Держись крепче, будет трясти.

      Вместо знакомого искажения пространства – танец света и давления за висками. Ее тело разорвало на части. Не прыжок, а расплющивание. Каждая молекула рвалась в разные стороны, как под пыткой средневекового дыба.       Хлопок.       И мгновенная могильная тишина под водой.       Темнота. Холодный шелк тьмы, обтянувший глазные яблоки. Вода тяжелая, маслянистая забила уши, нос, гортань. Она инстинктивно сжала горло, пытаясь задушить кашель, который рвал легкие. Единственная реальность, верный прут палочки, вмерзший в ладонь. Единственный якорь в этом жидком небытии.       Двигайся.       Мысль пробилась сквозь панику, острая и холодная, как ледоруб. Гермиона подняла руку. Вода сопротивлялась, как расплавленный свинец. С каждым сантиметром мышцы горели. Из горла вырвалось не слово – булькающий стон заклинания. И тогда – рефлекс, выжженный годами боев:       «ВЕНТУС!»       Заклятие рванулось из палочки не светом. Сгустком бешеных пузырей. Они ударили в водную толщу, как кулак. Рывок вверх! Слепое, животное движение за глотком воздуха...Поверхность.              Ледяной удар августа в лицо. Она выплюнула воду, захлебываясь кашлем и ледяным воздухом. Тело била мелкая дрожь – не от холода, а от шока, отзвуков той немыслимой боли прыжка через артефакт. Она мотала головой, отгоняя тьму и звон в ушах, едва удерживаясь на плаву. Кругом – ночь, чернильная гладь. Лишь дорожка лунного серебра, ведущая в никуда. Вода на языке – пресная, с привкусом тины и гниющих корней. Не море. Озеро? Река?                 И берег. Темный, неясный силуэт вдали.       Ура? Победный крик застрял в спазмированном горле. Она поплыла. Ледяная вода жгла, но странным образом притупляла жгучее онемение в ноге. Там, где кожа все еще горела следом от удара. Каждый гребок был напоминаним: она жива. Пока что. Гермиона выползла на берег, как подстреленный зверь. Последние силы ушли в песок вместе с водой, стекающей с куртки. Она рухнула на спину, взгляд прилип к небу.        Небо было пустым.       Бездонной черной чашей, опрокинутой над миром. И внутри – такая же пустота. Выжженное поле после пожара. Она искала звезды. Раньше они горели для нее – Сириус, яростный страж детства; Арктур, холодный компас отца-астронома; Альдебаран, кровавый глаз в ночи Хогвартса. Теперь... Теперь их свет притушило. Будто кто-то гигантской рукой накинул на небо грязный холст. Тусклые булавки, воткнутые в бархат погребального савана. Не маяки – призраки.        Все, кого она любила...        Их жизни теперь висели на этой операции. На прыжке в бездну прошлого. Она пыталась впиться в эту мысль когтями веры. Но вера была... пластиковой. Холодной. Как заводная кукла, она повторяла про себя: Справлюсь. Найду. Уничтожу.                 Слова звенели пустотой внутри, как камешки в жестяной банке. Механический ритуал отчаяния.       И тут она услышала Малфоя.       — Блядь, — прошипел Малфой, поднимаясь с копчика, лицо перекошено от досады и боли. — Сложно было вбросить на пару метров левее? — Его пальцы судорожно сжали палочку, только что прошипевшую заклинание сушки.       Воздух вокруг завихрился с резким свистом, и тело ее дернулось, будто внутренности переключились на служебную передачу, с оглушительным хрустом ускоряя ход времени. Всё внутри спрессовалось, кости Драко заныли от непривычной нагрузки.        Она уже вытянула палочку в его сторону, острый взгляд ловя каждое движение.       Малфой проигнорировал оружие Гермионы, как назойливую муху. Его рука впихнулась в карман куртки, пальцы лихорадочно шарили по подкладке – глубже, яростнее, с бессмысленной агрессией. Пустота. Но тут же – нащупал. В другом кармане. Не дрогнув, не изобразив и тени облегчения, он выдернул помятую пачку. Зубы, привыкшие к этому ритуалу за годы войны, сжали сигарету. Щелчок зажигалки. Первая затяжка – глубокая, резкая, с вызовом, брошенным в сторону Гермионы. Он совершал все это с демонстративным, ледяным безразличием к ее прицелу.       