Cuatro

Время, проведённое вместе, пролетело для троих словно одно тёплое дыхание — быстро, но с чувством. Хаён, Тэхён и Чимин словно вернулись в те редкие и драгоценные моменты, когда всё вокруг будто замирает, давая возможность просто быть — рядом, в покое, в простоте. Они разговаривали долго, искренне, будто боялись, что завтра всё изменится. Хаён делился своими страхами и надеждами, рассказывал о первых толчках малыша и том, как каждую ночь говорит с ним, будто тот уже слышит его. Тэхён шутил, поддерживал старшего, иногда перебивал Чимина только ради того, чтобы тот рассмеялся своим лёгким, по-настоящему тёплым смехом. Они успели поиграть в настольные игры, а под вечер перешли к пантомиме, где смех не смолкал добрую половину часа. Особенно весело было, когда Хаён пытался изобразить воздушный шарик — раздутые щёки, руки вверх, и этот комичный «взрыв» в финале вызвал у Чимина слёзы от смеха. Но были и тихие моменты — когда их глаза затуманивались, и в комнате на секунду зависала грусть. Они вспоминали всё, что уже пережили, и радовались, что вот-вот появится новая жизнь, их маленькое чудо. Этот день стал для них якорем — временем, где объятия были крепче, слова теплее, а сердца немного легче. Они действительно засиделись в больнице до самого вечера. В палату постепенно заполз мягкий золотистый свет заходящего солнца, и Хаён, укутавшись в плед, выглядел особенно умиротворённым, словно все тревоги отступили хотя бы на несколько часов. Когда в дверь заглянул Тэхён, он вздохнул и сообщил, что ему пора: у него и Чонгука сегодня был запланирован романтический вечер — столик в ресторане, куда не так просто попасть, и продолжение в отеле, забронированном заранее. Чимин слегка смутился от откровенности, глядя куда-то в пол, но всё равно с уважением кивнул. Он искренне радовался за Тэхёна, который наконец позволил себе быть счастливым. Перед уходом Тэхён понизил голос и, заговорщически улыбнувшись, сказал, что Юнги ждёт его внизу. Чимин растерянно моргнул, но ничего не ответил, лишь вновь кивнул и обернулся к Хаёну. Омега аккуратно обнял его, сказав, что с нетерпением ждёт его возвращения. В его голосе было тепло, а в прикосновениях — нежность. Хосок, заметив, что Чимин уже готов, жестом пригласил его следовать за собой. Вместе они прошли длинный коридор больницы, миновали вестибюль, где уже заметно поредел поток людей, и вышли на улицу, где воздух стал прохладнее, а небо — темнее. Возле ворот стояла чёрная машина. Юнги сидел внутри, и как только Чимин подошёл, альфа заглушил музыку и кивнул, отпирая двери. Омега сел на переднее сидение, аккуратно прикрыв за собой дверь, и только после этого осмелился украдкой взглянуть в сторону водителя. Юнги ничего не сказал, молча выехав на дорогу, и в салоне установилась та самая тишина, в которой слышно было даже лёгкое гудение двигателя. Чимин опустил взгляд на свои ладони, сцепленные на коленях, но всё равно то и дело косился в сторону альфы. Он заметил — под глазами Юнги залегли тени усталости, губы сжаты в тонкую линию, а пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают руль. Альфа выглядел напряжённым, измотанным, но при этом собранным, как всегда. Чимин не решался заговорить. Он не имел права донимать Господина Мина вопросами, не был ему другом или кем-то близким. Он — всего лишь работник в его доме, капля в бурном море забот, но внутри разрасталось ощущение, которое сложно было игнорировать. Ему хотелось знать, как прошёл день у Юнги. Что он делал, ел ли хоть что-нибудь, с кем встречался, о