Держись крепче, будет трясти.

      Кабинет Прорицаний дышал мистикой. Плотные бардовые занавеси поглощали дневной свет, оставляя комнату в полумраке, нарушаемом лишь мерцанием хрустальных шаров на полках и дрожащим пламенем свечей в медных подсвечниках. В воздухе висел густой, сладковатый аромат жасмина. Гермиона обнаружила коробку с благовониями в шкафу предыдущей преподавательницы.       Наверное, пыталась ароматерапией восполнить недостаток реального дара, – едко подумала она, но выбрала именно этот запах: он заглушал запах пыли и создавал нужную атмосферу таинственности.        Кто бы мог подумать? Гермиона Грейнджер — преподаватель прорицаний. От одной этой мысли у мадам Трелони, должно быть, помутилось бы в глазах, и её чайная чашка с треском разлетелась бы на тысячи осколков, предрекая такое немыслимое будущее.       Ирония судьбы была настолько густой, что её можно было резать ножом. Та самая Гермиона, которая терпела этот предмет из-под палки, считала его псевдонаучной чепухой, возвышенной до ранга академической дисциплины, — теперь была вынуждена его преподавать.       Единственным лучом света в этом царстве вздора было осознание, что для ведения уроков не потребуется особых усилий. Подготовиться к тому, чтобы не выглядеть компетентной в предмете, основанном на выдумках и двусмысленных намёках, было бы куда сложнее.              Впрочем, даже эта мысль не остановила её неизбывную потребность в совершенстве. Судьба посмеялась над ней, сделав вакансию преподавателя прорицаний внезапно открывшейся? Что ж, раз уж ей было суждено стоять у доски, она подошла к этому с присущей ей дотошностью. Гермиона потратила неделю, проштудировав все известные труды по прорицанию от корки до корки, чтобы составить исчерпывающий план занятий на год вперёд. Если уж быть учителем, то только образцовым — даже если этот предмет был полной ерундой. Она докажет, что может структурировать и систематизировать даже самую непредсказуемую и бессмысленную магию в мире.        Гермиона не стояла на месте. Она размеренно расхаживала между рядами плюшевых кресел и пуфов, ее шаги мягко гасил старинный ковер. В руках она вращала прохладный, тяжелый хрустальный шар, который минуту назад светился туманными видениями для впечатлительных четверокурсников. Теперь шар молчал, как затихшее озеро, отражая блики свечей.       — Таким образом, друзья мои, – ее голос, ровный и четкий, резал тишину, приковывая внимание двадцати пар глаз, – этот год для нас – путешествие по карте Непознанного. – Она остановилась у центрального стола, поставив шар на черную бархатную подставку.        Ее взгляд скользнул по лицам учеников смесь любопытства, скепсиса и робкого восторга. Им нравится. Это чувство их доверие, их интерес было неожиданной опорой. Гермиона, вечный отличник, подошла к новой роли с привычной дотошностью: зазубрила учебники до дыр, проанализировала конспекты прошлых лет, составила поминутные планы уроков.       — Мы не будем гадать на кофейной гуще или пугать вас мрачными предсказаниями о ранней кончине, – в ее тоне мелькнула легкая ирония, и несколько учеников неуверенно улыбнулись. — Наша цель – понять язык судьбы. Как читать знаки, зашифрованные в звездах... – Она провела рукой над шаром, и внутри него заклубился серебристый туман, приняв форму спирали галактики. — Как отличить истинное пророчество от игры воображения или... удачной подделки? – Туман сменился на мелькающие, расплывчатые лица. — И самое главное – какую власть дают нам эти знания, и какую ответственность они на нас возлагают?       Волнение, спрятанное глубоко внутри, все еще пульсировало. Она была рыбой, выброшенной на берег в этом мире туманных видений и сомнительных метафор. Ее разум, привыкший к логике заклинаний и точности трансфигурации, с трудом мирился с эзотерикой Прорицаний.       Но ее сила была в другом – в умении с разбегу врываться в неизведанное и схватывать суть на лету. Она структурировала хаос, искала закономерности, превращала мистику в систему. И глядя на заинтересованные лица учеников, она понимала: даже если она не верит в половину написанного в учебнике, она может научить их анализировать, сомневаться и искать смысл.       — В течение года, – Гермиона обвела кабинет уверенным жестом, включая застекленные шкафы с картами Таро и пожелтевшими фолиантами, – Мы разберем ключевые виды предсказаний: от астрологических карт и толкования снов до анализа исторических пророчеств и... критической оценки их влияния на нашу реальность.       Тишина кабинета взорвалась громким, единодушным согласием. И в этот момент, несмотря на аромат чужого жасмина и молчащий шар на столе, Гермиона почувствовала: первый шаг на этом странном, новом пути сделан. Пусть он вел через тернии  сомнений, но она шла по нему не одна. И это придавало сил.       — Ботфорд, отвали!                 Среди притихшего класса, нарушаемого лишь легкими перешептываниями, на которые Гермиона пока не обращала внимания, погруженная в рассказ, резко прозвучал повышенный тон ученицы.        Длинные белокурые волосы взметнулись, а слова явно была адресована парню за соседней партой. Тот сидел развалясь, с видом полного хозяина положения. Гермиона мгновенно узнала надменное лицо. Тот же презрительный взгляд, те же едкие замечания, способные заставить кого угодно либо сгореть от стыда, либо рассмеяться нервным смехом, даже если перед ним преподаватель. Но пока она его игнорировала.        — Профессор Грейнджер! - почти выкрикнула Алиса Райс, ее голос звенел от возмущения. — Ботфорд лезет ко мне! Выгоните его из класса!       Парень, к которому относились эти слова, лишь усмехнулся. Он небрежно поправил галстук. В этом жесте сквозила такая уверенность, будто он заранее знал, что в этом кабинете ему дозволено вести себя подобным образом.       Гермиона резко подняла руку, призывая к порядку нарастающий гул класса.              — Тишина! — ее голос прозвучал так холодно, что воздух, казалось, покрылся инеем. Взглянув на юношу со слизеринским галстуком, она с ужасом представила, сколько проблем он доставит ей в будущем. У него на самом деле было написано на лице: «специалист по срыву уроков».        — Что здесь происходит? — учительница обвела взглядом притихший класс. — Вы мне мешаете вести занятие.       Эти слова прозвучали с такой неестественной, инопланетной четкостью. Будто стоило переступить порог класса, как они врезались в подкорку, становясь часть. Мысль показалась ей настолько ироничной, что от нее вздрогнула вся ее сущность. В этот миг она поняла, что значит быть на месте Северуса Снейпа. Ведь и он не выносил лишнего шума и фамильярности в классе, одним лишь ледяным взглядом обрубая любую попытку нарушения дисциплины. Он тут же осыпал провинившихся язвительными замечаниями об их невежестве, а затем еще долго заставлял их купаться в волнах своего нескрываемого презрения. Единственное отличие заключалось в том, что ее методы были значительно сдержаннее.       Или, может, это просто недостаток опыта? – мелькнула мысль. Со временем, глядишь, и я стану такой же?..       — Он газету мою забрал! — Девочка отчаянно потянулась через парту, но парень лишь выше поднял руку, держа «Пророк» как трофей, и издевательски развернул листы прямо у нее перед носом.       В этот момент в Гермионе что-то резко перемкнуло. Вид его самодовольной ухмылки, этого наглого спокойствия, с которым он занимался откровенным издевательством над одноклассницей. Будто ее, профессора Грейнджер, здесь и вовсе не существовало. Это было слишком.       Возмущение вспыхнуло горячей волной.              Но Гермиона умела себя сдерживать. Вступать в словесную перепалку с этим нахалом она не собиралась. Эмоции - плохой советчик. Вместо этого она резко шагнула в проход между партами. Ее движение было быстрым, целеустремленным, как пуля. Она остановилась прямо перед его партой, заслонив собой Алису, и бесцеремонно выхватила мятый номер «Ежедневного пророка» из его расслабленной руки.       