Cuatro

Хосок резко подорвался с кровати, словно по команде, грудь ходила ходуном от сбившегося дыхания. Звонок будил не меньше сирены — пронзительный, требовательный. Рука слепо шарила по простыням, пытаясь нащупать телефон, пока наконец не нашла его на прикроватной тумбочке. Он поднял трубку, даже не взглянув на экран. — Алло?.. Голос на том конце был взволнованным. И одной фразы хватило, чтобы у Хосока расширились зрачки. — Ваш муж рожает. Мозг отключился. Осталось только тело, инстинкты, реакция. Он вскочил, схватил первую попавшуюся одежду — штаны, не застёгнутая до конца рубашка — и босиком вылетел из спальни. Плевать, что на дворе раннее утро, плевать, что волосы взъерошены, а рубашка наизнанку — он мчал по лестнице, перепрыгивая через ступени. На улице было тихо, но Хосоку казалось, что весь мир гремит от его мыслей. Он захлопнул за собой дверь машины и в следующее мгновение уже вылетал с территории дома, нажимая на газ с такой силой, будто мог сократить расстояние волей одного лишь желания. Хаён… держись. Я еду.

***

Утро выдалось таким же тёплым и ласковым, как и прикосновения, что оставались на коже Чимина. Он проснулся раньше обычного — не от шума, не от сигнала будильника, а от того, что сердце всё ещё несло в себе эхо вчерашних слов. «Будь моим». «Моё сердце уже давно твоё». Чимин долго лежал, уставившись в потолок, прикрыв лицо подушкой, словно боясь, что с губ сорвётся дурацкая улыбка. Солнце медленно ползло по стенам комнаты, вырисовывая на полу золотистые узоры. За окном чирикали птицы, а Минсу, должно быть, уже готовила завтрак — доносился слабый аромат поджаренного хлеба и кофе. Он провёл рукой по груди, туда, где всё ещё ощущался тяжёлый взгляд Юнги, прикосновения, тепло. Всё было настоящим. Никакой игры, никакого страха. Только он и альфа. Только двое — будто целый мир. Сегодня всё было другим. И Чимин знал — прошлой жизни, где он прятался за улыбками и молчанием, больше нет. Омега сделал глубокий вдох и наконец поднялся с кровати. Все эти мысли так окрыляли, что временами он забывал про работу и свои обязанности. Утренние процедуры заняли минут пятнадцать, пора выходить в мир. Чимин только взялся за ручку двери, собираясь выйти из комнаты, как дверь распахнулась с лёгким хлопком, и в комнату буквально влетел Тэхён. Его глаза блестели от слёз, а на лице сияла такая широкая, счастливая улыбка, что омега в первую секунду растерялся, замерев на месте. — Тэхён? Что случилось? — испуганно выдохнул Чимин, делая шаг вперёд. Он всматривался в лицо старшего, не понимая, чем вызваны слёзы — болью или радостью. Тот подлетел к нему, обеими руками взял за плечи и, задыхаясь от эмоций, прошептал, а затем почти прокричал: — Он родился! Чимин, ты представляешь? Малыш уже здесь! Он родился этой ночью! — Кто?.. — Чимин моргнул, а потом словно замер, когда пазл сложился. — Хаён?.. Тэхён судорожно кивнул, слёзы вновь застыли на ресницах, но сейчас это были слёзы чистейшей радости. — Да! Он справился! И Хосок уже там, он прислал сообщение! Всё хорошо, Чимин… всё хорошо. Они в порядке. Он стал отцом… Чимин ахнул, ладони сами потянулись к лицу, как будто стараясь сдержать неуловимую бурю эмоций. А затем, смеясь и почти плача вместе с другом, шагнул ближе и заключил его в объятия. — Это так здорово… Боже, это действительно случилось. Они стояли так пару минут, грея друг друга в этом хрупком, трепетном моменте. Новая жизнь — не просто ребёнок, а начало целой новой главы. Не только для Хосока и Хаёна, но и для всей семьи. Для всех них. Чимин будто теряется во времени. Всё внутри сжалось от нежности и радости, и одновременно — лёгкой растерянности. Он чувствует, как в груди тяжелеет от переизбытка чувств, а в горле встает ком. Его губы приоткрыты, но он не может подобрать ни одного слова. Просто смотрит на Тэхёна — с трепетом, с легким шоком и с настоящим, искренним счастьем в глазах. Тот, всё ещё держа Чимина за плечи, чуть ослабляет хватку, сам всё ещё улыбаясь так, будто в нём живёт целое солнце. Он мягко качает