Держись крепче, будет трясти.

      Гермиона, мягко говоря, пребывала в тончайшем шоке. Она вспоминала, что в её времени имя Тома Реддла боялись произносить, здесь же всё было с точностью до наоборот. Его произносили с надеждой, с восхищением. Он представал не тёмным властелином, а неким призрачным мстителем, этаким инструментом прогнившего правосудия, которое само оказалось бессильно.       И казалось, Гермиона не могла понять: пугает её эта мысль или она уже начинает его заново переосмысливать?       Хотя нет.       Она отбросила сомнения. Она попала в это время не случайно — её расчёты в штабе на Гриммо, были точны. Том уже создаёт крестражи. А значит, он уже совершал убийства. И неважно, с какой целью — месть, «очищение» или просто злоба. Пока это лишь разминка перед настоящей, тяжёлой тренировкой, прелюдия к тому кошмару, который она знала. Поэтому она будет настороже. А пока будет наблюдать. Даже если сейчас все величают его имя как спасителя в белом плаще.       Даже тот странный, натянутый разговор в кабинете после её «неуместных» вопросов, казалось, не вызвал в нём открытой неприязни. Он продолжал обсуждать с ней рабочие моменты на собраниях преподавателей, его советы по риторике были безупречно вежливы и профессиональны.       И в этом был жуткий диссонанс. Стоя на собрании и слушая его разумные, спокойные слова, она в то же время ясно помнила, как этот же голос, искажённый холодной яростью, отдавал приказы пытать её близких. Как эти руки, жестикулирующие сейчас с учительской сдержанностью, без колебаний поднимали палочку для убийства. Её пальцы незаметно сжимались в кулаки под столом. Она наблюдала. И ждала.       Девушка засиделась в библиотеке допоздна. Ей требовалось узнать всё об Асценденте, с которым ей довелось столкнуться. Полная тишина и неограниченный доступ к запретной секции, доступной ей как преподавателю, создавали идеальные условия для исследований.       Погрев руки о кружку с чаем, она отпила глоток и углубилась в фолианты. Сведения о старинном артефакте были скудны, словно песчинки. Асцендент был создан задолго до привычного летоисчисления – еще до Рождества Христова. Согласно преданиям, его породила давно канувшая в Лету цивилизация могущественных магов.       Уникальность Асцендента заключалась в его способности к перемещениям во времени. Именно эта сила, опасаясь ее использования во зло, заставила древних мудрецов принять радикальное решение: артефакт был разобран.       Так появился Маховик Времени – устройство, способное перемещать лишь на небольшие расстояния и промежутки. Некто, предположительно маг, сумел выделить детали из Асцендента и создать его. Но сам Асцендент после этого превратился в пустой сосуд, лишенный магии.       Гермиона  машинально прокрутила прядь волос, осмысливая прочитанное и информацию, полученную от Драко.       Картина прояснялась: Малфой украл Асцендент у Волан-де-Морта, зная, насколько опасен этот артефакт. И что он может спасти его семью. Значит, Темный Лорд нашел способ наполнить его магией заново. Когда же Драко принес Асцендент к Альбусу, и тот показал, как соединить его с Маховиком... суть стала ясна.       Маховик был частью Асцендента, изъятой когда-то давно. Соединение означало восстановление артефакта в его изначальной, полной силе. Теперь все встало на свои места. Асцендент – древняя машина времени. Маховик – лишь заимствованная из нее деталь. И теперь, наконец, великий артефакт обрел свою истинную мощь.       Гермиона вышла из библиотеки, окутанная тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц в ее памяти. Странная ностальгия, как призрачный восторг, все еще теплилась в груди, хотя за стойкой сидела незнакомая женщина. Но и с ней Гермиона быстро нашла общий язык, отточенный вежливостью, привычным ритуалом.       Хогвартс в этом временном срезе был точной копией… и одновременно – старинной кинопленкой. Знакомые коридоры, скрипящие ступени, но сам воздух казался чужим. Будто наблюдаешь мир сквозь толстое стекло: вот он, трепетный отсвет былого счастья, тепло незримых других, гуляющих по ее закоулкам, смеющихся в ее Большом зале...        