Ученик, который еще секунду назад выглядел воплощением наглой самоуверенности, лишь слегка приподнял брови. Он не сопротивлялся. Напротив, с внезапно появившейся на лице маской показной учтивости он мирно передал газету, едва пальцы Гермионы коснулись бумаги. Как будто просто выполнял просьбу преподавателя, а не отдавал награбленное. Этот мгновенный переход от наглости к фальшивой покорности был почти оскорбителен.        Это был первый за неделю случай, когда кто-то осмелился настолько открыто ругаться на ее уроке, игнорируя само ее присутствие. Наглость неслыханная. Но где-то в глубине души холодной змеей скользнуло воспоминание: а сама-то она разве не хулиганила, отвечая напыщенному Малфою? Мешая вести урок. Сейчас не об этом, резко отрезала она внутренний голос. Фокус - на классе.       — Почему вы считаете допустимым читать «Пророка» на моем уроке? — голос Гермионы был нарочито мягок, но в нем отчетливо звенела сталь раздражения. Направляясь на ученицу. — Для газет есть время вне моего урока.       Алиса Райс, которая уже вся понурилась, будто желая провалиться сквозь парту. Отчитываться перед преподавателями никогда не было ее любимым занятием.       Гермиона чуть приподняла подбородок. Мда, Северус, возможно, в этот момент где-то злорадно ухмыльнулся бы. Мысль была одновременно горькой и... странно удовлетворяющей.       — А вы, мистер Ботфорд, — ее взгляд, холодный и оценивающий, как скальпель, переключился на парня. — Считаете, что мешать мне вести занятие — позволительно? Я прекрасно понимаю, что вы не питаете особой любви к моему предмету...       И как же чертовски она его понимала! Перед глазами на миг мелькнул образ: она, юная и взъерошенная, швыряет хрустальный шар. Теперь, стоя на месте Трелони, ей было мучительно стыдно. Тогда она была ребенком. Сейчас — нет.       — ...однако прошу вас вести себя подобающе на моих занятиях. — Она сделала едва заметную паузу, давая словам осесть. — А я, со своей стороны, постараюсь... заинтересовать вас.­­­ — На ее губах дрогнул едва уловимый намек на иронию. — Чтобы ваш интерес не был исключительно сосредоточен на моих занятиях ,а не на мисс Райс.       Тишина в классе сменилась приглушенным, но нарастающим смешком. Двое детей, еще минуту назад готовые рвать друг другу глотки, теперь стояли посреди класса, покрасневшие до кончиков ушей, мишень для всеобщего веселья. Их конфликт внезапно превратился в публичный фарс под мягким, но неумолимым взглядом профессора Грейнджер.       Гермиона медленно спускалась по ступеням к своему столу, механически поправляя платье профессора. Взгляд ее машинально скользнул по мятому номеру       «Ежедневного Пророка», все еще зажатому в ее руке. И вдруг - будто ледяной иглой в сердце.        УБИЙСТВО ЭНДРЮСА ГАРФИЛДА       Заголовок пылал жирным шрифтом. Но не сама новость о смерти магглорожденного торговца вырвала Гермиону из реальности класса. Ее пронзило другое: маленькая фотография рядом. Плачущая девочка лет десяти, дочь Гарфилда. В тексте мелькнули слова: «...дочь покойного, Дейзи Гарфилд, в эксклюзивном интервью нашему репортеру заявила, что убийство совершил ОН...»       Мир вокруг Гермионы завис. Шум класса, перешептывания, недовольное бурчание Алисы Райс  внезапно отступил, словно отлив. Она ощутила себя на крошечном, безлюдном острове посреди океана шума. Урок, ученики, Ботфорд — все растворилось.        Она замерла на месте, впиваясь взглядом в строки. Голос Райс доносился сквозь вату: «...сама то такая же, отобрала и читает...». Но Гермиона не слышала. Весь ее мир сузился до газетной полосы.       Текст сообщал сухие, ужасающие факты: магглорожденный Эндрюс Гарфилд был уличен в незаконной торговле опасными магическими субстанциями — своего рода наркотиками для волшебников. Тело Гарфилда нашли в его собственном доме. Картина была чудовищной: «...будто акт немотивированного вандализма. Он был зверски убит...»        Слова сливались перед глазами. Убит. И его маленькая дочь... уверена, что убийца - ОН.       Кто он?       Холодная волна прокатилась по спине Гермионы. Запах пыли, чернил и детского страха, казалось, поднялся со страниц газеты. Эта жестокость, эта беспощадность...        — Вы слышали, профессор? Его нашли в доме, поговаривают, притащили... Это не самоубийство! — голос Майка, конопатого парнишки с первых парт, продирался сквозь вату ее сознания.       Ученик явно ловил момент, видя, как профессор застыла над газетой. Его цель была прозрачна: вывести ее на диалог, сорвать урок, поскорее закончить. Особенно когда Гермиона так пристально, болезненно вглядывалась в строки печатной редакции.        Она медленно вынырнула из мрачных вод своих мыслей, как пловец, всплывающий на поверхность. Ее взгляд метнулся по классу, пытаясь поймать контекст, будто ловя неустойчивую частоту радиопередачи. О ком они?       — Чего ты загадками-то говоришь, Майк? — фыркнул его сосед, видя растерянность профессора. — Она ведь не отсюда, откуда ей про Гарфилда и кто его убил знать?        И тут же, осознав, как развязно прозвучало это «она» в присутствии профессора, парень резко опустил голову, пробормотав: — Простите... Профессор... Просто... я подумал, вы не в курсе, о ком речь...        Воздух в классе, еще секунду назад наполненный обычным школьным гулом и запахом жасмина, вдруг застыл. Он стал густым, вязким. Казалось, каждый ученик знал, о ком идет речь в газете, знал историю Эндрюса Гарфилда — местную, наверняка обсуждаемую в Хогсмиде или за семейными ужинами. Все, кроме Гермионы. И это было написано у нее на лице — полное, растерянное непонимание.       Она стояла перед ними не всезнающим профессором, а чужестранкой, отрезанной от этого локального знания, от этой трагедии. Ее обычно острый, схватывающий все на лету ум сейчас беспомощно скользил по поверхности, не цепляясь за суть. Она не понимала, что именно хотят сказать ученики, и эта ее отстраненность висела в классе тяжелым, неловким молчанием. Ее профессорская маска на миг треснула, обнажив человека, оказавшегося не в своей тарелке.        — Да брось, Профессор Грейнджер же не в курсе, — проворчал сосед по парте, обращаясь к Эдварду. — Не все одержимы криминалистикой, как ты.       Майки лишь крякнул, стараясь не дать ссоре разгореться.       Убийство. Гермиона была наслышана о таких вещах достаточно, чтобы не цепляться за каждую газетную статью. Она уже собралась вернуться к конспектам, как до неё донеслась кульминация спора:       — Да его Волан-де-Морт убил! Ну будь ты хоть немного сообразительнее, Эдвард!        Гермиона резко замерла. Казалось, всё её существо обострилось в одно мгновение, настраиваясь на едва уловимые вибрации в голосе Майка. Её поразила даже не чудовищность этого имени, а интонация, с которой оно было произнесено. В ней не было ни тени привычного ужаса. Скорее, некое благоговение, будто он говорил о могущественном божестве.       — Ты сказал Волан-де-Морт?       Имя застопорилось где-то в гортани. Пока ученики не выказывали никакого участия от повторов этого имени. Будто это не было что-то неотвратимое, вселяющее ужас. Оно казалось олицетворением чего-то великого, а не страхом, что расползается от упоминания этого мага.        — Именно он!       — Почему такая уверенность, что его убил Волан-де-Морт? — Гермиона уже вовсю составляла в уме таблицу, пытаясь выстроить хронологию. Если это имя уже на слуху, значит, Реддл начал вершить свои кошмары открыто. Магический мир, едва узнав это кровавое имя, тут же окрасил его в багровые тона легенд и ужаса.       — Потому что Эндрю Гарфилд был завзятым подонком, — отозвался один из учеников, с видом знатока вводя Гермиону в курс дворовых сплетен о «Некто», с кем шепчутся не от страха, а с тёмным, жадным восхищением. — Он руку приложил к стольким тёмным делам, что и не счесть. Но самое интересное… — Майк, когтевранец, намеренно снизил голос до интимного, ядовитого шёпота, будто пытаясь запугать саму учительницу, считывая в ней лишь мягкотелую девчонку. — Он ускользнул от стольких процессов в Визенгамоте — связи, деньги, угрозы… А когда его нашли мёртвым… все сразу подумали на Волан-де-Морт.       Он гордо откинул голову, а Гермиона в это время обсасывала каждое слово, вгрызаясь в суть, отлавливая подтекст.       — То есть, Волан-де-Морт для вас… — внутри у неё что-то оборвалось. Замкнуло. От формулировки, что просилась на язык: «благодетель, избавляющий мир от преступников, обошедших правосудие»?       — Наш собственный «народный мститель», — с едкой усмешкой вступил другой ученик. — Вершит правосудие, пока авроры разбираются со своими бумажками.        — Он единственный, кто видит, насколько порочна система Азкабана! — Майк говорил уже с горячей убежденностью, ликуя, что нашел слабое место профессора и сумел одернуть друга. Гермиона невольно замерла, и её внимание полностью переключилось на слова учеников.       — Пока этих отбросов просто запирают, хотя многие из нас уверены… — Майк театрально поправил галстук, давая паузе набрать силу и ощутить одобрительный гул единомышленников. — …что они не заслуживают права дышать. Убийцы, маньяки…       По классу разразился смех. Они говорили о нем как о спасении, а не о том, кто несет смерть.        Облокотившись на парту, она пытаясь понять и сложить все в голове. Значит, Том Риддл в этом времени уже принял это имя... Но ученики не пугаются его, а напротив – боготворят.       — Он как... мститель в маске, — стала раскладывать по полочкам Райс. — Говорят, он помог многим. Наравне с ним происходят убийства тех, кто лишь отравлял жизнь магического сообщества.       Она говорила с такой легкостью, будто расправы – хоть и над преступниками, вне закона – были чем-то вроде спасения.       — Да-да! Особенно когда один маг перебив кучу магов чуть избежал правосудие! Его долго искали... Поговаривают, это он его нашел.       Гермиона продолжала мысленно складывать тревожный пазл происходящего. Слова её вырвались наружу автоматически, продиктованные всем ее опытом, всей болью увиденных последствий:        — Но разве убийство вне закона... разве это по-вашему правильно?       Она прошла через войну. Она видела, к чему неизбежно приводит насилие. Оно никогда не служит подлинной справедливости. Его нельзя оправдать благими намерениями – оно лишь сеет новые витки разрушения. Насилие порождает насилие, как бесконечная цепная реакция, отравляющая все на своем пути.       И убийство... Убийство во имя "справедливости" — особенно страшная ложь. Оно калечит не только жертву, но и душу самого убийцы, даже если ему кажется, что руки его чисты. Оно оставляет шрамы на мироздании, которые не затягиваются. Осознание того, что это творит он – тот, кто в будущем станет жить, питаясь смертями волшебников, чье имя будет синонимом чистого ужаса, наполняло ее леденящим ужасом. Она знала цену смерти. Знала, как убийство разъедает душу изнутри, даже когда прикрывается самым благородным знаменем.       А когда это зло рядится в одежды "великого блага", "спасения", "народного мщения" , стираются последние границы. Добро и зло смешиваются в ядовитый коктейль священной жестокости. Это не возвышенно. Это путь в бездну, вымощенный иллюзией праведности.       — Убивать без суда и следствия не ведет ни к чему хорошему. — отбила по слову Гермиона, всё ещё надеясь найти в их головах крупицу сомнения.        — А разве нет? — парировал Майк, его голос был полон язвительного снисхождения, будто он втаптывал её в грязь невежества, выставляя глупой ученицей, не понимающей простых основ системы.       Да, эта система не всегда была справедлива. Гермиона знала это лучше кого бы то ни было. Но даже если среди коррупции и гнили находится место для насилия, каков смысл этого «спасения» от Волдеморта, которого они здесь почитают героем? Они не видели, что скрывается за этой личиной «благодетеля». А Гермиона знала. Слишком хорошо. Эти юнцы и представить не могли, насколько хорошо она изучила вкус насилия. Как во имя праведности, так и против неё. Это была гарь на языке после пожара войны, это были шипы, впивающиеся в ладони у могил близких. Это был прогорклый, тошнотворный привкус, как у испорченных орехов.                  — Вы бы разве были рады, если бы убийца вашего близкого дышал полной грудью, даже сидя в тюрьме? — Майк сжал губы, обращаясь к классу, ища поддержки, демонстрируя всю недальновидность и наивность её позиции.       