головой и произносит: — Их привезут сегодня вечером. Хосок сказал — в целях безопасности. Там, в клинике, слишком много внимания, а малыш и Хаён должны быть в покое. Хан должен подготовить всё здесь. Чимин моргает, осознавая сказанное. — Значит… мы увидим его? Уже сегодня? Тэхён кивает с чуть дрогнувшим смехом. — Уже сегодня, Чимин. Мы станем свидетелями начала целой новой жизни. И в этот момент между ними повисает тепло — как от домашнего очага. Всё внутри утихает, становится ясным, как стекло. Радость, что приходит с жизнью. Семья, что рождается из любви. Чимин улыбается так широко, что щёки начинают побаливать. Эмоции разливаются по телу теплом, будто по венам течёт солнечный свет. Он прижимает ладони к груди, словно пытается удержать всё это внутри — радость, волнение, трепет. Но слишком многое хочется сказать, поделиться, прожить не в одиночку. И он вдруг вслух спрашивает: — Ты не видел Юнги-хёна? Тэхён отрывает взгляд от окна и смотрит на него с лёгкой полуулыбкой, в которой читается понимание. — Скорее всего, в кабинете. С утра говорил, что у него бумаги и какие-то переговоры. Чимин коротко кивает, но не уходит сразу. Он опускает глаза, закусывая губу — жест, который так часто выдаёт его эмоции. Омега будто борется с чем-то внутри, будто не решается. Тэхён всё видит. Понимает с полувзгляда, с полутона. Подходит ближе и тихо говорит: — Он будет рад тебя видеть, Чимин. Особенно сейчас. И в этих словах всё — поддержка, доброе напутствие, и чуть заметная нежность, как будто старший брат отпускает младшего в важный момент. Чимин поднимает на него взгляд и, не в силах удержать благодарную улыбку, тихо кивает. Он чувствует: да, он должен быть рядом с Юнги. Чимин, чувствуя лёгкое волнение, осторожно просит Тэхёна проводить его — путь к кабинету Юнги ему незнаком, и теряться сейчас в коридорах дома не хочется. Тот без слов кивает, мягко улыбаясь, и жестом предлагает следовать за ним. Они идут в тишине, только их шаги глухо отдаются в просторных светлых коридорах. Чимин чуть замедляет шаг, чувствуя, как сердце начинает стучать сильнее с каждой секундой. Вот они останавливаются возле тёмной деревянной двери с металлической ручкой — лаконичной, но солидной. Тэхён косится на него, как бы говоря взглядом: «Дальше — твоя сцена», и отпускает плечо, на котором до этого лежала его поддерживающая ладонь. Чимин провожает Тэхёна взглядом, пока тот неспешно удаляется по коридору. Его шаги растворяются в тишине, оставляя за собой лёгкое эхо, а внутри самого омеги — нарастающее волнение. Он остаётся стоять напротив двери, за которой должен быть Юнги. За этой самой дверью — альфа, что всего несколько часов назад, с горячим дыханием и дрожащим голосом, просил его стать своим. Сердце Чимина замирает и тут же пускается в бешеный бег. Всё внутри будто сжимается в плотный узел — от воспоминания, от желания, от страха и надежды одновременно. Омега поднимает руку, замирает на полпути, медлит секунду, прислушиваясь к себе… и всё же позволяет пальцам коснуться дерева. Тихо, почти неслышно, он стучится в дверь. Через пару секунд слышит твёрдое «войдите». Дверь скрипит чуть слышно, и Чимин осторожно просовывает голову в кабинет. Он старается ступать тише, почти бесшумно, чтобы не помешать — ведь точно не знает, насколько занят сейчас Юнги. Альфа сидит за массивным столом, сосредоточенно пролистывая какие-то документы, но едва замечает знакомый силуэт, как черты его лица сразу смягчаются. Губы растягиваются в такой редкой, тёплой улыбке. — Мышонок, — произносит Юнги тихо, почти выдыхая это прозвище. Чимин не может не ответить, губы сами растягиваются в улыбке: — Юнги-я… Он подходит ближе, замирает в нерешительности у края стола и, склонив голову, спрашивает: — Я не отвлекаю? Могу вернуться позже, если ты занят… Юнги смотрит на него так, будто весь мир на мгновение замер и больше ничего не имеет значения. Юнги, не отрывая взгляда от Чимина, мягко произносит: — Ты никогда меня не отвлекаешь. Подойди. Голос у него тихий, но уверенный, и в нём — вся