чём думал. И откуда-то появилась совершенно непривычная, почти болезненная потребность быть частью этого неизвестного ему мира. Чимин не понимал, откуда в нём это — нежелание отпускать взгляд Юнги, ощущение тепла при мысли о нём. Он не просил этих чувств, но они проросли тихо и глубоко, и теперь от них невозможно было спрятаться. Альфа почувствовал на себе чужой взгляд — внимательный, тёплый, почти неловкий, — и краем глаза отметил, как омега украдкой смотрит в его сторону. Говорить об этом он не стал. Вместо этого, не отрывая взгляда от дороги, тихо спросил: — Не голоден? Чимин вздрогнул, будто пойманный на мысли, и поспешно покачал головой: — Нет, всё хорошо. Он соврал. Совсем забыл, что с утра не завтракал — тогда он просто не захотел есть, эмоции были слишком спутанными, а потом всё завертелось. Сейчас же, стоило только услышать вопрос, как желудок предательски напомнил о себе негромким урчанием. Юнги хмыкнул и, не скрывая ухмылки, бросил короткий взгляд в сторону: — Кто-то, кажется, всё-таки голоден. Чимин густо покраснел и потупил взгляд в окно, пряча лицо. — По пути заедем на заправку, — спокойно продолжил Юнги, словно между ними ничего неловкого не происходило. — Там, у южной трассы, делают самые вкусные хот-доги в городе. Проверено лично. В голосе альфы не было насмешки, только мягкое, почти домашнее тепло. И Чимину вдруг стало легче. От этого спокойного тона, от заботы, завуалированной под повседневные слова, и от того, как естественно Юнги включал его в свою жизнь. Они подъехали к небольшой, но чистой и уютной заправке, светившейся тёплым светом фонарей в сгущающихся сумерках. Юнги припарковался у бокового входа и, прежде чем выйти, повернулся к Чимину: — Что добавим в хот-дог? Лук, горчица, может, без кетчупа? Чимин замер, не зная, что ответить. Он никогда не ел хот-догов, разве что раз или два в детстве, и тогда не задумывался о начинке. Его взгляд метнулся в сторону, щеки слегка розовели от неловкости. — Я… возьмите такой, какой себе берёте, — пробормотал он почти шепотом. — Мне подойдёт. Юнги чуть приподнял бровь, но не стал спорить. — Хорошо. Один классический, как у меня, — кивнул и вышел из машины. Чимин остался внутри. Он не стал включать радио, просто уставился в окно. На стоянке медленно катились машины, кто-то заливал бензин, кто-то выходил с кофе и фастфудом. Обычная жизнь — простая, повседневная. Та, которую он раньше видел только мельком, с расстояния. Мысли текли неспешно, но тяжело. Как всё изменилось. Несколько недель назад он был просто конюхом, никем — тенью, незаметной частью большого дома. А теперь он сидит в машине с Юнги. С тем самым альфой, которого боялся, избегал, а теперь… теперь его сердце замирает каждый раз, когда тот поворачивается к нему. И не потому, что страшно. Потому что волнительно. Потому что важно. Он не знал, куда всё это ведёт, но внутри росло странное чувство — что это только начало. Юнги вернулся с коротким стуком двери, сел за руль и протянул Чимину аккуратно сложенный конверт с хот-догом. Пахло тёплым хлебом, копчёной сосиской и острым соусом — просто, но неожиданно уютно. — Держи, — сказал альфа, отрывая от своего кусок упаковки и начиная есть. Чимин кивнул, принимая бумажный свёрток обеими руками, будто боялся уронить. Он замер на мгновение, а потом неловко откусил — булка оказалась больше, чем он ожидал, и, несмотря на старание, на уголке губ осталась алая капля кетчупа. Юнги бросил взгляд сбоку и почти сразу замер. В следующую секунду он уже тянулся вперёд, его ладонь осторожно