О, мелюзга. Гермиона, как никто другой, знала это чувство. Жгучую, слепящую ярость, требующую возмездия. Но она осталась непоколебима, её не пронимали его детские провокации. Спорить с ребёнком, пытаясь доказать то, что постигается только ценой крови, было ниже её уровня.       — Как бы это ни было тяжело, — каждый слог давался ей с трудом, будто она вытаскивала из себя раскалённые угли, но вида она не подавала. Она мысленно отодвигала тени тех, кто погиб, запечатывая свою боль в глухой склеп. — Оправдывать одно насилие другим ведёт лишь к еще большему насилию. К ещё большему хаосу и убийствам. Никакого иного финала тут нет.        Она отрезала это чётко, холодно, поставив жирную, бескомпромиссную точку. Она не станет доказывать детям, не видевшим ту грязь, из которой она сама едва выбралась, по каким законам шагает настоящая жестокость. Её приговор был окончательным.       Тут по залу прошелся сдержанный гул.       Ученики резко вскочили, вставая в почтительном приветствии зашедшему профессору. Гермиона повернула голову и встретилась с бездонными черными глазами. Холодными и всепоглощающими, как мазут, готовый затянуть смотрящего в свою глубину. Том Риддл вошел в класс с безмятежным величием человека, чье имя стало сладкой усладой для языка детей, не ведающих истинной сущности его творца.        Ну конечно, что может быть хуже монстра с маской добродетель.              — Доброе утро, класс.       Том непринужденно засунул руку в карман, и в этот миг Гермионе с новой силой бросилось в глаза, насколько всегда церемонно он выглядит. Каждое его движение, даже простой вход в класс, вызывал у учеников реакцию, словно перед ними кумир. Сомнений не оставалось: его обожали в этих стенах, а его уроки считались здесь эталоном.       Легким, почти небрежным кивком он отдал ей приветствие. Гермиона ответила автоматическим, вежливым движением головы, в то время как ее сердце бешено стучало в груди, подобно загнанному зверьку, ощущающему дыхание хищника.        — Профессор! — Майк, не унимаясь в своем стремлении сорвать урок (и, кажется, у него это выходило все лучше), тут же перехватил инициативу. — У нас тут завязался... весьма интересный диалог. — Он бросил многозначительный взгляд в сторону Гермионы. — Помнится, на ваших уроках мы говорили о важности понимания глубинных причин и истинных целей, стоящих за поступками, даже кажущимися жестокими. Как те кто должен сидеть в тюрьме, не имеют даже права на это. Они не имеют право жить среди мирных волшебников, тем что отравляют их жизнь. О том, что такое суждение поверхностное — удел незрелых умов?       Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей, его тон стал чуть снисходительным, нацеленным на Гермиону.       — Мисс Грейнджер, кажется, не вполне способна постичь эту сложность. Она упорно цепляется за букву закона, не видя... высшей справедливости, что диктуется самим временем и положением дел. — Майк обвел взглядом одобрительно кивавших одноклассников, а затем почтительно посмотрел на директора. — Тогда как мы с вами, сэр... мы нашли общий язык.       Майк говорил точь-в-точь как на тех уроках, что вёл профессор Риддл, рассуждая о тёмной природе преступлений. Гермионе не нужно было слышать всё целиком — она сразу узнала почерк Тома. Его дар убеждения был поистине опасен; он умел, словно ядовитый червь, точить изнутри умы десятков последователей. Подчинять их волю было для него элементарно. И теперь, глядя на Майка, она видела, как тот пытается навязать всем образ недалёкой прорицательницы, которая кроме эзотерического бреда в своей лженауке ничего не смыслит.       Воздух в классе сгустился, став почти осязаемым. Гермиона нервно перевела ногу за ногу, чувствуя, как на нее давит тяжесть десятков любопытных и скептических взглядов. Казалось, каждый глаз в этой комнате методично ощупывает ее, ищет слабину. Она резко вдохнула, собрав волю в кулак. Нет, она не какая-то там неизвестная учительница, не безропотная мишень для их коллективного высокомерия!                 — Разве вы придерживаетесь иного мнения, профессор Грейнджер?       Том отреагировал мгновенно переводя вопрос на нее, точно кобра на малейшее движение. Он учуял её сомнение. Сладостный момент для любого манипулятора. Его власть зиждилась не на силе, а на умении находить слабые места и давить на них, сокрушая несогласие изощренной игрой в слова.       — То есть, по-вашему, мы должны им сочувствовать?       Вопрос Тома прозвучал как удар ниже пояса. Это была чистой воды провокация, идеально сконструированная уловка. Он намеренно извратил её позицию, вложил в её уста чужую, слабую мысль, чтобы выставить на всеобщее обозрение. Гермиона говорила совсем о другом, но Том был гением перекручивания фактов. Его истинное оружие — не палочка, а отточенное искусство дискредитации.        Но Гермиона знала - она была куда умнее многих здесь присутствующих. Ее взгляд, твердый и вызовом, нашел Тома Реддла, чуть в стороне.       — Я считаю... — ее голос прозвучал чуть выше обычного, с той легкой дрожью, что выдавала внутреннюю бурю, попытку отстоять свои убеждения перед напором. Она чувствовала себя так, будто оправдывалась за саму очевидность. — Я считаю, что убийство, совершенное вне рамок правосудия, вне закона и порядка... это не решение. Это не путь к справедливости. Самосуд, линчевание... — она сделала паузу, подбирая слова, стараясь звучать убедительно перед этой враждебной аудиторией, — ...это всегда спираль насилия. Это замкнутый круг возмездия, который в итоге поглощает и тех, кто его начинает. Ничего хорошего, никакого порядка из этого не выйдет. Только хаос и кровь.        В то время как Гермиона говорила, слегка запинаясь и подчеркивая каждое слово, будто втолковывая азбучные истины упрямым детям. Том Реддл наблюдал. Не с насмешкой, как другие, и не с раздражением. Его темные глаза, были прикованы к ней. Полностью.       Уголок его губ чуть тронуло что-то, отдаленно напоминающее любопытство. Он видел ее попытку удержать позицию, ее очевидный дискомфорт от необходимости защищать столь, казалось бы, очевидные для нее моральные принципы перед теми, кто их отвергал. И именно эта ее стойкость, это упрямое стояние на своем, даже когда голос слегка дрожал, а руки сжимали край стола, это его заинтриговало.        Реддл, сам обладавший даром убеждения, тем самым "искусством, подобным дару", о котором говорил Дамблдор, видел в ее непоколебимости не слабость, а... интересный материал. Он оценивал не столько ее слова, сколько саму ее позицию. Хрупкую, но несгибаемую башню посреди бушующего моря скепсиса.       Том не сразу ответил. Он позволил её словам повиснуть в воздухе, давая тишине подчеркнуть её эмоциональность и контраст со своей собственной, ледяной собранностью. Затем он медленно кивнул, и на его губах тронулась тонкая, почти одобрительная улыбка, в которой не было ни капли тепла.       — Может быть вы и правы..., — его голос был низким, бархатным, гипнотизирующим. Он звучал как признание, что делало его в тысячу раз опаснее. — Вы с потрясающей, я бы даже сказал, трогательной точностью описали всю глубину и всю трагедию этого явления. Спираль насилия, замкнутый круг... Это ужасающе неэффективный, примитивный и, в конечном счете, саморазрушительный путь.                 Он сделал небольшую, театральную паузу, чтобы этот «комплимент» усвоился.       — Но позвольте задать лишь один, сугубо теоретический вопрос, — его позиция была воплощением разумной, спокойной дискуссии. — Вы говорите о законе и порядке. О справедливости. И я, разумеется, с вами солидарен. Это — идеал, к которому должно стремиться любое цивилизованное общество. Но что делать этому самому обществу, этому... закону, который вы так превозносите... — он мягко выделил слово «превозносите», делая его звучание слегка наивным, — ...когда он оказывается бессилен? Когда он парализован бюрократией, коррупцией или просто страхом? Когда он смотрит на чудовище, плюющим на все его параграфы, и... разводит руками?       Как точно ты описал себя...       