теплота, которую он редко показывает другим. Чимин делает несколько шагов вперёд, чувствуя, как в груди что-то приятно замирает. Стоит ему приблизиться, как Юнги тут же протягивает руки и заключает омегу в объятия. Они такие тёплые, почти обволакивающие. Мужчина прижимает Чимина к себе, как к самому дорогому, — крепко, но с удивительной нежностью. Омега не сопротивляется, напротив — почти сразу опускает подбородок на широкое плечо альфы и прикрывает глаза. Его дыхание становится тише, а сердце замедляет бешеный ритм. Волна чувств, что накрыла его в коридоре, начинает утихать, как шторм после грозы. Юнги водит ладонями по спине — неторопливо, размеренно, будто сам нуждается в этом прикосновении. Его пальцы проходят по позвоночнику, расправляя напряжение в мышцах Чимина. Этот момент — укрытие от всего внешнего мира, от волнений, от мыслей. Только тишина кабинета, запах знакомого одеколона и дыхание, сливающееся в ровный ритм. Юнги отодвигается ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Чимина, не отпуская его из рук. Его ладони всё ещё лежат на тонкой талии омеги, тёплые и надёжные. Он изучающе смотрит в глаза — мягкие, чуть затуманенные эмоциями — и тихо спрашивает: — Зачем ты пришёл, мышонок? Вопрос звучит не как упрёк, а скорее как осторожное касание — будто Юнги не хочет спугнуть, не хочет давить. В его взгляде — искренняя забота и интерес, немного тревоги и полное отсутствие холодной отстранённости, с которой Чимин когда-то привык сталкиваться. Чимин тихо выдыхает, не отрываясь от тёплого плеча Юнги, и почти шёпотом говорит: — Тэхён рассказал мне… про Хаёна. Сказал, что он уже появился на свет… и скоро вернётся домой. Юнги на это лишь кивает, не спеша разрывать объятие, будто знал, что разговор об этом обязательно состоится. Затем, чуть отстранившись, он смотрит Чимину в глаза, и голос его становится мягким, но чуть более деловым — таким, каким он обычно говорит, когда затрагивает вопросы безопасности. — Да, сейчас он в клинике. Проходит последние обследования, сдаёт анализы. Мы хотим быть уверены, что всё в порядке и его можно спокойно отпустить домой уже сегодня вечером, — он делает короткую паузу, и его взгляд становится серьёзнее. — А с завтрашнего дня к нам каждый день будет приезжать врач. Он будет следить за состоянием Хаёна и малыша, чтобы всё шло так, как должно. Он вновь мягко касается ладонью плеча Чимина, будто старается разделить с ним волнение. — Это важно. Мы все слишком долго ждали этого дня. Чимин кивает, опуская взгляд на пуговицу рубашки Юнги, которую машинально трогает пальцами. Внутри снова всё дрожит — от волнения, от предвкушения, от несмелой радости. — Мне… мне не терпится увидеть его, — чуть тише признаётся омега. — Даже подержать на руках… — он на мгновение замолкает, а потом добавляет: — Но это немного пугает. Он же такой крошечный… Юнги улыбается мягко и, не говоря ни слова, проводит ладонью по белоснежным волосам Чимина. Потом чуть склоняется вперёд и прижимается губами к его лбу — тепло, бережно, будто бы запечатывая в этом поцелуе защиту от всех страхов. — Ты справишься, мышонок, — говорит он с уверенностью. — Хаён будет только рад, если ты будешь рядом и будешь помогать ему с малышом. Ему понадобится поддержка. Он чуть отстраняется, но не убирает руки, продолжая легко касаться Чимина, будто напоминая: «Я рядом». — Тэхён, кстати, уже во всю строит планы, как будет нянчиться, — добавляет Юнги с лёгкой усмешкой. — Говорит, что научит малыша танцевать, как только тот научится держать голову. Чимин хихикает на слова Юнги, легко, по-настоящему, так, как смеются только в безопасности. Он немного склоняет голову вбок, будто зацепившись за мысль, и взгляд вдруг расфокусируется, унося его куда-то глубже, в собственные мысли. В воображении мгновенно возникает картина: Тэхён, с округлившимся животом, в мягком свете утреннего солнца, сидит на веранде и гладит себя по животу, напевая что-то едва слышно. Рядом — Чонгук, серьёзный и нежный одновременно, укрывает омегу пледом, целует в