее от напряжения, от нерешительности. А потом просто прижался в ответ, и в этот короткий миг всё стало слишком… правильным. Так не должно быть. Юнги тяжело выдыхает и опирается локтями на колени. Он альфа. Он глава семьи. И он не может позволить себе чувствовать то, что начал чувствовать к Чимину. Не имеет права. Не должен. Это слабость. Он не может быть слабым. Но в те короткие секунды в конюшне, когда тело омеги соприкасалось с его, когда тот осторожно положил ладони на его спину… Юнги почувствовал себя не просто слабым — он почувствовал, как внутри него что-то ломается и одновременно рождается заново. Это пугало. — Проклятье, — шепчет он в тишину, закрывая глаза. — Что ты со мной делаешь? На секунду он почти слышит дыхание Чимина, вспоминает, как тот смотрел на него — без страха, впервые. Чисто. Просто. И именно эта простота была страшнее всего. Потому что в ней было что-то настоящее. Без масок. Без правил. А он… он давно уже не знает, как быть настоящим. Юнги выходит из кабинета, не надевая ни пиджака, ни даже тапок, — босыми ступнями ступает по прохладному мрамору коридора, словно во сне. Всё внутри будто гудит: усталость, мысли, ожидание чего-то, чего он не может назвать. Его ведёт не разум — тело само знает, куда идти. Куда надо. В комнате Чимина тихо. Из-под двери струится тёплый свет. Альфа останавливается, стоя перед ней, и на мгновение сомневается, прежде чем негромко постучать. — Да? — доносится изнутри. Голос ещё не сонный, но удивлённый. Щелчок — и дверь чуть приоткрывается. На пороге появляется Чимин, в простой пижаме, растрёпанный, с немного округлившимися глазами. Он тут же кланяется. — Господин Мин? Чем могу помочь? Что-то случилось? Юнги молчит с секунду, прежде чем выдохнуть: — Я… не знаю. Просто не мог спать. Я не думал, просто… ноги привели меня сюда, — он проводит рукой по волосам, будто смахивая с лица невидимую тяжесть. — Можно я… немного побуду здесь? Омега не двигается. Взгляд у него непонимающий, но не испуганный. Не такой, каким был раньше. В нём есть осторожность, но и доверие. — Конечно, — спустя паузу отвечает он, отступая в сторону, — если вам будет так спокойнее… Юнги проходит внутрь, не глядя прямо, чтобы не спугнуть это хрупкое спокойствие. Комната чистая, простая, пахнет сеном и лошадьми — привычно, мягко. Он садится на край кровати, опирается руками на колени. — Я не прошу ничего. Просто… можно я немного полежу рядом? Ничего больше, — его голос тихий, почти мольба. Чимин кивает, смущённо отходит к другой стороне кровати, приподнимает одеяло. Юнги ложится поверх, не раздеваясь, аккуратно, будто боится потревожить нечто важное. Молчание. Только дыхание. И стук двух сердец, сперва врозь, потом — в унисон. — Здесь тихо, — шепчет альфа. — И тепло. Чимин сжимает угол одеяла. — Я… тоже не могу спать. — Из-за меня? Омега качает головой. И после короткой паузы, с чуть дрогнувшим голосом: — Из-за всего. Юнги поворачивает голову. Их взгляды встречаются в полумраке. Стена между ними — уже не бетон, а ткань. Её можно отодвинуть. Или оставить. Юнги молчит, долго вглядывается в лицо Чимина, будто ищет на нём разрешение на что-то большее, чем просто присутствие рядом. Потом, почти неслышно, он шевелит рукой, находит ладонь омеги на одеяле. Касается её подушечками пальцев. Медленно. Осторожно. Будто боится обжечься. Чимин вздрагивает от неожиданного прикосновения, но не отстраняется. Его дыхание замирает на долю секунды, прежде чем снова выровняться. Юнги берёт ладонь полностью. Тёплую, мягкую. Его пальцы чуть дрожат, но он сжимает её немного, как бы пробуя — не оттолкнёт ли? Омега позволяет. Не шевелится. Не отводит взгляда. Лишь дыхание стало глубже. Альфа начинает медленно гладить тонкую кисть, большим пальцем описывая круги по коже. Там, где у Чимина чуть выступают вены. Там, где кожа особенно чувствительная. Он не говорит ни слова — всё, что нужно, сейчас говорит его прикосновение. Чимин чувствует, как в теле что-то сдвигается. Тепло растекается от