Любовь с горьким привкусом

Их ссора затихла так же внезапно, как и началась, оставив после себя гулкую, напряженную тишину. Они стояли, тяжело дыша, как два боксера после раунда. Роскошный номер вдруг стал ощущаться как клетка. Марина первая нарушила молчание, ее голос был холодным и отстраненным, будто она делала замечание нерадивому интерну. –Я займу ванную комнату. Не беспокойте меня ближайший час. Не дожидаясь ответа, она схватила свою дорожную косметичку и исчезла за дверью ванной, громко щелкнув замком. Олег с силой провел рукой по лицу. Адреналин постепенно отступал, сменяясь глухой усталостью. Он подошел к проклятой кровати и с отвращением провел рукой по шелковому покрывалу. Мысль делить ее с Мариной была невыносимой. Но мысль о том, что она будет спать на диване, вызывала у него странное чувство вины, которое он тут же отогнал. «Сама захотела», – угрюмо подумал он. Он разобрал свой чемодан, стараясь производить как можно больше шума, чтобы продемонстрировать свое присутствие. Потом подошел к мини-бару и, не глядя, схватил первую попавшуюся маленькую бутылку виски. Выпил залпом, не ощущая вкуса. Жидкость обожгла горло, но не принесла желанного успокоения. Прошел час. Дверь в ванную открылась. Марина вышла, облаченная в строгий шелковый комплект пижамы, скрывавший ее с головы до пят. Волосы были собраны в тугой пучок. Она выглядела так, будто собиралась не спать, а проводить хирургическую операцию. Она молча прошла к кровати, ее взгляд упал на его чемодан, стоявший рядом. –Уберите свою поклажу. Она мне мешает. Олег, стиснув зубы, отшвырнул чемодан в угол. Он чувствовал себя подростком, которого отчитала мать. –Довольны? – Безмерно, – она сняла с кровати декоративные подушки и одно из одеял и с таким видом, будто размечала операционное поле, уложила их строго посередине матраса, создав внушительный барьер. – Это – граница. Вы не пересекаете ее. Я не пересекаю ее. Условия ясны? – Кристально, – прошипел он. – Как в детском саду. – В детском саду обычно не держат агрессивных, неадекватных личностей, склонных к нарушению личных границ, – парировала она, поправляя свою сторону одеяла. – Так что считайте, что вам повезло. Она погасила свет на своей стороне и легла, повернувшись к нему спиной, на самом краю кровати, как можно дальше от баррикады из подушек. Олег стоял в темноте, чувствуя, как ярость снова подступает к горлу. Он сдержался. Разделся до боксеров и майки, погасил свет на своей стороне и грузно опустился на свой край кровати. Пружины жалобно взвизгнули. Они лежали в темноте, разделенные метром пространства и целой горой невысказанных обид. Дыхание обоих было неровным. Комната была наполнена звуками чужого города – гудками машин, отдаленными сиренами, доносящимся с Невы гулом ночного судоходства. Но все эти звуки меркли перед оглушительной тишиной, царящей между ними. Прошло минут сорок. Олег ворочался, не в силах уснуть. Марина лежала неподвижно, но по напряжению ее спины он понимал – она тоже не спит. – Хочешь, я все-таки на диван переберусь? – не выдержал он, нарушая молчание. Его голос в темноте прозвучал хрипло и устало. – Не надо, – коротко ответила она, не поворачиваясь. – Не нужно делать вид, что ты о мне заботишься. – Я не делаю вид! Черт возьми, Марина! Я просто предлагаю решение! Ты вся напряжена, как струна! Ты не сможешь так уснуть, а завтра у тебя доклад! – Не ваше дело, как я сплю и как я готовлюсь к докладам! – она резко перевернулась на другой бок, и в полумраке он увидел размытые черты ее лица, искаженные злостью. – И перестаньте на меня орать! – Я не ору! – повысил он голос, уже не в силах сдерживаться. – Вот именно что орете! У вас в голове один единственный режим работы – на полную громкость! Вам плевать на окружающих, вам плевать на чужие чувства! Вам нужно – вы берете! Вам что-то не нравится – вы крушите все вокруг! Олег сел на кровати. В темноте его силуэт казался огромным и угрожающим. –А ты? А твой режим «вечной мерзлоты» лучше? Заморозить все чувства и делать вид, что ничего не происходит? Прекрасная тактика! Очень продуктивная! – Она меня до поры до времени защищала! – выкрикнула она, тоже садясь. В свете фонарей с Невы он видел, как блестят ее глаза. – Пока вы не вломились в мой дом, как дикарь! – Я пришел не как дикарь! Я пришел потому, что ты своими ледяными взглядами и молчанием довела меня до отчаяния! Ты думаешь, мне приятно было валяться пьяным и окровавленным у тебя на пороге? Это было самое унизительное состояние в моей жизни! – И вы решили поделиться этим унижением со мной? Спасибо, не оценила! Они сидели на огромной кровати, разделенные баррикадой из подушек, и выкрикивали друг в друга свои обиды, как два актера на сцене абсурдного театра. Ссора была бессмысленной, цикличной, они ходили по одним и тем же граблям, но не могли остановиться. Внезапно Олег с силой ударил кулаком по матрасу. Подушки на баррикаде подпрыгнули. –ХВАТИТ! – прогремел он так, что, казалось, задрожали стекла в окнах. – Просто заткнись! Заткнись и ложись спать! Я больше не могу это слушать! Марина, шокированная его вспышкой, на секунду замерла. Затем, не говоря ни слова, она с силой швырнула в него одну из подушек с баррикады. –Вот вам! Можете ей подавиться! Подушка угодила ему прямо в лицо. Глупая, детская выходка. Но именно она и переломила ситуацию. Олег, вместо того чтобы взорваться, неожиданно фыркнул. Сначала тихо, потом громче. Это не был смех. Это был сдавленный, нервный хрип, полный усталости и абсурда происходящего. Марина смотрела на него в темноте с изумлением. – Черт... – прошептал он, откидывая подушку. – Мы оба – сумасшедшие. Настоящие психопаты. Она не ответила. Просто медленно, очень медленно опустилась обратно на подушку. Гнев, казалось, испарился из нее, оставив после себя лишь тотальное изнеможение. – Ложись спать, Брагин, – тихо сказала она, поворачиваясь к нему спиной. Ее голос больше не звучал яростно. В нем была лишь просьба. – Просто... ложись спать. Олег смотрел на ее ссутулившуюся спину. Вся злость ушла, сменившись тяжелой, давящей усталостью. Он молча лег, повернувшись на бок, лицом к ее спине. Баррикада между ними была частично разрушена. Теперь их разделяло лишь полметра и невыносимая, гнетущая тишина, в которой эхом отзывались их только что произнесенные жестокие слова. Они не спали почти до утра.