висок. Абсурдная, на первый взгляд, сцена. Тэхён ведь сам ещё будто ребёнок — вечно смеющийся, капризный, способный в одну секунду расплакаться или начать танцевать от счастья. Но в этом и было что-то очень настоящее. Неизбежное. Он ведь правда однажды станет папой. Будет носить под сердцем новую жизнь. Будет бояться, переживать, плакать от счастья, когда впервые услышит сердцебиение. И Чонгук будет рядом. Тот, кто сейчас кажется самым грозным и молчаливым, станет таким заботливым, нежным. Всё это неизбежно, потому что любовь, которая живёт между ними, — слишком сильная, чтобы не породить что-то ещё. Что-то живое. Чимин возвращается в реальность и ловит себя на том, что всё ещё улыбается. Сладко, чуть грустно, с ноткой предвкушения. Юнги тихо посмотрел на Чимина и спросил: — О чём ты думаешь, мышонок? Чимин чуть улыбнулся, опуская взгляд: — О будущем… о том, каким оно будет для нас. Альфа кивнул, не отводя глаз: — Я тоже часто думаю об этом. Но знаешь, наше будущее обязательно будет в порядке. Омега поднял на него глаза, чувствуя тепло в голосе Юнги: — Ты правда так думаешь? Юнги мягко улыбнулся и уверенно ответил: — Да. Пока мы вместе — мы справимся со всем.

***

Весь день дом жил в ожидании — мягком, но напряжённом, как перед грозой, только вместо грома ждали радости: возвращения Хаёна и появления нового члена семьи. Всё внутри и снаружи будто затаило дыхание. Хан с раннего утра возился в комнате супругов. Сначала собрал детскую кроватку — тщательно, не торопясь, точно боялся упустить хоть одну деталь. Затем поставил на место комод, аккуратно разложил крошечные вещи, развесил игрушки и поставил несколько мягких погремушек. В комнате стало по-домашнему тепло — там уже витал запах новой жизни. Чимин же старался не загоняться мыслями. Он был искренне счастлив за Хаёна и их всех, но чувства, которые подступали к горлу, были слишком мощными, чтобы спокойно их вынести. Поэтому омега с самого утра ушёл в конюшню — туда, где всё было понятно, просто и не требовало сложных решений. Он убрался в денниках, проверил корм и воду, а потом остался с Бархатом. Жеребёнок сегодня был особенно ласков — то ли чувствовал, что у Чимина неспокойно на душе, то ли просто скучал. Омега расчёсывал тёплую мягкую гриву Альтаира, гладил широкую спину, а потом просто стоял, прижавшись лбом к шее животного, ощущая, как тот дышит — медленно, размеренно. Это успокаивало. Земля под ногами, запах сена, ржание лошадей — всё это возвращало Чимина в привычный ритм. Но даже тут, среди привычного и родного, мысли всё равно уносились к тому, как в доме появится крохотный малыш. Как изменится жизнь. Как отныне будет звучать смех, плач и самые настоящие колыбельные. И Чимин, поглаживая Бархата по загривку, тихо улыбался. Чимин задерживается в конюшне до самого вечера, как будто откладывает момент, когда придётся вернуться в дом, полный ожидания и еле сдерживаемого волнения. Там — новая жизнь, перемены, улыбки и слёзы счастья. А он сейчас не был уверен, готов ли всё это принять. Не потому что не рад, нет — он счастлив за Хаёна, за всех них. Но сердце цеплялось за что-то иное, более глубокое, личное. Он долго расчесывал Бархата, хотя грива жеребёнка уже давно была гладкой. Потом прибрался в кладовой, убрал инвентарь, сложил сено — всё, что можно было делать медленно и вдумчиво. Он хотел отвлечься, но мысли всё равно несли его в прошлое. Перед глазами всплывали картинки из Харуями — района, что стал сначала домом, а потом тюрьмой. Он вспоминал родителей — папу с его мягкими руками и нежным голосом, отца, чьи строгие глаза таили гордость и любовь. Вспоминал, как они смеялись, как втайне передавали ему записки с глупыми стихами и угощениями, как укутывали в одеяла, когда он засыпал, читая при свете ночника. Эти воспоминания тянулись тонкой болью — нестерпимой, как первый ожог. Не хватало их. Остро, до комка в горле, до дрожи в пальцах. Но Чимин знал — назад дороги нет. И он сам выбрал идти вперёд. Теперь у него была другая семья. Пусть не по крови — но в чём-то