Тепло, которое обжигало невыносимой болью отсутствия.        Она шла, подставив лицо октябрьскому ветру. Его порывы были резкими и влажными, они тянулись за ней по пятам, цепляясь за ноги и настойчиво просачиваясь под подол кожаного костюма. Даже став преподавателем, она не изменила боевому стилю, предпочитая обтягивающую, не стесняющую движений одежду, которая позволяла всегда быть наготове.       И теперь этот ветер был желанной прохладой — ледяной душ для её перегретой души.        Она жаждала этой стужи, этого онемения. Потому что боялась. Боялась тепла. Боялась войти в комнату, увидеть мерцающий камин. Этот портал в прошлое. Одно дуновение теплого воздуха и стена рухнет: нахлынут воспоминания о смехе Рона, о дерзкой ухмылке Гарри, о тепле их плеч рядом в этой самой гостиной... А потом – ледяное дно реальности: она здесь одна. Они – мертвы.        И если она проиграет теперь, в этом финальном акте... их смерти станут вечными. Бессмысленными. Эта мысль сковывала грудь ледяными тисками вины выжившей. Книга в сумке давила на плечо. Трактат по темпоральным разломам и парадоксам нелинейного времени. Знания. Ей нужны были знания, как воздух, как меч.        Девушка спустилась в северное крыло, и что-то резко заставило ее замереть на полпути. Она повернула голову, ловя взглядом знакомую дверь. Тренировочный зал. В такой час он должен быть наглухо заперт, мертв и безмолвен. Но дверь была приоткрыта.       Узкая щель. И из нее – не просто звуки, а настоящий шквал: металлический звон-лязг-звон!, ритмичный, как бой сердца под нагрузкой, перемежаемый глухими, хлоп-хлоп-хлоп! ударами по чему-то упругому.       Эти звуки впились в тишину коридора острыми крючьями.       Уши Гермионы буквально нагрелись от любопытства. Что за безумец колотит снаряды в кромешной тьме за полночь? Гермиона отчаянно попыталась бы подавить это жгучее желание заглянуть, но не смогла. Почти против воли, глаз сам нырнул в щель, цепляясь за узкую полоску освещенного пространства. Обзор был крошечным, но достаточным, чтобы мозг зафиксировал: сверкающий взмах... тень, мелькнувшая с нечеловеческой скоростью...       И тут — БА-БАХ! Оглушительный, как взрыв разорвавшейся бомбы, удар сотряс саму дверь!       Гермиона сжалась инстинктивно, вжав голову в плечи. Каждый мускул ощетинился, напрягся до предела – тело взорвалось адреналином, готовое к прыжку, к бегству, к бою. Сердце колотилось о ребра, как мотылек в клетке.       А потом... ее просто втянуло магией.        Она протиснулась в щель с внезапной наглостью ночного ветра, ломающего ставни. Будто невидимая воронка схватила и швырнула ее за порог, в самую гущу запретного звона и ярости.       И тогда ее взгляд наконец выхватил фигуру в полумраке зала.        — Ааа… Мисс Грейнджер. Это вы.       Голос Тома Реддла прозвучал из полумрака коридора. Низкий, бархатный, нарочито ровный. В нём не дрогнул ни один звук, будто между ними и вправду не было той дикой воронки из магии, того взрыва, что едва не свёл с ума школьные портреты. Словно они случайно столкнулись у полок с запрещёнными книгами, а не стояли по разные стороны только что затихшей бури.       — Прошу прощения, — продолжил он, и в его идеально выверенной интонации сквозила лёгкая, почти академичная вежливость. — Я полагал, это ученики осмелились нарушить комендантский час.        Гермиона впилась ногтями в ладони на сумке, сдавив горло железным обручем воли. Ни тени испуга, ни единой предательской дрожи. Она замерла в начале комнаты, а перед ней — сам Том, как статуя на пьедестале.       