Он не повышал голос. Напротив, он стал говорить еще тише, еще доверительнее, заставляя всю аудиторию и саму Гермиону ловить каждое слово.       Гермиона разобрала его речь. На молекулы. На атомы. Сколь бы тонкими ни были манипуляции. Надо отдать ему должное — он сумел сбить. Всего на мгновение. Но она выдерживала не шторм. Смерч. Его риторика не могла переубедить. Она видела суть. Он не искал истину. Он пробовал её на вкус. Что-то, достойное внимания.       Она понимала. Должна дать ему это. Не слабость. Достойного оппонента. Разум, что не сломается. Даже если он сейчас в маске мстителя. Даже если его имя сейчас не внушает ужас. Лишь любопытство. Не время для дискуссий.       Что я делаю? — пронеслось в голове. Неужели забыла, с кем говорю?       Внешнее спокойствие не дрогнуло. Тактический ход. Резкая смена цели.       — Мы здесь не для дебатов, мистер Финчер.       Её взгляд, серые зрачки, хранящие заряд скрытой агрессии, приправленной чем-то экзотически-опасным — подобно едкой кислинке под обманчиво-сладкой кожицей тропического плода. Медленно, с почти церемониальной неспешностью, переместился на Майка. Того что затеял этот фарс.       — Как мы уже успели установить, дискуссии подобного рода срывают учебный процесс, — её голос был гладким и холодным, как отполированный лёд. — И, как мне кажется, профессор Реддл, — здесь тон смягчился, аккуратно завёрнутый в безупречную упаковку субординации, без малейшей щели для личной неприязни, — В данный момент вы ему препятствуете. Если вы явились по служебной необходимости, будьте так добры, изложите суть.       Она демонстративно бросила беглый, но весомый взгляд на портфель в его руках. Жест, отточенный до совершенства, ясно давал понять: она в курсе содержания документов, касающихся её педагогической деятельности или контракта. И, что куда важнее, она возможно видела истинный смысл его визита: не доставку бумаг, тактическую наблюдательную операцию. Ему требовалось лицезреть её в естественной среде обитания, изучить методы, реакции. Подвергнуть объект подробному анализу в контролируемых условиях, словно уникальный экземпляр в лабораторном вольере.       Боже, Гермиона, ты совсем рехнулась? — пронеслось в сознании со скоростью света. Рисковать, едва попав в его поле зрения, и сразу вырубать всё под корень лесорубом? Так ты не приблизишься к нему. Так себя только вычисляют и устраняют.       Она сглотнула комок в горле, плотный и неподатливый. Вот идиотка. Но мысль о том, чтобы играть по его правилам, зная всю гнилую начинку его натуры, вызывала у неё физическое отторжение.       Пока она внутренне ругала себя, пытаясь прочистить предательски сжавшееся горло, его ледяная манера внезапно сменилась на нечто… не поддающееся мгновенной расшифровке. В его поведении появилась странная, почти неестественная пластичность. Это было похоже на эвакуацию — стремительный и бесшумный отход на заранее подготовленные позиции.       Том склонился в безупречном, почти старомодном поклоне, протягивая ей папку.       — Приношу свои извинения, мисс Грейнджер. Не секундой не задержу вас, — его голос был лишён всякой язвительности, лишь холодная, отполированная вежливость. И, кивнув классу, он вышел, отдав документы. Чётко. Бесшумно. Не оглядываясь.       Гермиона застыла с документами в руках, ощущая лёгкий вес папки, который не шёл ни в какое сравнение с тяжестью произошедшего.       Том извинился? Перед ней. Не попытался уничтожить, не оклеветал, не выгнал из школы? Это не укладывалось в голове. Каждая клетка её тела ждала подвоха, скрытой ловушки в его внезапной уступчивости.       Но что-то может инстинкт, может опыт подсказывало, что в его извинении не было злобы. Скорее… пересмотр стратегии. Он не был настроен против неё. Скорее, наоборот.       И это осознание ударило её с новой силой, задев потаённую струну — солнечное сплетение её собственной аналитической модели Тома. Та модель, что хранилась в её ментальном виварии, оказалась неполной. И теперь в ней, рядом с чучелом будущего Повелителя Тьмы, зияла пустота, которую предстояло заполнить новой, куда более опасной и сложной версией.