даже ближе. Юнги, что всегда рядом и чьё имя теперь звучит почти священно. Тэхён, который шумит, спорит, но первым бросится на помощь. Хаён с его добротой и заботой, Хан с серьёзным взглядом и мягкой улыбкой. Он больше не один. Это пугало — но одновременно давало силы. Чимин глубоко вдохнул, позволяя запаху сена и земли заполнить грудную клетку. Время возвращаться. Чимин понимает, что пора обратно. Солнце уже опускается за линию холмов, золотя небо последними бликами, и лёгкий вечерний ветерок пробирается в щели между досками. Конюшня, которая ещё час назад казалась убежищем, теперь наполняется тишиной и холодком. Омега вытирает руки от пыли и сена, выходит из комнаты персонала, прикрывая за собой дверь. Внутри немного защемляет — как будто он оставляет за этой дверью не только дневной труд, но и мысли, воспоминания, тревоги. Он идёт к выходу, касается холодной металлической ручки, и в этот же момент дверь резко распахивается снаружи. От неожиданности Чимин едва не отшатывается, но замирает, когда перед ним, освещённый последними отблесками заката, оказывается Юнги. Альфа стоит, чуть прищурившись от резкого света изнутри. На нём простая одежда, но даже так он кажется будто вырезанным из камня — спокойным, надёжным, знакомым до боли. На лице — лёгкое облегчение, как будто он боялся не найти Чимина именно здесь. Чимин не успевает ничего сказать. Его сердце будто спотыкается, глядя в эти тёмные, тёплые глаза. Юнги смотрит на юношу внимательно, будто считывает каждую эмоцию с лица. Затем мягко говорит: — Хаён уже приехал. Он очень хочет тебя увидеть. В глазах Чимина сразу вспыхивает живой блеск — ожидание, волнение, радость, смешанная с лёгкой тревогой. Он кивает, не находя слов, только чуть тише дышит, будто сдерживая себя. Юнги не сразу продолжает. Его пальцы чуть дрожат, когда он медленно тянется к руке Чимина, будто просит разрешения прежде, чем коснуться. Омега не отступает — наоборот, замирает, позволяя. Альфа осторожно касается запястья, затем скользит ладонью вниз, переплетая их пальцы. Руки у него чуть прохладные от вечернего воздуха, но прикосновение — тёплое, надёжное. Простое, но до одури интимное. Чимин замирает, и по спине пробегают мурашки. Он смотрит на их сцепленные руки, затем на Юнги, и губы сами собой растягиваются в мягкую, немного смущённую улыбку. Они входят в дом, не торопясь, будто отсрочивая момент. Воздух внутри наполнен мягким светом и тишиной, в которой слышны только их шаги и дыхание. Лестница на второй этаж кажется длиннее обычного, а с каждым пройденным пролетом сердце Чимина бьётся всё быстрее, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Юнги идёт рядом молча, лишь сжимая руку омеги чуть крепче. Наконец они останавливаются у белой двери — такой же, как и все, но сейчас именно она кажется самой значимой в доме. Альфа делает шаг назад и мягко произносит: — Я не пойду с тобой. Это ваш момент. Чимин лишь кивает, боясь, что голос может дрогнуть. Он смотрит на Юнги, и прежде чем разжать пальцы, будто просит взглядом что-то ещё. Юнги вздыхает глубоко, склоняется и оставляет на пухлых губах лёгкий, утешающий поцелуй. Такой короткий, но полный заботы. Он касается губ омеги, будто передаёт ему часть своей уверенности и тепла. — Всё будет хорошо, — шепчет альфа, открывая дверь. Его рука осторожно, но настойчиво подталкивает Чимина внутрь. Как только Чимин переступает порог, его словно окатывает волной тёплого воздуха. Комната мягко освещена настенным бра, на тумбочке стоит вода, рядом кресло с аккуратно сложенным пледом. Но взгляд Чимина тут же цепляется за главное — за Хаёна. Старший полулежит на подушках, выглядывая из-под светлого одеяла. Его руки осторожно обнимают крошечного младенца, укутанного в молочно-белую ткань. Тёмные глаза омеги сразу находят взгляд Чимина, и лицо тут же озаряется радостной улыбкой. — Сладенький, — тянет Хаён мягко и нежно, голос звучит чуть тише обычного, но по-прежнему ласковый. — Иди сюда, посмотри, какое чудо. Он чуть приподнимает малыша, как бы показывая