Он выглядел… иначе. Не так, как она привыкла видеть его. Безупречную маску холодного совершенства. Строгий костюм сменила простая белая рубашка, заправленная в черные брюки с безукоризненными стрелками. Та же утонченность, от которой «комар не подточит», тот же вид человека, вечно готового к светскому рауту. Но рукава были грубо закатаны до локтей, обнажая напряженные предплечья с проступающими жилами. Грудь быстро, почти прерывисто вздымалась, выдавая недавнюю яростную нагрузку. Капли пота блестели на висках и у линии идеально уложенных волос. Этот диссонанс – ледяное самообладание и физическая усталость вносил в его портрет тревожную, хищную грацию. Он демонстрировал пробоину в своей броне невозмутимости.       И сейчас Гермиона видела его уставшим. Редчайшее зрелище для того, кто возвел контроль и безупречность в абсолют и панически боялся любой слабости, как позора.       Гермиона все еще приходила в себя. Зрелище Тома, воплощения холодного расчета измазанного потом, дышащего как загнанный зверь после грубой физической схватки, выбило почву из-под ног. Она инстинктивно сжала книгу в руках, бессознательно ища в ней опору. Якорь в этом внезапно перевернувшемся мире. Пауза длилась наносекунду, миг космической пустоты в ее сознании.       Для Тома же это молчание было лишь пустым пространством, которое следовало заполнить. Он ловко замаскировал остатки тяжелого дыхания, легкое движение диафрагмы, почти невидимый выдох и его голос вновь обрел гладкость:                 — Смотрю, вам не спится? Раз сон вы променяли на книги? — вопрос прозвучал с показной, почти дружеской легкостью, но где-то в глубине тона змеился едкий намек на ее "странности".       Слова сработали как удар в грудь. Гермиона встряхнулась, мгновенно собравшись. Ответ вырвался сам, острый и осуждающий, резко контрастируя с его доброжелательностью:       — Как и вам, я полагаю – боевые искусства.       Внутри, где-то в самой глубине под ложечкой, звякнуло холодным металлом – звон ненависти и отвращения. Как она смела так отвечать ему? Но было поздно. Ее взгляд скользнул к манекену в углу зала. Тот беспомощно болтался на цепи, как повешенный, его холщовая грудь была изрешечена, искромсана ударами невероятной силы. Жалкая пародия на человека, избитая до полусмерти. Идеальная мишень для того, кто всегда видел в людях лишь расходный материал. Этот образ усилил горечь в ее голосе, придав упреку новый, страшный смысл: "Он всегда тренировались убивать. И неважно, манекен это или живой человек".       Реддл замер на долю секунды. Невидимая трещина пробежала по его безупречному фасаду. Гермиона увидела, как сузились его глаза. Не гневом, а холодным, оценивающим интересом. Она снова вцепилась в книгу, ощущая ее твердый корешок как единственную защиту от внезапной, недетской опасности, исходившей от этого "уставшего" человека.       Том встретил ее ответ недвижимым ликом. Его черты, как высеченные из полярного мрамора, не дрогнули ни единым мускулом. Пауза повисла, густая и звенящая. Затем, с едва уловимым, почти церемонным наклоном головы, он отвел взгляд. Жест был изящным, отстраненным, словно он смахивал незримую пыльцу с воротника, а не отгонял назойливые мысли. Когда он вновь заговорил, голос его стелился по воздуху с обманчивой легкостью, как дым от дорогих духов:       — Вы правы, мисс Грейнджер. — интонация была ровной, почти созерцательной, лишенной всякого веса. — Ночь – царство снов для благоразумных. А мы с вами… — Легчайшая пауза, где висело невысказанное "двое дураков?" или "двое избранных?" — …похоже, единственные души в этих стенах, что предпочли сладкому забвению… оттачивание острия.        Последние слова он произнес с призрачной, почти ласковой интонацией, будто делясь изысканным секретом. В них звенела опасная близость. Он ставил их в один ряд, ее жажду знаний и его яростные упражнения во тьме.       И лишь на миг, когда он назвал их «единственными душами», бодрствующими в спящем замке, в его застывших, как тёмный лёд, глазах мелькнуло нечто – не тепло, нет, ничего человеческого. Скорее, обманчивое подобие тепла, словно отдалённый отблеск огня на ледяной глыбе. Точно обморожение, когда конечности уже онемели до боли, но по телу растекается опасное, дурманящее псевдо-тепло, за которым последует лишь некроз.        