Ауриэль. Междумирье.

Утро в Хогвартсе пахло сырой землёй, теплом стекла и мокрыми листьями. Садовые теплицы дышали паром, словно огромные стеклянные лёгкие. Профессор Спраут, сияя от радости, объявила, что сегодня старшекурсники будут работать совместно по факультетам. Это означало только одно — катастрофу. — Просто держи свои когти подальше от мандрагоры, Малфой, — буркнула Гермиона, подходя к столу. — С удовольствием, Грейнджер, — лениво протянул он, — если ты перестанешь командовать всем живым. — Это моя врождённая добродетель, — парировала она. Блейз усмехнулся, бросив на Гермиону взгляд поверх очков. — Знаешь, Грейнджер, мне начинает казаться, что Малфой просто ревнует к твоему лидерству. Драко фыркнул. — Забини, если ты не заткнёшься, я пересажу тебя к мандрагорам. Они любят болтливых. Все рассмеялись, даже Тео. Смех лёгкой волной прокатился по теплице, и только одна фигура осталась в тени — Ауриэль, стоявшая чуть в стороне, пальцы её осторожно касались побегов опасного растения, которое никто, кроме неё, не осмеливался трогать. Она выглядела спокойно, почти отрешённо, но Драко поймал себя на том, что в воздухе вокруг неё что-то дрожало — лёгкий свет, невидимый остальным. Растение тянулось к ее рукам и ластилось, словно она солнце. Он подошёл ближе, стараясь не смотреть прямо в глаза - в них было что-то тревожащее, будто в их глубине отражалось небо, которого не существовало. — Ты уверена, что знаешь, что делаешь? Это не безобидный цветочек, — произнёс он тихо, сдерживая раздражение. Она замерла на миг. Легкое дуновение света скользнуло по ее ладоням, и стебль дрогнул, словно узнал ее. Потом Ауриэль подняла глаза. В них отражались листья, лучи солнца и что-то еще - слишком глубокое, чтобы принадлежать обычной жизни. Она ответила спокойно: — А ты уверен, что он знает, кто я? — Кто? - Драко растерялся, а затем нахмурился. —Мир, — она улыбнулась, —иногда мне кажется, он забывает свои собственные корни. Драко стоял не мигая, он не понимал ее. Казалось она говорит на другом языке, еще раз взглянув на цапень под рукой девушки, он развернулся на каблуках и поспешил за свой стол. Профессор Спраут, вся в земле и добродушной строгости, раздавала указания и остро глядела поверх очков: — Осторожнее с лунными кустарниками! Если раните корень, он заплачет, а это плохая примета! Драко, стоявший рядом с Тео и Блейзом, рассеянно крутил секатор. Ему хотелось поскорее уйти — запах влажной земли и пыльцы раздражал, как и болтовня гриффиндорцев у соседнего стола. А потом взгляд снова нашёл её. Ауриэль стояла чуть поодаль, в потоке золотистого света, падавшего из стеклянной крыши. Она аккуратно расправляла листья растения, которое от прикосновения будто оживало — не подчинялось, а слушалось. И что-то в этом зрелище заставляло Малфоя хмуриться. Что с ней не так? Она страннее Полаумной Лавгуд, и та хотя бы знает, что говорит. А эта… Он отвёл взгляд, но свет от неё, казалось, не позволял забыть. Когда профессор велела приступить к пересадке шепчущего кустарника, редкого и капризного растения, требующего безупречной точности, Драко задумался. Мысли вертелись вокруг одной фразы: «Ты уверен, что он знает, кто я?» — Малфой! — рявкнула Спраут. — Вы снова срезали живой побег, а не уснувший! Он вздрогнул — сок из стебля зашипел, куст дернулся, и из него посыпались искры. Растение загудело, будто обиженно. — Дай-ка, — мягко произнесла Ауриэль, подойдя ближе. Она протянула ладонь, и листья — ещё мгновение назад враждебные — смирились. Девушка шептала что-то почти неслышно, и куст снова погрузился в спокойствие. Она взглянула на Драко — спокойно, без осуждения. — Оно не злое, просто боится, — сказала тихо. — Иногда всё, что нужно, — позволить страху выдохнуть. Он нахмурился, чтобы скрыть замешательство. Позволить страху выдохнуть? Что за чушь. Хотя… если бы всё было так просто. — Спасибо, — бросил коротко и отвернулся. Внутри что-то неприятно дрогнуло — не раздражение, а странное ощущение, будто его собственная магия едва откликнулась на её присутствие. После урока