легла Чимину под подбородок, а большой палец мягко провёл по коже, смахивая след соуса. — Вот, — тихо сказал он, но в голосе уже звучало что-то глубже обыденного. Что-то тёплое. Почти интимное. Омега застыл. Хот-дог так и остался в руках, забытый. Он смотрел на Юнги широко раскрытыми глазами, и весь мир вокруг будто исчез. Никаких машин, никакой дороги, неба или времени. Только тяжёлый, тягучий взгляд. Только прикосновение, что будоражит кожу и гонит кровь быстрее. Юнги же будто перестал дышать. Он смотрел прямо на омегу и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Последняя защита, последние рамки. Он склонился вперёд, преодолевая последние сантиметры между ними, и поцеловал Чимина — осторожно, медленно, словно боялся спугнуть, словно просил разрешения. Тепло губ, чуть дрожащих от волнения, вкус кетчупа, тишина — всё смешалось в один долгий, тягучий момент, где не было больше ничего, кроме них двоих. Чимин замер, будто мир перестал вращаться, а сердце забыло, как биться. Губы Юнги были тёплыми, мягкими и так непривычно близкими. Омега на мгновение потерялся — в голове стучало только одно: это его первый поцелуй. Он не знал, как правильно. Не знал, что делать. Но тело, кажется, подсказывало само. Медленно, осторожно, он начал двигать губами в ответ, робко, будто пробовал на вкус не только поцелуй, но и саму идею близости. Чувства нахлынули внезапно — тепло от соприкосновения, тревожный трепет в животе, дрожь в пальцах. И одновременно — странная лёгкость, будто с плеч упало что-то тяжёлое. Альфа чуть сильнее сжал его подбородок, чувствуя, как омега откликается. Поцелуй стал глубже, но всё так же бережно, будто альфа боялся сделать больно. В этом было что-то до невозможности искреннее — ни капли страсти, только нежность и тихая, упрямая тяга, что не отпускала ни одного из них. Чимин закрыл глаза. Он больше не думал, не анализировал. Он просто позволил себе быть рядом, здесь, в этой машине, на обочине вечера, где было только двое — он и Юнги. Альфа резко отстранился, будто обжёгся, и уставился на Чимина с тревогой в глазах. Грудная клетка то сжималась, то раздувалась от неровного дыхания, а в голове носились тысячи мыслей, одна страшнее другой. Он пересёк границу — самовольно, внезапно, не спросив, не уточнив, не узнав, чего хочет сам омега. Что, если он испугался? Что, если оттолкнёт? Альфа напрягся, готовясь услышать крик или хотя бы упрёк… Но вместо этого Чимин моргнул пару раз, как будто возвращаясь в реальность, и, опустив взгляд вниз, совершенно спокойно выдал: — Господин, кажется, мой хот-дог упал. Юнги замер, в полном ступоре. Он даже не сразу понял, что услышал. Лишь спустя пару секунд до него дошёл смысл фразы, и в горле предательски застрял смешок. Губы дрогнули, уголки приподнялись, а потом он резко отвернулся к окну, прикрывая рот рукой, чтобы омега не заметил, как беззвучно рассмеялся. Этот мальчишка… Он не просто тихий — он разоруживающе спокойный, словно маленький неопытный мышонок. Собравшись, Юнги повернулся обратно, в глазах всё ещё плескалась тёплая, смущённая улыбка: — Я куплю тебе хоть сто этих хот-догов, Чимин. Он чуть подался вперёд, но на этот раз осторожнее, не вторгаясь в личное пространство омеги, и добавил, уже тише: — Прости. Я… должен был спросить. Это было неправильно. Я просто… не удержался. Юнги глубоко вдохнул, снова посмотрел на Чимина — взгляд был мягким, каким-то почти растерянным. Он не знал, что делать с собой, со своими желаниями, с этим омегой, что будто случайно поселился у него под