ладони по предплечью, доходит до груди, и сердце бьётся уже иначе — чаще, громче, но не тревожно. А по-другому. — Спасибо, — вдруг выдыхает Юнги почти неслышно. — За то, что ты есть. Чимин сжимает его пальцы в ответ. Тихо, нерешительно. Но искренне. А потом шепчет: — Я всё ещё боюсь… — Я тоже, — честно отвечает Юнги. — Но сейчас я с тобой. Это… единственное, что имеет значение. В комнате снова наступает тишина. Она больше не давит. Не душит. Теперь в ней можно дышать. Юнги чуть сдвигается, пододвигаясь ближе. Его дыхание неглубокое, напряжённое. Он медлит, прежде чем медленно, почти с нерешимостью, протянуть руку и обнять Чимина за талию. Движение неуверенное, будто он всё ещё сомневается, имеет ли право на это. Но тело омеги оказывается тёплым, живым, настоящим, и это даёт Юнги силы. Чимин замирает. Его тело напрягается — это инстинкт. Он чувствует, как сердце взлетает к горлу. Но объятие альфы не жесткое, не властное. Оно будто просит разрешения. В нём — тепло, нерешительность и немного… тоски. Медленно, почти по миллиметру, омега расслабляется. Чувствует, как под щекой бьётся сердце Юнги. Стук ровный, убаюкивающий. Чимин осторожно прижимается ближе, прижимая нос к шее альфы, туда, где чуть пахнет одеколоном, сигаретами и чем-то ещё — его, особенным. И в этом запахе нет угрозы. Только человек. Живой. Рядом. Юнги вздыхает — тише, свободнее, словно груз с плеч становится легче. Он закрывает глаза. Пальцы на талии Чимина слегка сжимаются, но не держат — просто будто напоминают: я здесь. Ему не нужно слов. Тепло, которое он сейчас чувствует в груди, медленно проникает в мышцы, в кости, в мысли. Впервые за долгое время Мин Юнги чувствует, как его отпускает. Как сон подкрадывается, и он не сопротивляется. Он засыпает. Не выдыхая имя. Не требуя ничего. Просто прижимая к себе того, кто оказался рядом, когда он перестал верить, что это возможно. А Чимин всё ещё бодрствует, слушая дыхание альфы. Его ладони лежат на спине Юнги — осторожные, лёгкие. Но он не убирает их. Не хочет. И страх, что жил внутри, отступает чуть-чуть дальше. Омега долго не мог погрузиться в сон, ощущая чужое, ровное дыхание на своих волосах и тёплые, широкие ладони, что лежали на талии и спине, прижимая его с удивительной бережностью. Эти объятия были не властными, не требовательными — в них было доверие. И, быть может, даже просьба. Тело уже успело расслабиться, приняв тепло, что исходило от альфы, но разум всё ещё метался. Чимин не знал, зачем позволил Юнги лечь рядом. Просто… в ту минуту это показалось правильным. Если альфе так станет легче — значит, можно. Значит, позволительно. Иногда, когда ему всё-таки удавалось повернуть голову, он смотрел на лицо Мина. Мирное, спокойное — впервые за долгое время. И даже в покое на нём читалась усталость: тонкие морщинки у глаз, лёгкая тень под скулами. И в этом всём — какая-то тихая, сдержанная красота, о которой никто не говорит. Скромная, взрослая, уставшая. Чимин не решался коснуться этой кожи, хотя хотелось. Хотелось провести подушечкой пальца по щеке, чтобы убедиться, что всё это — не сон. Но он боялся. Не хотел разбудить. Не хотел разрушить. Уснуть получилось только под утро — тогда, когда мысли начали уступать место усталости. Когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, озаряя маленькую комнату, Чимин зажмурился и тихо застонал, пряча лицо от нещадного света. Было душно. Одеяло стало тяжёлым, жарким, и он скинул его с себя, открывая глаза. Лёгкий вздох соскользнул с губ, и на них заиграла блеклая, но настоящая улыбка — спутница этого тихого, одинокого утра. Он вдруг вспомнил, что засыпал не один, и медленно повернул голову, нащупывая рядом тепло… Но постель уже остыла. Вторая половина оказалась пустой. Единственное, что напоминало о ночном присутствии Юнги, — это слабое, почти выветрившееся тепло простыней… и запах. Он всё ещё оставался на подушке. И Чимин задержал дыхание, будто стараясь сохранить его в себе как можно дольше. Омега вдруг нахмурил