в теплице стояла та же влажная жара. Гермиона обсуждала с Джинни, почему растение реагировало на эмоции, Блейз что-то шепнул Гермионе, от чего она вспыхнула. Даже Тео смеялся с Полумной, пока та уверяла, что кустарник “поёт ночью, если его не бояться”. Но Драко почти не слышал. Он снова видел ту сцену — свет на её коже, дрожащие листья, взгляд, который был слишком спокоен. Морнвейл… Где я слышал эту фамилию? Почему она звучит… старо? Он сжал пальцы, чувствуя зуд нетерпения. После обеда он пойдёт в библиотеку. Драко обвел взглядом сложившуюся компанию и удивился, Блейз шел рядом с Грейнджер и о чем-то спорил, Джинни семенила рядом с ними и пыталась вставить в их спор свои мысли. Тео и Полумна над чем-то очень громко смеялись. Он огляделся в поисках Пенси. Девушка шла чуть позади всех и о чем-то думала. Морщинка между ее бровей свидетельствовала активной работы мозга. Драко поравнялся с подругой: — О чем задумалась? Пенси испуганно посмотрела на источник голоса, который вырвал ее из хищных лап ее мыслей: — О, — запнулась девушка, — о новенькой, как ее там? — Пенси вопросительно посмотрела на Малфоя. — Ауриэль Морнвейл, —с раздражением сказал тот. — Да, тебе не кажется, что она, — возникла пауза, Пенси крутила головой во все стороны, и Драко повторил за ней, понимая, кого ищет подруга, — странная. — Странная, это не то слово, — Драко нахмурился. Ему не показалось, странность поведения девушки заметил не он один, — Я хочу пойти в библиотеку после обеда, попробую найти что-то об этих Морнвейлах, — он не успел договорить, его оборвал звонкий смех. —Драко Малфой собрался в библиотеку? — рассмеялась Гермиона, услышав обрывок диалога слизеринцев, — вряд ли ты найдешь там биографии учеников школы. Драко лишь зашипел и закатил глаза, придерживая входную дверь в школу, пропуская девушек. Пусть Грейнджер смеётся — но он найдет хоть что-то о Морнвейлах.

***

Хогвартс стоял, как всегда, — величественный и немного печальный, с башнями, уходящими в туманное небо, и каменными стенами, хранящими больше памяти, чем все живущие волшебники вместе взятые. Но внутри замка что-то изменилось. Коридоры, некогда наполненные смехом и шорохом мантии, теперь казались тише. Даже портреты говорили мягче, будто боялись нарушить хрупкое равновесие, едва удерживающее школу от распада. Большой зал опустел. Не все вернулись. Некоторые места за столами оставались пустыми — и никто не решался произнести тех имён вслух. Те, кто всё же пришёл, были другими: тише, взрослее, с глазами, в которых отражался не просто свет свечей, а память о том, что нельзя забыть. Даже первокурсники были не такими несносными, как раньше. Слизеринцы сидели с прямыми спинами и опущенными взглядами — как люди, привыкшие к подозрению. Никто не бросался особо колкими остротами о чистоте крови. Даже сестры Гринготс вели себя тише, стараясь спрятаться ото всех. Возвращение в стены школы далось девушкам особенно тяжело. Весь их мир, все во что им приходилось верить с рождения было неправильным, и они ощутили это во время битвы за Хогвартс. Но побороть свои привычки было еще сложнее, они стыдливо прятали глаза, морща носики при виде, как их сокурсники смеются с маглорожденными с других факультетов, которые за столь короткое время стали друг другу друзьями. Пэнси Паркинсон пережила страшную трагедию. Её старшего брата, Адриана Паркинсона, не стало — Волдеморт лично казнил его за попытку помочь семье сбежать из поместья, когда стало ясно, что война будет проиграна. Он не был героем, не был бунтарём — просто слишком поздно понял, что верность, основанная на страхе, не спасает. Пенси не говорила об этом. Но иногда, в тишине в спальне девочек или в гостинной Слизерина, её пальцы касались пальца, где раньше носила его перстень, — теперь лишь тонкий след напоминал о том, что у неё когда-то был брат и что смерть не всегда делает нас свободнее. Перстень исчез в тот же миг, когда сердце брата перестало биться, оставив тонкий шрам вокруг пальца, как напоминание о себе. Такая красивая, но обжигающая болью