кожей. И всё же, несмотря на импульс и сладость недавнего мгновения, он заговорил серьёзно: — Я больше не прикоснусь к тебе без разрешения, — тихо, но твёрдо. — Обещаю. Он хотел добавить что-то ещё, но вместо того, чтобы подобрать слова, из его уст вырвалось совсем другое — случайное, тёплое, совсем не подобающее его обычной сдержанности: — Мышонок… Как только слово слетело с губ, Юнги будто сам не поверил. Он тут же напрягся, чуть скривился, прикусил язык и отвернулся, будто надеялся, что Чимин не услышал. Чёрт. Это вырвалось так неосторожно, так… по-домашнему. Он не называл так никого. Никогда. Чимин замер, услышав это — в груди будто дрогнуло что-то тонкое, едва ощутимое. Омега стеснительно улыбнулся, опустив взгляд на свои ладони, и чуть слышно произнёс: — Нам… нужно возвращаться домой. Пока совсем не стемнело. Юнги кивнул и, не сказав ни слова, запустил двигатель. Машина мягко вырулила на трассу, погружаясь в лёгкую вечернюю дымку. В салоне снова воцарилась тишина — но теперь она была другой. Напряжённой, насыщенной, почти звенящей от невысказанных слов и неразделённых чувств. Альфа не смотрел на Чимина, хотя периферийным зрением ощущал каждое его движение — как тот поправил ремень безопасности, как чуть поджал губы, стараясь не смотреть на него. А в мыслях Юнги то и дело всплывал образ — влажные, чуть растерянные губы омеги, сладкий привкус его дыхания. Он будто проглотил яд — медленно действующий, проникающий в кровь с каждой секундой всё глубже. Это было похоже на наркотик — стоит попробовать один раз, и уже не оторвёшься, не забудешь, не отпустишь. Юнги знал себя. И знал, что сегодняшней ночью ему снова не удастся сомкнуть глаз.

***

Чимин легко спустился по ступеням, улыбаясь сам себе. На губах ещё теплел след воспоминаний, в груди было странно уютно, а мир вокруг будто стал чуть мягче, тише, ближе. Он прошёл в кухню, где уже разносился аромат жареного хлеба и кофе. У плиты хлопотала Минсу — невысокая женщина с собранными в пучок волосами и внимательными глазами. Она тут же заметила омегу и расплылась в тёплой улыбке. — Ну надо же, с каким настроением у нас сегодня Чимин! — заметила она, хитро прищурившись и облокотившись на столешницу. — Или мне показалось, что кто-то летит, а не идёт? Чимин смутился, остановился в дверях, будто его поймали за чем-то важным. — Просто утро хорошее, — тихо ответил он, отвёл глаза и неловко поправил рукав. Минсу усмехнулась, вытирая руки о полотенце. — Ага, хорошее… Как по мне, так это не утро, а след поцелуя на губах, — пробормотала она, будто невзначай, и, услышав, как Чимин едва заметно охнул, довольно хмыкнула. — Что тебе на завтрак, солнышко? — Просто тост с сыром, пожалуйста, — выдохнул Чимин, слегка заливаясь краской. Минсу больше не дразнила, но её улыбка стала ещё мягче. Она ловко поджарила хлеб, расплавила сыр и аккуратно упаковала завтрак в бумажный пакет, как всегда — зная, что омега утащит еду в конюшню и будет есть на ходу. — Держи, — сказала она, протягивая пакет. — И смотри, не корми этим Бархата. Он, конечно, умница, но сыром лошадей не балуют. — Спасибо, Минсу, — Чимин бережно принял пакет, прижимая к груди, как что-то очень ценное. Он кивнул и, не поднимая глаз, быстро направился к выходу. Минсу смотрела ему вслед с теплотой, в голосе, шепча сама себе: — Такой тихий… а сердце-то — нараспашку. Чимин медленно идёт по дорожке к конюшне, неспешно откусывая от тоста, чувствуя лёгкую свежесть утра и аромат сена. В руках у него бумажный пакет, откуда время от времени выглядывает