Гермиона не успела найти ответ, поймать этот мимолётный проблеск и разобрать его. Его пряди чёрных волос, будто живые, плавно смахнулись с высокого лба, точным и стремительным движением хвоста рептилии. Он поднял голову, и его взгляд снова стал непроницаемо-гладким. Отполированным.       — А я всё гадал, — продолжил он, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти игривая заинтересованность, от которой стало ещё холоднее, — кто же тот, пожирающий книги в библиотеке допоздна.       — Согласна, ночью порой открывается больше энергии, — ответила Гермиона, натягивая маску учтивого интереса.       Каждое слово давило комом в горле. Завязывать беседу было противно. Говорить с ним? Он был не просто последним человеком в списке желаемых собеседников. Он был за гранью этого списка, как чума за стенами города. Чуждым. Враждебным.       Но знание – вот ее оружие, ее ключ. Возможно, именно эта трещина в его ночной рутине, эта демонстрация уязвимости – путь к крестражам. То, ради чего она сюда вернулась, сквозь боль и время. Поэтому она должна. Должна заговорить, завязать нить диалога, пусть даже она обожжет пальцы. Мастером светских речей она не была. В ее настоящем возрасте – том, что украден войной сверстники строили карьеры, заводили семьи, болтали в барах, терялись в кинотеатрах, планировали туры по Европе. Гермиона же провела те годы, оттачивая лезвия: навыки убийства и выживания. Спасая мир. Ценой своей юности, своих "возможных жизней".Теперь же ей предстояло сыграть в самую нелепую игру: подружиться с Томом Реддлом.       Звучало как название дешевого бродвейского театра: "Как я подружилась с будущим Темным Лордом". Абсурд. Ядовитый абсурд. Но игра началась. И это сработало. Том едва заметно дрогнул – легкая судорога пробежала по скуле, заставив желвак резко обозначиться под кожей. Гермиона поймала этот миг, микроскопическую трещину в его фасаде. На ее губах мелькнула невольная улыбка ученого, наблюдающего редкую реакцию: опасный реагент в пробирке при смешении не взорвался, а лишь зашипел, выпустив струйку едкого дыма. Облегчение? Нет. Интерес. Острый, как скальпель.       Реддл ответил движением. Его палочка описала в воздухе плавную, почти театральную дугу – жест кавалера, приглашающего даму войти в салон, а не на арену ночного побоища. Иронично. Изящно. Совершенно неестественно для этого места и их сути. Он спустился по ступеням трибуны, неспешно, словно сходя с трона, и опустился присаживаясь на первую скамью.       Физически он был теперь ниже, но энергетически – все так же парил над ней. Голова его была чуть запрокинута, взгляд скользил сверху вниз – король, снизошедший до аудиенции. Гермиона, оставаясь стоять, ощутила этот дисбаланс. И вдруг мысль молнией ударила сравнением: Драко Малфой. Тот тоже носил аристократизм как вторую кожу – выправку, вбитую с пеленок отцовским тщеславием. Но война... война сожгла ту напыщенность дотла. Оставшийся Драко был жестким, усталым, иногда циничным, но настоящим. Его осанка порой сгибалась под грузом памяти, а в глазах читалась усталость плоти, а не вечное напряжение маски.       Реддл же... Даже сейчас, с мокрыми от пота висками, с едва дрогнувшей рукой, он сидел с выправкой статуи. Каждая складка на его рубашке казалась отутюженной волей, каждый жест отрепетированным до автоматизма. Он воплощал аристократизм не по крови, а по фанатичному выбору. Как изгой, вызубривший правила чужого клуба, чтобы потом сжечь его изнутри. Его усталость была роскошным плащом, небрежно наброшенным на плечи, а не пробивающейся насквозь немощью. Он играл роль лорда в декорациях, которых никогда не видел, с убедительностью, рожденной ненавистью к настоящим лордам. И эта игра была страшнее любой искренней спеси.       Гермиона сделала шаг вперед.        — Вы уже исследовали весь замок? — спросил Реддл, его голос струился, как чернильная вода. — Позволю себе предупредить: Хогвартс порой требует особой осторожности. — фраза прозвучала с оттенком, почти отеческой заботы. Но для Гермионы она была искусственной, как позолота на дешевом перстне.        