магия. Гриффиндорцы не так громко смеялись, как прежде. Джинни больше времени проводила с Гермионой и Полумной, старалась избегать Рона, который отказывался верить в то, что Гарри мог быть жив. Для него лучший друг умер. Рон изменился. Не сразу, но необратимо. Он будто осел внутри себя, стал угловатым, колючим, и всё, что раньше было в нём светлым, теперь превратилось в острые края. Рон больше не шутил — смех звучал у него теперь как защита, не как радость. Разговоры с Гермионой заканчивались ссорами, с Джинни — криками. Он не мог смотреть им в глаза, потому что в них отражалось то, что он потерял. Иногда он улыбался — такой дерзкой, почти самодовольной улыбкой, за которую его прощали. Девушки смеялись, искали его внимания, а он позволял. Не потому что хотел — потому что так было проще не думать. Но в то же время он упивался этой минутой славы. Он больше не был другом “Избранного”, он сам был Героем войны. И отлично этим пользовался. Мысли душили его, он разрывался между скорбеть и ликовать, он ненавидел себя за это, ненавидел всех вокруг, кто напоминал ему о Гарри. Ему было больно, чертовски больно. Война закончилась, но внутри парня разгоралась битва за битвой каждую свободную минуту. Он горел и боролся со своими демонами. Пока они побеждали. Когтевранцы всё чаще смотрели в окно, будто искали ответы не в книгах, а в небе. Полумна вернулась в Хогвартс такой, какой все её помнили — с лёгкой походкой, мечтательным взглядом и тихим голосом, будто она по-прежнему слышала музыку, которую другие не могли различить. Но теперь между её словами витала пауза — тонкая, почти невидимая трещина, как на фарфоре, что прошёл сквозь огонь. Война не сломала её, но оставила след. Она видела слишком много тьмы, чтобы по-настоящему оставаться безмятежной. И всё же — Полумна не изменилась. Она просто научилась носить свет глубже, ближе к сердцу, чтобы никто не мог его потушить. Её отец, Ксенофилиус, с тех пор почти не спал. Он просыпался среди ночи и шептал её имя, проверял комнаты, ставил у дверей защитные амулеты — простые, нерабочие, но сделанные с любовью. Каждое утро она находила новые — из перьев, серебряных нитей, кусочков янтаря. И надевала все. Их вес напоминал ей: она — живая, а значит, он тоже дышит. Полумну не пугали его странности. Она знала — это не безумие, это страх, перераставший в заботу. Когда он смотрел на неё, его глаза дрожали, как у человека, который однажды уже потерял всё. И этот взгляд согревал её сильнее, чем все обереги вместе. Иногда, засыпая в тишине Хогвартса, она чувствовала, как где-то далеко отец снова проверяет двери и окна, шепчет заклинания на удачу, и ей становилось спокойно. Она знала — мир ещё хрупок, но любовь всё ещё держит его от распада. Пуффендуйцы стали другими — не тише и не грустнее, а… глубже. В их взглядах больше не было той наивной беззаботности, с которой они прежде смеялись за общим столом или подшучивали над Гриффиндорцами. Теперь их смех звучал мягче, осмысленнее — как у людей, которые знают цену простым вещам: завтраку без тревоги, солнцу над замком, чужому «спасибо». Хогвартс после войны был не тем, но Пуффендуй оставался его сердцем — усталым, но живым. Они не искали славы, не говорили громких слов о победе. Они просто возвращали в замок жизнь — украшали подземные коридоры цветами, оживили выгоревшие теплицы, починили старые перила и зажгли свечи в тёмных залах. Замок, казалось, чувствовал боль своих учеников. В его коридорах стало больше эха, и лестницы двигались реже — будто устали. Но из-под земли пробивались новые ростки плюща, а факелы загорались сами, стоило кому-то прошептать слова благодарности. В Большом зале светили тысячи свечей, но их пламя было мягче, чем когда-то, — будто школа пыталась уберечь глаза тех, кто видел слишком много. Драко вынырнул из своих раздумий, оглянулся по сторонам и обнаружил почти пустой зал, обед давно закончился. Друзья ушли на урок, оставив Драко одного. Идти на урок не хотелось, да и он и не собирался, отодвинув тарелку с нетронутым бифштексом, он вышел из зала. Он