золотистая корочка хлеба с плавленым сыром. Он аккуратно заходит в помещение, кивает приветственно стоящему у стойла Бархату, который уже, кажется, заметил его. Омега ставит на стол в комнате персонала остаток своего завтрака — половинку тоста — и направляется к жеребёнку и его матери, Бете. Бархат сразу оживляется, громко фыркая и тычется носом в живот Чимина, словно приветствуя лучшего друга. Чимин не удерживается от звонкого, искреннего смеха, его глаза блестят от радости. — Вот ты какой, — мягко говорит он, поглаживая нежно гриву жеребёнка. — Такой шумный, а такой ласковый. Звуки сена и довольное ржание лошадей создают вокруг атмосферу спокойствия и уюта, и, несмотря на легкую грусть в сердце, в этот момент Чимин чувствует себя по-настоящему дома. Чимин берётся за работу с привычной заботой и вниманием. Он тщательно убирает в каждом стойле, аккуратно меняет старый настил на свежий, равномерно засыпая его чистой соломой. Время от времени он заглядывает к лошадям, мягко подкидывает им сена в рептухи и нежно гладит по гриве, словно передавая через прикосновения своё тепло и спокойствие. Лошади откликаются на его ласку, тихо фыркая и покачивая головами, наслаждаясь моментом. Когда работа подходит к концу, Чимин чувствует лёгкую усталость, но в душе теплится удовлетворение от проделанного. Он направляется обратно к дому — вчера он обещал помочь Хану постирать занавески из нескольких комнат. Хотя дворецкий обычно справляется с этим сам, омега не мог отказать в помощи, и в его глазах уже горит тихое желание быть полезным и нужным. По дороге обратно он ещё раз смотрит на просторные конюшни, на их спокойных обитателей, и тихо улыбается, чувствуя, что здесь его место — среди этих простых радостей и забот. Чимин медленно поднимается на второй этаж, стараясь сосредоточиться на своих мыслях, когда вдруг натыкается на Юнги. Сердце омеги будто сжалось — он мгновенно теряется, ощущая, как в голове разгорается паника. Ему хочется просто повернуться и уйти, сбежать, чтобы избежать той неловкости, что висит в воздухе. Ведь они так и не говорили о том, что случилось вчера. Было бы что обсуждать — Юнги не произнёс ни слова о своих чувствах, не клялся в любви, и Чимин не был уверен, значил ли он для альфы хоть что-то. Он просто не обязан ничем. Но Юнги стоит спокойно, с лёгкой, почти нежной улыбкой на губах. Он спокойно, без нажима говорит: — Доброе утро, мышонок. Я искал тебя, — сказал Юнги с лёгкой улыбкой. Чимин застыл, услышав это прозвище во второй раз. Сердце забилось сильнее, и на щеках появился лёгкий румянец. Он быстро отвернулся, пытаясь скрыть смущение. — Доброе утро… Я… просто собирался, — чуть запинаясь, ответил он. Юнги заметил его реакцию и улыбнулся ещё шире: — Пойдём со мной. Есть кое-что важное. Чимин глубоко вдохнул и, набравшись храбрости, кивнул, понимая, что этот день будет особенным. Чимин шел за Юнги по длинному коридору, ведущему в крыло дома, где жила семья клана. Внезапно он остановился, словно наткнувшись на невидимую черту, которая не позволяла сделать шаг дальше. В груди забилась тревога — память о словах альфы, что омеге сюда нельзя, всплыла ярким пятном. Юнги обернулся, заметив, что шаги Чимина стихли. — Почему ты остановился? — спросил он, его голос был мягким, но в нем звучало легкое удивление. Чимин тихо, почти шепотом ответил: — Вы говорили, что мне нельзя сюда… в эту часть дома. Юнги молчал несколько секунд, смотря на омегу с легкой улыбкой, и потом кивнул: — Да, говорил… Но сейчас это уже не так. Юнги слегка качнул