брови, понимая, что рано утром солнце так ярко не светит. Чимин потянулся к небольшой тумбочке и достал из ящика телефон. Нажав на кнопочку, омега понял, что проспал. Маленький экранчик показывал одиннадцать тринадцать. В моменте стало немного стыдно, он впервые проспал за всё это время, но его никто не разбудил. Это не укладывается в голове. Чимин, несмотря на это, всё же начал собираться. За лошадьми здесь смотреть больше некому, а они нуждаются во внимании и заботе, которую омега с удовольствием дарит им. Чимин быстро натянул простую тёмную футболку и светлые рабочие штаны, пригладил волосы пальцами, как мог, и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Мысли ещё витали где-то между сном и явью. Он всё ещё чувствовал на себе призрачную тяжесть чужих рук, тепло, что оставило след в груди. Шаги по дому казались непривычно глухими. Дом был слишком тих. Словно и он сам всё ещё переваривал ночное. Омега миновал кухню, но живот, на удивление, не дал о себе знать. Голод был, но как будто второстепенный. Всё в нём сейчас стремилось в конюшню. На свежий воздух, к запаху сена и дыханию лошадей. Он решил пройти через бассейн — как всегда, короче и тише. Но, повернув за угол и сделав пару шагов по выложенной плиткой дорожке, он увидел фигуру у стеклянной стены. На фоне яркого утреннего света Тэхён выглядел особенно расслабленным. Он держал в руке чашку, из которой лениво поднимался пар, и, услышав шаги, обернулся. Улыбнулся мягко, по-дружески. — Доброе утро, Чимин, — первым заговорил брюнет. — Хорошо поспал? Омега неловко кивнул, чуть отворачивая взгляд. — Утро… затянулось немного. — Бывает, — Тэхён сделал глоток и посмотрел куда-то в сторону сада. — Не переживай. Утренние дела в конюшне сделал Хан. Чимин удивлённо посмотрел на него. — Он сам решил?.. Тэхён слегка покачал головой и ответил спокойно, как бы между прочим: — Нет. Я слышал, как Юнги попросил его подменить тебя сегодня утром. У Чимина слегка покраснели щёки, стоило только услышать имя альфы. Он тут же опустил взгляд, как будто солнечный свет стал слишком ярким. Сердце предательски кольнуло, напоминая о ночи — о чужом дыхании рядом, о руках, что держали его так бережно. Тэхён заметил. Конечно заметил. Его взгляд чуть блеснул, но он ничего не сказал сразу — только чуть приподнял бровь и сделал ещё один размеренный глоток кофе. Всё в его лице выдавало лёгкую насмешливость, но не язвительную, а тёплую, почти заботливую. — Так значит… — начал он, нарочито невинным тоном, — Юнги-хён теперь не просто раздаёт приказы, но и просит Хана заменить тебя? Чимин смутился ещё сильнее и поспешил спрятать руки за спину. — Он… просто не хотел будить. Наверное, — пробормотал он, — я не думаю, что это что-то значит. — Конечно, не значит, — Тэхён кивнул, но в его голосе слышалась ирония, — просто попросил подменить конюха, чтобы тот мог выспаться, впервые за всю историю дома. Пустяки. Омега не знал, как ответить. Хотелось защитить Юнги, оправдать его, но ни слова не шло на ум. Всё казалось слишком личным. И, может, именно потому он не пытался лгать. — Я не понимаю, что с ним происходит, — честно признался Чимин, глядя куда-то в сторону бассейна. — Он то отталкивает, то наоборот… Это путает. Тэхён посмотрел на него немного мягче, теперь уже без подколов. — Его пугают собственные чувства, Чимин. Он такой с самого начала. Близко никого не подпускал, даже нас. А тут — ты. Чимин вздрогнул от этих слов. «Ты» звучало слишком весомо. Словно Тэхён произнёс не просто факт, а что-то важное, почти судьбоносное. — Думаешь, мне стоит держаться подальше? — прошептал он. — Я думаю, — тихо ответил Ким, — тебе стоит сначала понять, чего хочешь ты. Без страха. Без оглядки. А всё остальное — потом. Чимин ненадолго замолчал, опуская взгляд на плитку возле бассейна. Где-то в глубине всё ещё шевелилось беспокойство — не только из-за Юнги, но и из-за других, тех, кто был дорог. — Тэхён, — вдруг тихо произнёс он, — а ты не знаешь, как Хаён? Всё ли с ним в