направился прямиком в библиотеку, он не мог больше терпеть и минуты, вопросы в его голове мучали его страшнее драконьей оспы. Зайдя в библиотеку он обнаружил, что она была пуста. Драко стоял у полки, вглядываясь в корешки родословных книг. Нужная секция — “Древние волшебные линии Британских семейств”. Пальцы скользили по потрескавшейся коже переплетов, пока он не остановился у буквы M. — Мор… Морлей, Морлисон… — пробормотал он, — Морнвейл… — Что вы сказали? — голос мадам Пинс разрезал воздух, как лезвие. Он обернулся. Библиотекарь стояла неподалёку — тонкая, худая, с лицом, которое никогда не выражало эмоций. Но сейчас в её глазах мелькнуло нечто похожее на тревогу. — Просто… фамилия, — ответил он сухо. — Морнвейл. Мне нужно уточнить происхождение рода. Мадам Пинс подошла ближе, медленно, словно ступала по трещинам льда. — Эта фамилия… — она задержала дыхание, — не встречается в современных родословных. — Но она существовала, — настаивал Драко. — Возможно, — произнесла она с лёгким раздражением, — но не в тех книгах, что вам доступны, мистер Малфой. Он приподнял бровь. — Даже мне? — Особенно вам, — холодно ответила мадам Пинс. Между ними повисла тишина. Только где-то в глубине зала шелестнула страница, будто сама библиотека слушала. — Если вам дороги ваши руки, не трогайте то, что хранит имя Морнвейл, — произнесла она наконец. — Некоторые роды ушли не потому, что были уничтожены, мистер Малфой, а потому что ушли сами. Он замер, вглядываясь в неё, но мадам Пинс уже отвернулась, поправляя стопку книг на ближайшем столе. Драко остался стоять у полки. Пальцы всё ещё касались обложки старого фолианта, на которой пыль образовала узор, похожий на знак — полукруг, пересечённый линией света. Он взял соседний толстый справочник “ Книга Родовых Печатей и Наследий” и отправился за парту. Он шепнул едва слышно: — Морнвейл… кто ты такая? Проведя в библиотеке более часа под яростный взгляд мадам Пинс, Малфой наконец то сдался. Захлопнув очередной бесполезный справочник он с громким скрипом отодвинулся на стуле и направился прочь в гостинную слизерина. Мадам Пинс прокричала что-то юноше, но ее слова не достигли его ушей. Ярость, непонимание, любопытство, раздражение, интерес, даже страх создавали в голове парня месиво и он знал, что только один человек способен привести его мысли в порядок. Нарцисса. Малфой ускорил шаг и почти бегом пересекал пролет за пролетом на пути к подземельям. Влетев в дверной проем и не сбавляя темпа Драко пересек гостиную, где сидели его друзья, даже не посмотрев в их сторону. Тео развалился на кресле и потягивал сливочное пиво, вокруг его кресла стояло не меньше 7 пустых бутылок. Забини играл в шахматы с Гойлом, лицо которого приобрело уже багровый оттенок от попытки обыграть товарища. Забини лишь скучающе подбрасывал выигранную ладью в руке и мысленно торопил Гойла принять решение и проиграть с достоинством. — Что это с ним? — проятнул Тео и кивком указал на пролетевшего в спальню Малфоя. — А что с ним? — все еще скучающим видом спросил Забини — Малфой увлекся новой загадкой и пока он ее, — Блейз многозначительно поиграл бровями — не разгадает, к нему лучше и близко не подходить, — хохотнул слезеринец и поставил шах и мат товарищу по шахматам. — Гоил, ты безнадежен, друг! — усмехнувшись по-доброму сказал Тео и протянул тому бутылку сливочного пива. — Да пошли вы, — отмахнулся Грегори и ушел в спальни мальчиков. Малфой занес перо над пергаментом, но не мог написать и строчку, мысленнный поток сносил. Он опустил перо, выдохнул. “Покой, чистота, разделение” — как мантру произнес про себя Драко, “Необходимо очистить разум, успокоиться, вдох-выдох”. И слова пришли: “Мама, сегодня на уроке в теплицах появилась девушка. Она странная — не опасная, нет. Скорее… неправильная. Магия вокруг неё ведёт себя не так, как должна. Я не знаю, как это объяснить, но Цапень под ее рукой ластился, как кот! Я не понимаю что с ней не так. Ауриэль Морнвейл. Я слышал эту фамилию от тебя в детстве, Если вспомнишь что-то о её роде — прошу, напиши. Твой, Д.”