головой, мягко позвав: — Пойдём. Чимин колебался всего мгновение, а затем, опустив взгляд и сжав пальцы в кулаки, всё же сделал шаг вперёд, пересекая воображаемую черту. Альфа ждал, пока он поравняется с ним, и без лишних слов продолжил путь, не торопясь и почти неслышно ступая по ковровому покрытию. Коридоры семейного крыла были куда тише и светлее, чем остальная часть дома. Здесь пахло иначе — не едой или деревом, а чем-то дорогим, утончённым: то ли духами, то ли старой бумагой, смешанной с прохладной свежестью. Чимин нервно оглядывался, будто ждал, что сейчас кто-то выйдет из-за угла и выгонит его. Но никто не появился. Только Юнги шел впереди, с прямой спиной, в непривычной рубашке, подкатанных рукавах и сдержанным выражением лица. — Подожди здесь пару секунд, — сказал он, отворяя одну из дверей и делая жест рукой. Чимин несмело зашел внутрь. Комната встретила его мягким светом и приятной тишиной. Он на мгновение замер, будто боялся ступить на идеально ровный ковёр. Помещение было просторным, но не слишком вычурным — в светло-серых, кремовых и нежно-бежевых тонах. В центре стояла большая двуспальная кровать, аккуратно заправленная, с тяжёлым изголовьем и подушками, сложенными с точностью. Справа от двери располагался лаконичный рабочий стол, на котором стоял открытый, но выключенный ноутбук, аккуратно сложенные документы и кожаная подставка под ручки. Рядом — небольшая книжная полка, где в идеальном порядке стояли книги без пылинки. Прямо напротив кровати — панорамные двери, ведущие на балкон. За стеклом виднелась ухоженная часть сада, утопающая в зелени. Лёгкий тюль трепетал от ветра, пробивающегося сквозь щёлку. Чуть сбоку от балкона — белая дверь с золотистой ручкой, ведущая, судя по всему, в личную ванную. Всё выглядело аккуратным, словно на витрине — как и сам Юнги. Чимин несмело ступил чуть дальше, будто боялся потревожить чужое пространство, и застыл посреди комнаты, опустив взгляд, пока где-то за спиной Юнги копался с чем-то в шкафу. Юнги подошёл к Чимину со спокойным выражением лица, держа в руках картонный пакет. Остановившись перед ним, он молча протянул его. Омега удивлённо приподнял брови, но тут же взял его в ладони, ощущая лёгкий вес и тепло от только что принесённой вещи. — Это тебе, — просто сказал Юнги. Чимин аккуратно приоткрыл пакет и увидел внутри небольшую коробочку. Сердце отчего-то забилось чаще. Он приподнял крышку — и замер, увидев знакомый, до боли родной телефон. Только теперь — без единой трещины. Экран был идеально гладким, корпус блестел, будто устройство только сошло с витрины. — Мой… — выдохнул он почти беззвучно, пальцы дрогнули, обхватывая корпус. Затем, прижав телефон к груди, он поднял глаза к Юнги и с широкой, по-настоящему счастливой улыбкой прошептал: — Спасибо. Альфа чуть прищурился, наблюдая за реакцией, и сдержанно кивнул, чуть склонив голову набок. — Я ведь обещал, — произнёс он тихо, но уверенно, и взгляд его смягчился. Чимин нащупал на корпусе привычную кнопочку и нажал. Через пару секунд экран ожил, засветился мягким светом старой заставки. Омега тихонько рассмеялся — облегчённо, с теплом, будто в груди растаяло что-то важное и очень личное. Это был не просто телефон — это было единственное, что осталось от тех, кого он больше никогда не увидит. Маленькая связующая нить с прошлым, с домом, с родителями. Он провёл пальцем по корпусу и, не глядя, чуть тише спросил: — Чем… чем я могу вас отблагодарить? Юнги немного отстранился, будто давая Чимину личное пространство, но всё ещё смотрел на