его. Чимин застывает на секунду, сердце щемит от эмоций, а в горле становится тесно. Но он медленно, с почти благоговейным трепетом, начинает приближаться. Чимин подходит ближе, делая шаги почти неслышно, словно боясь нарушить это хрупкое спокойствие. Он останавливается у самой кровати и медленно опускается на край, заглядывая в маленький кокон, что покоится в руках Хаёна. Малыш спит. Его личико розовое, чуть сморщенное, с пухлыми щёчками и крошечным носом. Ресницы едва заметны, а губы сложены в спокойную линию. Чимин замирает, не в силах отвести взгляд. В горле встаёт комок, а в груди колит. В этом маленьком тельце столько беззащитности, тепла… и чего-то родного. Он улыбается, едва заметно, не раскрывая губ — слишком боится спугнуть момент. Его ладони сжимаются в кулаки на коленях. Омега даже не понимает, как на глазах оказываются слёзы. Это так странно — любить кого-то, кого ты видишь впервые. А ещё страннее — осознавать, что однажды тебе самому предстоит держать в руках подобное чудо. Сердце замирает, а потом бьётся с новой силой. Хаён с нежностью смотрит на сына и, не отрывая взгляда, тихо говорит: — Его зовут Сондже. Чон Сондже. Маленький альфочка. Слова звучат гордо, мягко, с таким теплом, что у Чимина снова подступает щемящее чувство к горлу. Он переводит взгляд на малыша и улыбается чуть шире, чувствуя, как что-то внутри него отзывается этой новостью — возможно, имя навсегда останется у него в сердце. — Это очень красивое имя, — мягко отвечает Чимин. — Ему подходит. Сильный и добрый, я уверен. Хаён на мгновение отрывает взгляд от сына и смотрит на Чимина, в его глазах читается благодарность и усталое, но искреннее счастье. Между ними повисает тишина — добрая, спокойная. Тишина, в которой рождается настоящее. В комнату тихо заходит Тэхён, прикрыв за собой дверь. Его взгляд тут же устремляется к кровати, где лежит Хаён с малышом на руках. В лице Тэхёна появляется мягкость, которую он редко демонстрирует, но сейчас эмоции невозможно скрыть. Он уже видел Сондже, встречал их с Хаёном недавно, но не может не подойти ближе. Омега опускается на пол возле кровати, скрестив ноги, и с интересом заглядывает в маленькое личико ребёнка. Несколько секунд он просто молча смотрит, а потом, откидываясь на руки, выдыхает: — Он такой крошечный… Хаён улыбается, скользя взглядом по двум омегам рядом, и тихо говорит: — Я безумно скучал по вам. Мне так хотелось вернуться домой… к вам. Тэхён, не отрывая взгляда от малыша, бросает с притворной строгостью: — Мы тебя больше никуда не отпустим. Ни на секунду. Чимин тихонько смеётся, прикрывая рот ладонью. Его взгляд становится мечтательным, когда он вспоминает, как Хаён говорил о малыше, как оберегал этот образ, как ждал этой встречи с сыном. Всё это теперь — реальность. Тихая, тёплая и невероятно трогательная. Хаён лениво откидывается на подушку, прижимая Сондже ближе к груди. Его внимательный взгляд скользит по лицу Чимина, выискивая в нём то, что раньше, быть может, упускал. И вот, словно поймав что-то тонкое и новое, он прищуривается и с лёгкой усмешкой тянет: — Что-то ты изменился, сладенький… Рассказывай, что у тебя на душе? Тэхён тут же вскидывает брови, переводя взгляд с одного омеги на другого, и на его лице появляется точно такая же лукавая улыбка. — Да-да… — поддакивает он. — Есть у нашего Чимина одна перемена. И довольно… сердечная. Чимин тут же дуется, надувает губы и прячет взгляд, уставившись куда-то в покрывало, будто то стал вдруг чрезвычайно интересным. Щёки начинают понемногу розоветь, и он опускает голову ниже, чтобы спрятаться от насмешливых взглядов. — Тэхён… — тянет с укором, но без злости. — Я молчу, — поднимает руки Тэхён в притворной защите. — Имени не скажу. Но кое-чьё сердце точно уже занято. Хаён с улыбкой качает головой, будто всё понял, но не собирается вслух озвучивать догадку. Он слишком хорошо знает Чимина, чтобы не заметить, чьё имя прячется между строк. Но пытать его не станет — не сейчас, когда в комнате царит такая тёплая, почти семейная атмосфера.