И тут. Резкий плевок. Сигарета шлепнулась на полумокрый песок, шипя, как раздавленный гад.       — Дерьмо. – голос его был плоским, но в глазах – вспышка настоящего, животного раздражения. — Такие сигареты... пропали.       Казалось, его заботило лишь одно: высушенный табак лез в горло мерзкой, резиновой пылью, как прогорклый поролон. Редкостная, тошнотворная гадость войны. Еще одно крошечное крушение в мире, который давно рассыпался в труху.                  Он резко дернул плечом, оттягивая налипшую, будто влажную кожу, куртку от шеи — жест раздражения, граничащего с бессилием. Ткань скрипела, сопротивляясь.       — Если судить по твоей... спокойной реакции, — голос Гермионы звучал как отточенный клинок, холодный и безошибочный, — Ты знал, где мы окажемся?        Она уже всё проанализировала. Взгляд ее, острый и неумолимый, будто накладывал печать допроса, рассчитанного завалить даже самого изворотливого говнюка. И особенно этого, промелькнуло у нее в голове. Ведь он убил своего на лестнице. А Дамблдор... его увещевания доверяться Малфою теперь казались ей наивными, почти предательскими.       Не верю. Ни единому слову.       Рука Малфоя, будто отсеченная, упала на колено, ботинок впились в песок под ним, жест короткий, яростный, взрывающий мелкие крупинки в стороны.       — Бошку поверни – поймешь, — отрубил он. Слова были краткими, выдавленными сквозь зубы, будто каждое стоило ему состояния. Даже будучи богачом, платить за пустую болтовню с ней – непозволительная роскошь.       Она обернулась, и за углом скалы... мир перевернулся. Не руины. Не черные шрамы войны, не обугленные башни, не призраки дыма над Большим залом. Хогвартс. Весь, целиком, нетронутый. Стены из темного камня вздымались к небу, твердые и непоколебимые, как сама земля под ногами. Окна готических башен пылали в лучах заката – не пожаром разрушения, а теплым, живым золотом ламп и каминов. Знакомые очертания, знакомые до боли, но словно увиденные впервые. Словно этот берег озера был для нее незнакомой землей, а замок. Чудесным миражом из легенды. Вид ударил ее, как физическая сила. Воздух вырвало из легких.       Это был не просто замок. Это был символ, воплощенный в камне. Символ того, за что они сражались. Того, что можно было потерять. И вот он стоял. Целый. Непобежденный.       Она поняла: они недалеко от школы. Очень недалеко.       И этот вид, эта нетронутая святыня, впившаяся в глаза, дала ей не просто стремление бороться. Она вдохнула в нее яростную, кристальную волю к победе. Каждый камень замка кричал: "Живи! Защищай! Вернись!" И она готова была рвать зубами, колдовать до падения, биться насмерть. Лишь бы эти стены стояли вечно. Гермиона обернулась – Малфой уже растворялся в дебрях леса. Его фигура, теряя очертания среди теней и стволов, двигалась с тяжелой, почти механической усталостью, что зеркально отражало ее собственную измотанность.        — Стой ты! Малфой!        Казалось, каждый шаг давался ему с усилием, словно он пробирался сквозь густую паутину невидимого сопротивления. Он шел, не глядя под ноги, инстинктивно уворачиваясь от корней, будто ведомый не зрением, а иным чутьем. Словно ловил в воздухе призрачный, едва уловимый шлей, не дороги к Хогсмиду, а самого аромата бурбона.          Того самого, что должен был ждать его там, в тепле «Трех Метл». Предвкушение его удара по горлу, терпкого и обжигающего, уже щипало прикушенную во время прыжка губу. Крошечная, но навязчивая боль, напоминание о цене скачка.       Он старательно гнал прочь мысль, ледяную и неумолимую: В этом Хогсмиде, в этом времени… того бурбона, что он пил, конечно же, нет. Еще не выдержан, не разлит, не попал на полку трактира. Эта реальность была гвоздем, вбитым в гроб его надежды.       