Любовь с горьким привкусом

Первый луч утра, пробившийся сквозь щель между шторами, упал на лицо Олега. Он медленно открыл глаза, и сознание вернулось к нему не сразу. Первое, что он ощутил, – непривычное тепло. Тяжесть и тепло вдоль всего его правого бока.

Он осторожно повернул голову и замер. Он лежал на боку, лицом к центру кровати. И его рука – та самая, что вчера метала громы и молнии, – была перекинута через остатки их ночной «баррикады» из подушек и лежала на талии Марины. Его ладонь покоилась на ее шелковой пижаме, чувствуя изгиб ее тела. Она спала, повернувшись к нему спиной, и его рука лежала на ней так естественно, словно так и должно было быть. Ужас и какая-то щемящая нежность одновременно сжали его горло. Он не помнил, как это произошло. Во сне, видимо, его тело, уставшее от борьбы, нашло то, в чем так отчаянно нуждалось, – точку покоя. Он не двигался, боясь ее разбудить. Смотрел на ее расслабленную спину, на прядь волос, выбившуюся из строгого пучка и лежавшую на подушке. Она дышала ровно и глубоко. В таком состоянии она не была ни Снежной Королевой, ни разъяренной фурией. Она была просто женщиной. Очень уставшей и, возможно, очень одинокой. Он чувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань, и ему вдруг до боли захотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Чтобы можно было просто лежать и не думать ни о ссорах, ни о обидах, ни о том, что ждет их за дверью этого номера. Но момент прервался. Марина шевельнулась во сне, ее тело слегка выгнулось, и она непроизвольно прижалась спиной к его груди. Его рука involuntarily сжалась, прижимая ее чуть ближе. Она замерла. Ее дыхание прервалось. Олег понял – она проснулась. И осознала, в каком положении они находятся. Он застыл, ожидая взрыва. Готовый к тому, что она оттолкнет его, обрушит на него шквал ярости, напомнит о всех его грехах. Но взрыва не последовало. Она не двигалась. Только ее дыхание снова стало ровным, но теперь оно было... настороженным. Она не отталкивала его. Но и не приближалась. Она просто лежала, позволяя его руке оставаться на ее талии. Это молчаливое позволение было оглушительнее любой брани. Что это было? Усталость? Равнодушие? Или... что-то еще? Олег не смел пошевелиться. Он боялся спугнуть эту хрупкую, необъяснимую перемирие. Они лежали так несколько долгих минут, притворяясь спящими, оба напряженные до предела, оба acutely осознающие каждую точку соприкосновения их тел. Первой не выдержала Марина. Она медленно, как бы нехотя, сдвинулась вперед, освобождаясь от его прикосновения. Его рука беспомощно упала на простыню. – Проспали, – сказала она голосом, лишенным всяких эмоций, и поднялась с кровати, не глядя на него. – Ванная свободна? – Да... – сел на кровати Олег, чувствуя себя оглушенным. – То есть... я только... Но она уже скрылась в ванной, снова щелкнув замком. Олег сидел на краю кровати и смотрел на свою руку – ту самую, что только что лежала на ней. На ней будто осталось эхо ее тепла. Этот миг ничего не изменил. Стены между ними по-прежнему стояли высоко. Но что-то все же изменилось. Какая-то маленькая, невидимая трещина. Потому что она его не оттолкнула. А он... он почувствовал что-то, что давно уже не решался чувствовать. Что-то, очень похожее на надежду. ---

Конференция шла полным ходом. Залы были переполнены. Доклад Марины о новых методиках в лапароскопической хирургии прошел блестяще. Она держалась уверенно, отвечала на вопросы четко и по делу. Олег, сидя в зале, невольно любовался ею. В такие моменты он понимал, за что когда-то... Нет, он не позволял себе додумать эту мысль.

Его собственное выступление тоже прошло успешно. Казалось, профессиональная составляющая их жизни оставалась единственной стабильной точкой в хаосе их отношений. В конце дня состоялась торжественная церемония закрытия и награждение лучших докладчиков. Среди награжденных были и Олег, и Марина. Их вызывали на сцену вместе с группой других хирургов для общего фото. Они стояли в ряду, улыбаясь в камеры, два профессионала в белых халатах поверх вечерних костюмов. Вспышки фотокамер слепили. И в этот момент, когда фотограф просил всех сдвинуться поближе, Олег, движимый внезапным, почти необъяснимым импульсом, положил руку на талию Марины. Это был легкий, почти невесомый жест. Но для нее он был словно удар тока. Она вся напряглась, ее улыбка на мгновение застыла, став неестественной. Она резко, почти незаметно, дернула плечом, пытаясь сбросить его руку, но он не убирал ее, продолжая улыбаться в камеру. – Уберите руку, – прошипела она сквозь зубы, не меняя выражения лица. – Улыбайся, нас снимают, – так же тихо, с фальшивой улыбкой, ответил он, его пальцы слегка сжали ее бок. Для посторонних это выглядело как дружеский, даже немного нежный жест двух коллег. Но между ними пробежала молния взаимной ненависти и вызова. Для него это была попытка хоть как-то преодолеть ту пропасть, что была между ними, пусть и таким дурацким, показным способом. Для нее – очередное нарушение границ, публичное и потому особенно неприятное. – Я вас ненавижу, – выдохнула она, когда вспышки погасли. – Знаю, – опустил руку он, и его улыбка мгновенно исчезла. – Но по крайней мере, это что-то. Лучше, чем ничего. Они сошли со сцены под аплодисменты и тут же разошлись в разные стороны, как два магнита, обращенные друг к другу одноименными полюсами. Константин Лазарев, наблюдавший за этой сценой сбоку, многозначительно поднял бровь, но ничего не сказал.

Вечером, по дороге в отель в такси, они снова молчали. Но это молчание было иным. Оно было насыщено тем самым жестом на сцене. Его рука на ее талии висела между ними незримым, но ощутимым грузом. Война продолжалась, но правила снова изменились. Теперь он атаковал не яростью и не мольбами, а едва уловимыми, но настойчивыми прикосновениями, заставляя ее снова и снова вспоминать, что между ними была не только ненависть. И это было, пожалуй, самое опасное оружие из всех.