него, изучая выражение его лица, движения, голос. — Отблагодарить? — переспросил он чуть хрипловато, как будто ему было странно слышать такие слова от омеги. Чимин кивнул, не поднимая взгляда, всё ещё сжимая телефон в ладонях. Юнги замолчал на несколько секунд, будто взвешивая в голове сотни возможных ответов. Его взгляд стал рассеянным, будто он заглядывал внутрь себя, отыскивая самое честное и при этом наименее пугающее для Чимина желание. Но как бы он ни перебирал варианты, всё сводилось к одному. Он чуть опустил голову, будто смущаясь собственной просьбы, и тихо сказал: — Я прозвучу эгоистично, но… могу я попросить у тебя поцелуй? Тишина, что воцарилась в комнате, стала оглушительной. Чимин замер, не веря в услышанное. Его пальцы сжали телефон крепче, будто только он удерживал омегу от полного распада на части. Он медленно поднял взгляд, встретившись с глазами Юнги. Они больше не были холодными или безразличными — в них была тёплая глубина, неспешная, не навязчивая, а мягкая, почти убаюкивающая. Юнги не делал ни шага навстречу, не приближался, просто стоял, позволяя Чимину самому принять решение. Не давил, не торопил. Сердце омеги билось в горле. Он чувствовал, как вспыхнули уши, как по позвоночнику прошёл едва ощутимый дрожащий ток. Но вместе с волнением пришло и странное спокойствие, как будто всё происходящее — правильно. Он сделал один шаг вперёд. Медленный, осторожный, как будто каждый сантиметр был проверкой на искренность. Потом — ещё один. И остановился прямо перед Юнги, так близко, что чувствовал его дыхание на коже. Приподнялся на носочках, вдохнул терпкий, родной уже запах альфы, и, слегка коснувшись его щеки губами, подарил тихий, почти невесомый поцелуй. В этом касании не было страсти, но была благодарность, трепет, и та робкая нежность, что может зародиться только между двумя по-настоящему чувствующими сердцами. Когда Чимин опустился обратно на пятки, он ещё мгновение стоял перед Юнги, не решаясь отвести взгляд. Чимин неловко переступил с ноги на ногу, будто не знал, что делать с тем ворохом чувств, который только что нахлынул. Его глаза на мгновение задержались на лице Юнги — и увидев, как альфа будто затаил дыхание, он резко вспомнил, где находится. В груди что-то дрогнуло, вспыхнув тёплым огнём, и омега, чуть опустив голову, пробормотал: — Спасибо ещё раз… за телефон. Голос прозвучал почти шёпотом, но в нём было столько искренности, что Юнги едва не выдохнул вслух. — Пожалуйста, — ответил он хрипло, не сводя взгляда с омеги. Не дожидаясь продолжения, Чимин быстро развернулся и вышел за дверь, оставив за собой еле уловимый запах чего-то мягкого и домашнего — чего-то своего. Его лёгкие шаги стихли в коридоре, и только тогда Юнги понял, что всё это время не дышал. Он не слышал, как Чимин ушёл. Не слышал, как щёлкнула дверь. Не слышал, как замерла тишина. Единственное, что он ощущал — это едва легкое, но совершенно реальное жжение на своей щеке. В том самом месте, где омега оставил поцелуй. Юнги поднял руку и медленно коснулся пальцами кожи — будто желая убедиться, что это не сон, не галлюцинация, не игра воспалённого разума. И, прикасаясь, он чувствовал это тепло. Оно не исчезало. Оно будто впиталось в него, под кожу, в кровь, распространяясь тонкой пульсацией по всему телу. Альфа вздохнул и едва заметно улыбнулся. Спокойно, немного растерянно, с каким-то непривычным для него светом в глазах. — Ты даже не представляешь, мышонок… — пробормотал он в пустоту, — …что ты со мной делаешь. Кажется, с этого момента всё изменилось.