И тогда его сознание, отчаянный фантазер, загнанный в угол усталостью и разочарованием, принялось ткать иллюзию с болезненной яркостью: граненый бокал, тяжелый и холодный в ладони, играющий бликами на резной змейке из чистого серебра у основания. И аромат – не просто спирта, а глубокий, дымный, с нотами дорогого кедра и старых бочек, обещающий забвение. Картинка была настолько живой, тактильной, что казалось, вот-вот и кончики пальцев ощутят гладкость хрусталя, а язык обещанный огонь.       Гермиона рванулась вперед, песок хрустнул под каблуком, горсть земли вцепилась в ладонь вместе с палочкой. Голос ее, резкий, срывающийся на фальцет от ярости и усталости, прорезал ночь:          — А ну стой, Малфой! Кому говорю?! Пока ты не ответишь на каждый мой вопрос – ты не выйдешь из этого леса.        Слова повисли в воздухе угрозой, которую он, казалось, даже не удостоил вниманием. Ее ультиматум рассыпался в темноте, как сухие листья, не достигнув цели. Он продолжал удаляться, его силуэт растворялся в чернильной гуще деревьев. Ярость, острая и жгучая, придала ей сил. Она взмылила вперед, дыхание свистело в горле. Настигнув его, Гермиона встала в боевую стойку, палочка вытянулась в его спину с мертвой, не терпящей возражений серьезностью.       — Повернись. Или я заставлю тебя.         Малфой лишь сдавленно хмыкнул. Звук получился коротким, надломленным, лишенным настоящей усмешки. Скорее нервным спазмом, выдавшим неверие в ее решимость. Он не обернулся. Решения созрели мгновенно. «Иммобулус!» – выкрикнула Гермиона, и щелкающая нить заклинания впилась ему в спину.        Тело его дернулось, замерло, скованное невидимыми оковами. Только тогда он медленно, с видимым усилием против магического стопора, повернул голову. Взгляд его, скользнувший по ней свысока, был полон не ответа, а ледяного, презрительного ожидания очередного «глупого вопроса Грейнджер».       Гермиона уже проанализировала произошедшее. В уме, с холодной яростью стратега, выстроилась четкая таблица фактов, дыр и подозрений. Теперь последние клетки должен был заполнить Малфой.       — И как так вышло, – голос ее резал тишину, как заточка, – что сильнейший магический артефакт времени оказался в руках одного из псов Риддла?       Она выбьет из него правду. Добровольно или нет. Слова Альбуса – "Прошу вас, Драко, возьмите ее с собой. Вы помните наш уговор?" – гвоздями вонзались в сознание. Какие тайны он прятал от Ордена?       Под кожей закипала лава. Не просто жар – раскаленные иглы гнева кололи изнутри, кровь гудела в висках. Лицо пылало. Малфой все еще стоял спиной, презрительно игнорируя ее. Гермиона взмахнула палочкой – "Флиппендо!" – жесткое, жалящее заклинание, не для убийства, но для боли. Он отбил его одним резким щелчком запястья, даже не развернувшись.       — Стащил у него, – бросил он через плечо, словно швырнул камень. — Понятно? Грейнджер.       Его силуэт в сгущающейся темноте расплывался, растворялся, будто тень. Он отворачивался дальше, разрывая нить диалога. — А теперь отвали от меня, – шипение ползло из полумрака, — пока я тебя не придушил.       Гермиона шагнула вперед, сжимая палочку. Его угрозы звучали для нее пустым металлическим лязгом. Еще неизвестно, кто кого задушит.       — То есть, как это украл? — Гермиона замерла, но стойку не сломила. Неужели он похитил могущественный артефакт у своего Повелителя? — Значит, украл у...       — Салазар Грейнджер, ты реально тупая... — выдохнул он сквозь зубы, шипение змеи, готовой к броску. Глоток огненной влаги – единственное, что сдерживало руки от ее горла, от разрыва хрупкого перемирия с Альбусом. — Да. Украл Асцендент у Реддла.       Малфой щурился, и его презрение било Гермиону в лицо, как ледяной шквал. Обокрал Повелителя? Не страшась мучительной кары? Ради... спасения мира? Абсурд мерк перед этим. Это был тот самый дурацкий анекдот, что под хриплый хохот смаковали Джордж с Фредом в купе Хогвартс-экспресса – нелепый до зубной боли. До полного отказа верить.       