порядке? — Знаю, — спокойно ответил Ким, уже доставая из кармана телефон. — Хочешь сам услышать? Не дожидаясь ответа, он быстро набрал номер. Тот ответил почти сразу, и из динамика раздалось: — Тэхён? Что-то случилось? — Нет, всё хорошо. Рядом со мной один сладенький скучает, решил тебе дать его послушать, — усмехнулся Тэхён и подмигнул Чимину, переключив громкую связь. — Сладенький?! — воскликнул в трубке знакомый голос, и сердце Чимина невольно дрогнуло. — Чимин? Ты рядом? От этого прозвища у Чимина дрогнуло в груди, потеплело в животе. Он не слышал этого «сладенький» так давно, что чуть не забыл, каким уютным оно бывает. — Привет, — омега неловко улыбнулся, хотя знал, что Хаён этого не видит. — Я… просто хотел узнать, как ты. — Ой, да всё нормально! — голос был бодрый, живой, — живот огромный, спать неудобно, но мы держимся. Врачи говорят — осталось немного. Совсем скоро вы увидите моего малыша! Чимин чуть кивнул, хотя это было бессмысленно. — Я скучал. Ты всегда звал меня сладеньким… — А ты всегда на это краснел, — смеётся Хаён, — ну что там у вас? Бархат как? — Он растёт быстро. Уже почти такой же упрямый, как мама. Очень красивый… Я думаю, он будет гордым жеребцом. — А ты, как всегда, говоришь так, что у меня мурашки, — вздохнул омега, — ты у нас самый добрый, Чимин. Береги себя, слышишь? — Слышу, — едва слышно ответил Чимин, глядя в воду, — и ты себя береги. Тэхён завершил звонок, не сказав ни слова. Потом, повернувшись к Чимину, заметил с лёгкой улыбкой: — Всё-таки ты скучал. Щёки Чимина вспыхнули, и он поспешил опустить голову, пряча взгляд. Тишина между ними была мягкой, не напряжённой. Солнечные блики играли на поверхности воды, а в воздухе висел тонкий запах хвои и чего-то тёплого, домашнего. Чимин присел на край шезлонга, сцепив пальцы в замок. Несколько секунд он молчал, потом негромко сказал: — Странно всё это… Тэхён посмотрел на него, но не перебил. — Я ведь… не из этой семьи. Я здесь никто, просто… — он замялся, подбирая слова, — просто человек, который ухаживает за лошадьми. А выходит, что самые близкие мне сейчас — это вы. Ты, Хаён… даже Минсу с Ханом. Голос его чуть дрогнул, но Чимин продолжал, глядя себе под ноги: — Это пугает. Никогда раньше у меня не было такого. Чтобы чужие люди… вдруг стали особенными. Чтобы хотелось заботиться, возвращаться. Чтобы внутри… тепло становилось от звонка, от взгляда, от касания. Тэхён медленно присел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы его голос звучал мягко и уверенно: — Чимин, знаешь, семья — это не всегда кровь. Иногда самые родные — те, кто просто остались рядом, когда могли отвернуться. Мы с тобой все из лоскутков, из шрамов и случайных встреч. И то, что ты чувствуешь, — это не слабость. Это признак того, что ты живой. Омега на миг закрыл глаза и тихо выдохнул. Кажется, именно этих слов ему сейчас не хватало. — Я не уверен, что умею с этим справляться, — тихо признался Чимин, всё ещё не отрывая взгляда от земли. — С чувствами. Особенно… к нему. Тэхён приподнял брови, но ничего не сказал — просто ждал. — Он… альфа, — Чимин произнёс это как будто с трудом. — Сильный, резкий. Иногда пугающий. Но в то же время… он такой другой, когда рядом, — омега на мгновение замолчал, вспоминая ночную тишину, как Юнги прижимал его к себе, как сердце билось под ладонью. — Мне с ним не страшно. Почти. Мне спокойно. Тепло. — Это уже многое, — мягко сказал Тэхён, подперев щеку рукой. — Он не из тех, кто подпускает кого-то ближе. Но ты — исключение. И он сам этого, кажется, боится. — Вот и я боюсь. Потому что если вдруг всё закончится, если вдруг я ошибся… — Чимин закусил губу, — мне будет очень больно. А я не знаю, справлюсь ли снова. Тэхён не стал давать обещаний или заверений, не стал утешать словами. Он просто аккуратно дотронулся до плеча омеги и сказал: — Ты имеешь право чувствовать. Даже если страшно. Просто не теряй себя в этих чувствах. Чимин тихо кивнул. Ветер слегка растрепал его волосы, а внутри будто стало чуть легче.