Но сейчас смех отзвучал. Осталась лишь тошнотворная пустота и леденящее душу прозрение: анекдот стал ее реальностью. Спасение мира, вверенное цинику, для которого «жертва» – ругательство, синоним слабости, а «общее благо» – лишь повод для язвительной усмешки.       — И что же, позволь узнать, пробудило в тебе героическое начало? — фраза Гермионы сорвалась с каким-то надтреснутым подобием смешка. Иначе она и не могла с ним говорить. Враг. Ненавистник. О каком союзе могла идти речь? — И зачем тебе помогать нам? — Пауза, наполненная ядовитой иронией. – Совесть замучила?       Эти последние слова она метнула, как отравленный клинок, целясь прямо в щель между ребер. Туда, где, по ее убеждению, у людей должно биться сердце. Но острие стукнулось о что-то твердое, глухое и отскочило, не оставив царапины. Малфой не дрогнул. Вместо ответа, его рука медленным, почти ритуальным жестом опустилась на перекрестье толстых кожаных ремней, стягивавших его торс. Они не просто удерживали одежду – они были его панцирем. Широкие, как удавы, прошитые стальными нитями, с массивными пряжками, похожими на щиты крошечных варваров. Каждый ремень, каждая бляха – не функциональная деталь, а символ. Символ сдержанной силы, готовой к взрыву; барьер, отгораживающий уязвимость. Доспех отшельника, добровольно заточившего себя в крепости собственного превосходства и отчуждения.       — Представь себе, не одна ты потеряла тех, кто тебе дорог, в этой долгой войне.       Ответ был краток, пренебрежителен — жест, словно он смахивал назойливую мошку с латного наплечника. В этом одном движении читалось всё: устрашающая мощь, напоминание о его неприступной броне, и полное, леденящее душу безразличие. Безразличие к ее логике, ее обвинениям, ее тщетным попыткам докопаться до того, чего, как он ясно давал понять, просто не существовало — его совести. Гермиона тут же начала лихорадочно перебирать имена: Мать? Отец?.. Или... супруга? Взгляд ее машинально скользнул к его рукам — Вряд ли бы увидела обручальное кольцо... Да и "Пророк" ничего не писал о его браке... Скорее родители...       Люциус умер почти год назад. Значит теперь еще и мать, предположила она.       Услышь она это от кого-то другого — может, и дрогнуло бы сердце. Но от него? Как бы кощунственно это ни звучало в ее собственной голове, но он напоролся на то что мог искать. Руки его были по локоть в крови маглов, что его отряд методично истреблял — геноцид, лагеря... Ничего человеческого. Зверь. Не более.       — Ну, допустим, я тебе поверила, — Гермиона мысленно добавила: но не доверилась. Но Малфою, казалось, было глубоко плевать. Ему не нужны были ее скорбящие глаза, ее боль по матери. — И когда вы успели сговориться с Альбусом? — выпалила она. Нога ныла адской болью, но мысли метались в другом направлении: Какую паутину сплели Пожиратель Смерти и старый профессор?       — Может, тогда, когда ваш маразматик снизошел обратиться ко мне за помощью? — фраза вонзилась, как отравленный клинок, отрикошетив от стен сознания. Гермиона не смогла уклониться. Он знал, куда бить, знал все болевые точки.       — И за какой это помощью? И давно? — голос ее дрогнул, выдавая трещину в броне.       — Когда вы, тупоголовое стадо, дохли как скот на бойне. И, о чудо, — Драко театрально провел ладонью от горла до пояса, жестом ангела, явившегося грешникам, — я снизошел вас спасти.       Внутри все сжалось в ледяной ком, вышибая воздух. Он... спас? Что за бред? Гермиона недоуменно разинула рот – не от его мнимого героизма, а от чудовищности лжи.       — Двойной агент? Ты, Малфой? Да не неси чушь! — она прыснула со смеху.             Сама мысль о том, что Малфой мог помогать Ордену, была до того абсурдна, что ударила по сознанию с силой боксерской перчатки. Хреновый анекдот, и тот звучал бы убедительнее.       — Давай ускорим эту пытку общением, – Драко резко прервал тягостное молчание. Пальцем с нарочитой небрежностью он ткнул себе в висок, — Я позволю тебе копнуть в башке. Увидишь разговор со стариком. И... как стащил артефакт.       Жест был откровенно подозрителен, словно приглашение в ловушку. Гермиона внутренне содрогнулась. Представление о вторжении в его сознание вызвало тошнотворное ощущуение: коробка с гнойными струпами,– липкая, смердящая, несущая заразу. Лезть в его голову? Это было все равно что добровольно окунуться в выгребную яму, полную ядовитых отбросов его циничного эго. Можно было обмазаться по уши его гнилостным нарциссизмом и извращенной логикой.         — Ага, Решил, что я совсем крышей поехала? Ты – первоклассный окклюмент, Малфой. Подсунешь в памяти то, что захочешь, чтобы я увидела. Так что не думай, что сможешь меня обдурить.       «Комплимент» от Грейнджер. Малфой медленно, словно пробуя на вкус эту горечь, изобразил гримасу. Уголки губ поползли вверх в кривой, почти акульей улыбке, одновременно высоко взметнулись брови.           Попробуй разгадай, что тут правда, а что – моя изящная ложь.       — Мое дело – предложить. Мне плевать веришь ты или нет. — Но не успел он обернуться.Теперь точно конец диалога. Только сигареты и сон. Как Гермиона трансгрессировала прямо напротив, подняв палочку. Острие вонзилось в опасную близость к его носу, хотя Малфой был на порядок выше. Даже каблуки ей не помогли.        Значит, они не на территории школы. Она может трансгрессировать.       — Я сказал, ты никуда не уйдешь, пока не расскажешь всё, Малфой. — Ее рука изящно изогнулась, а кончик пальца, словно прицел, уперся в его шею. Еще миллиметр — и он войдет в плоть. Но, похоже, это совсем не пугало Малфоя. Как тигра не пугает кошка.       — А ты думала, дед с неба брал координаты ваших пленных? — Драко сократил дистанцию. Вплотную вторгаясь в ее пространство. Но Гермиону не пугали привычные угрозы. Она изменилась за войну. Все изменилось. Годы бойни проползли по ним, как наждак, вылепливая из юнцов закаленных бойцов. — Открой глаза, — он сделал паузу, давя весом откровения. — Это все сообщал я.       Не было гордости в его взгляде, лишь холодная констатация факта.       Голос его утяжелился, обретая мертвенную твердость.       — Давая вам крохи побед, пока вы, неудачники, всё проигрывали. — Драко говорил правду.       Ту, что жгла Гермиону изнутри, как пожар. Глаза не врут. Если бы не его помощь, Орден исчез бы еще пару месяцев назад. Как все те пленные, что лично Гермиона спасла... были по наводке Малфоя. Но Гермиона не бросилась жать ему руку. Внутри все скрутилось в тугой узел. Руки ее, все еще привычно сжимавшие палочку. Слезняк. Верный пес Реддла. Могло ли это быть правдой?       — Я требую правды, если мы теперь «союзники», – ее голос был стальным, – и если узнаю что ты обманывал меня я тебя прибью.       Она говорила с такой леденящей уверенностью, что Малфой инстинктивно откинул подбородок, впечатывая в память каждую деталь. Перед ним стояла не знакомая всезнайка-грязнокровка, а ее совершенно новая, опасная версия.       Форма обмундирования подчеркивала эту метаморфозу. Плотный корсет из черной кожи, туго шнурованный, не столько утягивал талию, сколько служил броней, подчеркивая жесткую линию плеч и спины. Поверх – короткая, облегающая куртка из того же материала, безжалостно обрисовывавшая рельефный пресс и сильные мышцы торса. Словно кроме допинга книгами, она прошла адскую физическую подготовку.       Контраст был оглушительным. Нижняя часть формы – струящаяся полуюбка из тяжелого темно-синего сукна – придавала силуэту неожиданную, почти вызывающую женственность. Но для Малфоя эта женственность была лишь дерзкой усмешкой, подчеркивающей ее наглость. Грязнокровка, не знающая своего места, возомнившая себя бойцом.       — Ты… Прибьешь...? — Голос Малфоя прозвучал хрипло, пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ощутить мираж силы перед собой. Даже смешно. Но все же знал. Девчонку, выживавшую в кромешном аду боевых операций, выходившую целой там, где ломались куда более опытные. Она могла. Это факт, как гранит. Но его? Нет. Вздор. Пыль под ногами древнего рода. Ему ли, Малфою, угрожать станет какая-то грязнокровка?— Когда мне захочется посмеяться, Грейнджер, — его губы искривились в язвительной усмешке, голос обрел привычную ядовитую сладость, — я милостиво позволю тебе повторить эту угрозу.       Камень, брошенный в ее огород, срикошетил неожиданно. Вместо вспышки ярости – резкий, свистовой звук смеха. Короткий, холодный, как стальной скрежет по льду. В ее глазах, однако, не было и тени веселья. Лишь бездонная уверенность и что-то хищное. Она и не таких укладывала.       Они замерли, как две несовместимые планеты на роковом курсе столкновения. Стихия против Разума. Молот против Водостока. Его мощь была очевидна. Грубая, первобытная сила, готовая смести все на пути, не брезгующая подлостью и грязью, изнанкой мира, где он чувствовал себя как рыба в воде. Ее оружие – острый, как бритва, интеллект, выверенная до миллиметра ловкость, умение находить слабину в самой прочной броне. Она выходила из боя, обращая смертоносные заклятья противников против них же самих, используя подручные средства и простые, но доведенные до совершенства чары там, где другие требовали арсенала темных искусств. Пока в нее метали Авада Кедавра, она искала трещину в полу или рычаг в механизме иллюзии. Ее сила была в неожиданности, в гибкости ума, в той самой грязнокровной изворотливости, которую он презирал, но не мог не признать смертоносной.       Гермиона наклонила голову с ледяной усмешкой. Рука молниеносно метнулась за спину, выудив крохотный, похожий на пенал, футляр. Одним резким движением – два разворота – и в ее ладони уже лежала не безделушка, а компактный пояс с десятком миниатюрных склянок, плотно пригнанных друг к другу. Пальцы безошибочно выхватили один конкретный флакон. Матовое стекло, знакомый кроваво-янтарный отлив внутри. Сыворотка Правды.       — Ну что ж, — ее голос был тише шелеста пергамента, но от этого лишь опаснее. Ноготь щелкнул по стеклянной затычке, и шипящий звук высвобождаемого газа прокатился по тишине. Малфой понял без слов. Лицо его исказила гримаса брезгливости, словно ему поднесли нечто липкое и омерзительное, но рука все же поднялась. Медленно, нехотя, будто движимая чистым инстинктом самосохранения перед явной угрозой.       — Сыворотка Правды, — констатировала он, наблюдая за его реакцией с хищной внимательностью. — У тебя, часом, пачки сигарет не завалялось. А?..Грейнджер, — Ирония в ее тоне была острее ножа.       Этот жест, эта готовность – не показуха. Это был наглядный итог жизни, сжатой в бесконечное бегство. Жизнь, превратившаяся в ускоренное, бешено крутящееся колесо хомяка. Гермиона не просто бежала в нем – она разгонялась, отчаянно, с каждым оборотом набирая скорость, натягивая невидимые нервы до предела. Было ощущение, что вот-вот еще толчок, еще одно испытание. После она сорвется в бездну, но пока держалась на этой грани, превращая выживание в смертоносное искусство.       — Пей. И говори правду.       Драко перенял пузырёк с таким выражением лица, будто брал в руки живую слизь. Сам жест был красноречивее слов – молчаливое подтверждение. Он здесь. За них. Против воли, против гордости, против всего, во что его вбивали с детства. Малфой, волей судьбы или отчаяния, оказался на её стороне. Горькая ирония, от которой сводило скулы.       — Надеюсь, отсюда никто не пил… — Его голос сорвался на фальцет, а нос сморщился в брезгливой гримасе.       — Знай я, что ты будешь пить, плюнула бы туда специально.       Девушка в ответ зеркально повторила ухмылку, которую он выдал секунду назад. Малфой в ответ закатил глаза так, что белки неестественно белели в лунном свете. Малфой резко сплюнул, пытаясь избавиться от горечи, осевшей на языке. Но куда сильнее жгло другое – слова, которые вот-вот сорвутся. Губы искривились в гримасе.       — Хорошо, теперь ответь мне, Малфой, — будто меряясь с ним в холодной расчетливости, — тогда почему Альбус никогда не говорил о вашем союзе?       — Понятия не имею, — Малфой не мог ответить на этот вопрос. Лишь предполагать. — Может, потому что он единственный понимал цену анонимности в подобных делах?       Звучало логично. Гермиона проглотила ответ как самую горькую, но необходимую пилюлю. Но ее ум, заточенный войной, продолжал сканировать каждое его слово, генерал новых подозрений.       — Или... Дамблдор не понимал, что доверять тебе... — Она будто ударила по мине. — Это безумие. Потому он и не говорил. Знал, что мы не одобрим это.        Она понимала в военной стратегии не меньше него. Теперь, будучи солдатом, не уступала в выправке Малфою.       — Может ты и смог обмануть мага с началом деменции, — голос ее звенел холодной сталью, — но не меня. Я тебя насквозь вижу. — Она замерла, уперев указательный палец ему в грудь. Малфой лишь закатил глаза с мертвенной усмешкой. — Я никогда не поверю, что преданный пес Волан-де-Морта предал его идеологию. Перешел на сторону тех, кого всегда ненавидел. Меня ты не обманешь.       Если ему удалось одурачить старика с угасающим разумом — моей проницательности ему не переиграть никогда.       — Думай как хочешь. Мне плевать на тебя. На ваш «мирный мир», — в этой язвительной тавтологии он выплеснул всю меру своего презрения. К «героизму», к которому не имел ни малейшего отношения. Ему действительно было все равно, чем дышит Грейнджер. Само понятие подвига казалось ему оскорбительным абсурдом. Он был здесь только из-за матери. Не более. — Мне глубоко и бесконечно плевать на ваш мир во всем мире. Я здесь только что бы спасти своих. Поэтому скажи «спасибо» мне Грейнджер, или лежала бы сейчас дохлой где-нибудь в стенах твоего любимого Хогвартса. Как и твои жалкие неудачники. — Слова он выплюнул с ледяным равнодушием, словно избавляясь от соринки.       Гермиона вскинулась, готовая вцепиться словами, но он уже обходил ее, растворяясь в полумраке. Казалось, он и ночь были неразлучны — как два сиамских близнеца, сросшихся в единой, непроглядной тьме.       Недоверие клубилось в ней черным дымом. Кто знает, какая у него переносимость сыворотки? – ядовито подумала она. Веки наливались свинцовой тяжестью, тело умоляло о забытьи. Но она не позволяла им сомкнуться. Путешествие во времени изнурило их до предела. Однако Гермиона была выкована в горниле испытаний, как самый прочный меч, и не собиралась давать слабину. Ни на мгновение, ни на шаг отступая от Малфоя. Ни на миг. Она стояла, впиваясь ногтями в ладони, пока его фигура не растворилась в темноте, заставляя боль бодрить изможденное сознание.        — Почему портал выбросил нас в воду? Объясни, как работает эта примитивная телепортация! Мы точно в нужном времени? Малфой! — Она забросала его вопросами в спину, не давая и шагу ступить.       Пока попутчик не в силах сдержать правду, должен говорить... По крайней мере, у этой сыворотки срок действия — пять минут. Надо пользоваться. И все равно — каждый его ответ нужно делить на два. Потому что он... может лгать А вдруг у него переносимость. — Это... твое не первое перемещение? Он работает как маховик?        Малфой, вместо ответа, резко скинул со своего пути свисавшую ивовую ветку. Та, гибкая и внезапная, как змеиный хлыст, рванулась к Гермионе. Но она всегда начеку, всегда на шаг впереди ловко увернулась, корпусом описав дугу. Ее палочка взметнулась быстрее мысли. Яркая вспышка света рассекла воздух. Ветка, , была срублена на лету.       — Не как маховик. — Голос Малфоя был резок, но лишен обычной язвительности.       Сыворотка вытягивала правду, как щупальца. Сыворотка вытягивала правду, как щупальца. Поэтмоу Гермиона должна вытянуть все что успеет. но малофй кажется не сопротивлялся.       — Это Асцендент. С добавочными элементами маховика. — Малфой не собирался вдаваться в инженерные подробности, да и Гермионе не нужны были чертежи. Ее острый ум уже схватил суть: теоретически такое совмещение двух мощных артефактов, в умелых руках... да, оно могло породить нечто революционное.Ту магическую технологию, разрывающую прежние пределы.       — Поэтому он и позволяет перемещаться на такие длительные дистанции, — выдохнула она, больше утверждая, чем спрашивая. Ее взгляд, неотрывный и аналитический, буравил его спину. Она заметила, как его плечи временами совершали мелкие, едва уловимые круговые движения, словно боксер, разминающийся перед раундом. Готовый к удару или защите. Скрытая агрессия, сдерживаемое напряжение.        — Он сломан. — Признание вырвалось сквозь стиснутые зубы парня. — Поэтому нас и выкинуло... не туда. Траектория сбилась. Я рассчитывал на точку левее. А теперь... окончательно вышел из строя.       Впереди, сквозь чащу, наконец показалась знакомая колея – тропинка, ведущая в Хогсмид. Облегчение мелькнуло на бледном лице Малфоя. Аппарировать... Мысль была сладка, как яд. Но он тут же ощутил глубинную, костную усталость, пронизывающую и его. Такие прыжки, да еще через Асцендент, вытянули из них все силы. Большие скачки магии были сейчас недоступны.       — Придется идти в деревню на своих двоих. Да чтоб тебя, — процедил он, уже поворачиваясь к тропе, его тон был смесью досады и неизбежности. Твою мать. И, что хуже всего, всю эту дорогу ему предстояло слушать ее. Судьба, казалось, мстила ему с изощренной жестокостью.        — Ладно. Малфой, — В реальности ее палочка не дрогнула, все так же направленная в его спину смертоносным лучом. Он оставался под прицелом. Одно неверное движение, одна ложь – и она спустит курок. — Но ты не ответил на вопрос, Малфой. Совершал ли ты прыжки раньше?        Он резко обернулся. Так внезапно, что Гермиона едва успела затормозить, чуть не влетев в него грудью. Они замерли в сантиметрах друг от друга, дыхание сплелось в напряженном клубке. Его глаза, серые и насмешливые, медленно обвели ее с ног до головы, оценивающе, как дорогую, но сомнительную покупку.               — Совершал. Но они были… короткими. Или неудачными. Он отвел взгляд, будто разглядывая крону деревьев. — Артефакт слабел с каждым прыжком. Вероятно, плата за дальность. И только… — он сделал паузу, явно заставляя себя произнести имя,а не привычную желчь, — ...благодаря твоему старику директору мы смогли прыгнуть так далеко.       Его губы искривились в подобии улыбке, лишенной радости. — А теперь этот Асцендент – всего лишь гора бесполезного металла. Починить ее – единственный шанс выбраться отсюда.        Гермиона сглотнула. Не просто слюну – кашу размышлений, горькую и комковатую, что он ей скормил. Директор? Дальность? Плата? Мысли метались, цепляясь за обрывки информации. Но один вопрос выстрелил первым:        — Значит… ты можешь его починить?       Малфой резко щелкнул пальцами перед самым ее носом. Жест резкий, насмешливый, почти оскорбительный.       — Бинго, Грейнджер! Десять очков…        — Замолкни! — Резким движением она оборвала эту ядовитую остроту, не дав ей долететь. Она не позволила ему договорить, лишив садистского удовольствия от собственного сарказма.         Малфой мог починить. В этом Гермиона не сомневалась. Его мастерство в инженерной магии, в тонком сплетении артефактов и рун, было почти легендарным. Единственная сфера, где его высокомерие хоть как-то оправдывалось. Почему же Дамблдор выбрал именно его? Мысль впилась, как шип. Почему доверил Драко Малфою настройку этого гибридного кошмара – Асцендента-маховика? Логика просматривалась, холодная и неумолимая: чтобы именно Малфой смог настроить артефакт… а затем выдернуть их обратно, когда она, Гермиона, выполнит свою часть. Найдет Крестраж. Или… или они оба должны были его найти?