Осторожности? Она знала этот замок до последнего шепота его камней, до каждой тени в его забытых углах. Он был для нее школой – ареной выживания, живым организмом. Как древний Кракен в бездне: величественный, манящий тайнами, но способный сомкнуть щупальца-коридоры вокруг неосторожного путника и поглотить без следа, даже не содрогнувшись.        Она позволила краешку губ дрогнуть в подобии благодарной улыбки.       — Благодарю за предостережение, мистер Реддл, — её голос струился ровно, вежливо, отшлифован до зеркального блеска, за которым не было ничего. — Мисс Лестрейндж провела мне более чем достойную экскурсию.        Селеста. Гермиона уже успела найти с ней общий язык, хоть и держала на почтительной дистанции. Подруги в этом времени ей были не нужны — она не собиралась задерживаться здесь надолго. Но слушать с наигранным, притворным интересом россказни Селесты о потайных ходах и легендарном василиске, что якобы дремлет в недрах замка, было занятием... своеобразным.       — И каково ваше впечатление? — Том плавно поднял руку, оперся локтем о колено, будто он протягивал невидимую нить этого разговора, испытывая её на прочность. Гермиона же в ответ собирала по крупицам свою любезность, возводя идеальную стену обычного светского диалога между коллегами. — Не пожалели, что всё же выбрали наше скромное заведение для приложения своих сил?        Уголки её губ легко, почти изящно, потянулись вверх в слабой, дежурной улыбке.       Кто бы мог подумать, — ядовито смеялось у неё внутри, в то время как внешне она была воплощением учтивости, — Гермиона Грейнджер улыбается во все тридцать два зуба, отвечая любезностями на любезности будущего Повелителя Тьмы.        — Нет, не пожалела ни секунды. Школа встретила меня... удивительно радушно. — Голос её звучал ровно, выверенно, будто она зачитывала заученный доклад. Каждое слово было тщательно взвешено и лишено какого-либо намёка на истинные чувства. — Главное, я вижу искренний отклик от учеников.       Она не солгала. Ученики и впрямь приняли её с распростёртыми объятиями, и этот контраст с её собственным временем иногда вызывал горькую усмешку. В отличие от того, как боялись и обходили стороной Малфоя, — пронеслось в голове. Здесь же её лекции по предсказаниям, сменившие сумбурные и пугающие видения Трелони на чёткую систему фактов и логики, вызывали неподдельный интерес. Возможно, сказывалась разница в возрасте и манере подачи, где Сивилла Трелони вещала с надрывом пророчицы, Гермиона Грейнджер представала собранной, уверенной и невероятно компетентной. Она не вещала с кафедры. Она вела диалог, и это завораживало.        — Рад это слышать, — отозвался он.       Между ними повисла пауза. Не просто отсутствие звука, а тяжёлое, плотное молчание, похожее на онемевшую конечность после укола новокаина — будто сама тишина замертвела, потеряла всякую чувствительность. Став чужеродным, неподвластным телу куском плоти, где уже не стучит кровь, а лишь пульсирует призрачное, леденящее эхо несказанного.       Или, возможно, Гермиона сама наделяла эту паузу скрытым смыслом, умножая каждое его слово на два? Хотя он всего лишь вёл беседу — без угроз, без подтекста. Ведь здесь, в этой комнате, под мерные покачивания маятника старых часов, Том не был тираном и психопатом. Здесь он был всего лишь преподавателем Защиты от Тёмных искусств. И сейчас Гермиона должна была принять этот факт, спрятав клыки. Что она и сделала.       — Тренируетесь? — вопрос сорвался с её губ неловко, повиснув в воздухе, словно на расшатанной прищепке. Она не знала, что сказать, и выпалила первое, что пришло в голову, лишь бы заполнить тишину. — Слышала от учеников, они очень ценят ваши занятия... — Она не солгала. Ученики и вправду тепло отзывались о его методах.       Том привстал, и в его движении не было ни тени тёмного намёка — лишь лёгкая, почти дружеская вовлечённость. Его взгляд поймал её, будто пытаясь прочитать её смущение и разрядить его.       — Считаю, дисциплина и физическая нагрузка помогают ясности ума. Успокаивают. Как, полагаю, и книги — для вас.       — Это точно, мистер Реддл.       — Когда мы вдвоем — томившаяся пауза, где слово "вдвоем" прозвучало от собеседника как изысканный комплимент, — можно просто... Том.        Он произнес свое имя небрежно, будто бросал монетку нищему, но взгляд его был острым, как скальпель, вонзающийся в ее реакцию. Это был не жест близости – это был акт присвоения. Он даровал ей привилегию называть священное имя – имя, которое для него уже давно стало титулом, знаком избранности. — Не к чему эти формальности.       Фраза прозвучала как приговор устаревшему правилу, которое лишь он имел право отменить. Но в этом будто была чудовищная, нарциссическая геометрия власти. Гермиона приняла "дар". Не поклоном, а резким движением плеча, будто выхватывая скрытый клинок:       — Хорошо, Том.        Пространство между ними сжалось. Величественные колонны зала, столетиями хранившие молчание камня, теперь казались немыми свидетелями присяги. Будто фигуры на гигантской шахматной доске внезапно сдвинулись где пешка и король переступили на новую клетку, где правила были туманны, а ставки смертельны.        — Почему именно Защита от Темных искусств? — спросила она, бросая слова как лом в мерзлую землю.              Она знала – копать здесь бесполезно. Под тонким слоем вежливости лежала вечная мерзлота его души, твердая, как адамантий. Но ей нужно было пытаться. Биться лбом об этот лед, даже если треснет череп. Узнать его.        Мысль была абсурдна, как клоун, пляшущий на похоронах. Но где клоун – там и вход за кулисы. Может, играя в дружбу, она выманит шепот о крестраже? Чем черт не шутит...       — Вас так привлекает Темная магия? — уточнила она, и тут же – осечка. Язык, предательски споткнувшись о новую "близость", выдохнул: "тебя". Слово повисло в воздухе, грубым и неприлично теплым. Она буквально ощутила, как язык немеет, съеживаясь во рту, будто опаленный пламенем стыда. Губы сжались в ниточку. Исправление вырвалось шепотом, слишком быстрым, слишком вымученным:             — тебя ...              Реддл не шелохнулся. Лишь уголок его рта дрогнул – не улыбкой, а едва заметным подергиванием, будто паук почуял вибрацию запутавшейся мухи. Его взгляд, тяжелый и аналитический, скользнул по ее сжатым губам, по рукам, вцепившимся в книгу. В этом микроскопическом провале, в этом "тебя", он увидел не фамильярность, а трещину в ее броне контроля. Уязвимость. И это было интереснее любого ответа про Темные искусства.       — Тёмная магия… — она запнулась, и губы её на миг сложились в тонкую, недовольную складку, будто язык наткнулся на горький привкус непроизвольной ошибки. Но тут же выпрямила спину, поправив себя с холодной, почти академичной точностью: — То есть… Защита от тёмных искусств. Весьма сложная магическая дисциплина. Она требует не только технического мастерства, но и… исключительной силы воли. Не каждому дано проникнуть в её механизмы, не поддавшись соблазну самой силы, которую изучаешь.       Сейчас он не выльет ей в уши всю грязную правду – нет. Но позволит касаться краешка своей "чуткой души", как дразнят зверя кусочком мяса. Не для того, чтобы показать истинное лицо – то, что скрыто за маской безупречного рационалиста и ледяной бесчеловечности. А чтобы притянуть. Словно магнит, работающий на темной стороне Луны. Перетащить к себе, в свою мрачную вселенную, где все подчинено воле сильнейшего. Так поступают все пауки его породы: окутывают жертву шелком красивых слов, прежде чем вонзить хелицеры.       — Я заинтересовался защитой от темной магии гораздо раньше, чем она стала моей преподавательской... обязанностью, — начал он, голос обволакивающий, словно дым от древних благовоний. — Защита от Тьмы... Изучение забытых артефактов... — Он прикоснулся к подбородку, жест небрежной рефлексии, будто перебирая драгоценные камни в памяти. — Это всегда было моей... стихией. Гермиона. — Его глаза зажглись холодным внутренним светом, как фонари в гробнице фараона. —Скорее из-за уникальности, что таилась в них. В этих артефактах, в этих запретных свитках. В их несокрушимой мощи, выкованной веками и жертвами. В знании, столь глубоком и опасном, что оно могло перевернуть сами основы мироздания. Она стала ключам. Ключам к пониманию истинной природы магии – дикой, необузданной. Ключём к силе, которая не просит – она берет. Именно это меня притягивало. Не разрушение ради разрушения... — он сделал легкое движение рукой, отмахиваясь от вульгарного клише, — ...а возможность. Возможность переплавить саму ткань бытия по своей воле. Возможность стать не просто магом, а... архитектором новой эры. Древние артефакты были не реликвиями – они были чертежами. Чертежами могущества, которое другие боялись даже вообразить.       Он замолчал, дав словам осесть, как яду на дне бокала. Его улыбка была тонкой, как лезвие бритвы. — Понимание требует смелости, Гермиона. Смелости смотреть в бездну и видеть в ней не хаос... а бесконечный потенциал. Смелости взять то, что по праву принадлежит сильнейшему. Вот что притягивает.       Его губы обвили ее имя, как холодные щупальца. Звук был липким, нежеланным прикосновением. Ей физически захотелось стереть его с кожи, выскоблить до крови.       — Это весьма зыбкая грань, — парировала она, тщательно подбирая слова, будто облачаясь в невидимый защитный костюм, слой за слоем. Каждый слог был щитом. — Познание тёмной магии. Многие выдающиеся волшебники не смогли удержать её силу в своих руках. Это приводило к последствиям… куда плачевнее, чем любое заклинание, наложенное врагом.                  Её серебристый взгляд не отрывался от него, аналитичный и холодный, пока не зацепился за едва уловимое движение — он провёл языком по нижней губе. Почти невидимый жест, но отточенный, ощутимый. Словно пробовал на вкус её слова, вспоминая каждое её высказывание на уроке. Гермиона знала истинную цену тёмной магии. Слишком хорошо. А его попытки оправдать её «научным интересом» — та же логика, что оправдывала убийство во имя справедливости — были всего лишь затравкой, первой ступенью к немыслимой жестокости. Она не купится. И его не переубедит. Сойти со своей тропы она не позволит.        Хотя внутри что-то предательски шептало: «Если хочешь приблизиться — играй по его правилам. По правилам, которые он пишет». От этой мысли внутренности сжимались в ледяной ком.       — Тёмная магия может быть куда разрушительнее самой страшной болезни, — убеждала она, и перед её внутренним взором всплыло лицо — не лицо, а рептилоидная маска, мутировавшая плоть, искажённая тёмной магией до неузнаваемости. А напротив, под мягким светом ламп, сидел красивый юноша, небрежно поправлявший идеальный локон.        — Не могу не согласиться, — его голос был бархатным, каждый слог выверен и отполирован, как галька на дне самого коварного ручья. Он давал ей услышать именно то, что, как он чувствовал, она хотела бы от него услышать. Будто уже считывал её настороженность и играл на опережение. — Тёмная магия — опаснейшее из увлечений. Именно поэтому Защита от тёмных искусств и привлекла меня как наука. Она даёт тот самый баланс. Позволяет изучать оба направления… дозированно, с надлежащим контролем. Познавать тьму, чтобы лучше служить свету. Разве не в этом высшая цель защиты?       Он откинулся назад, наблюдая, как его слова, как черные корни, пытаются прорасти в трещины ее убеждений. В его взгляде не было триумфа – лишь холодное удовлетворение хирурга, сделавшего первый точный надрез. Он не убеждал – он заражал.       Господи. Вот о чём говорил Дамблдор.       Том не просто умел увлечь. Он владел искусством вплетения невидимых нитей в самую ткань разговора. Это был не дар, а выкованный уникальным образом талант, отточенный до бритвенной остроты. Гермиона чувствовала, как он давит на неё, находит слабые места, но давление это было подобно прикосновению шёлка. Обволакивающим, почти неощутимым. Не спор, не дискуссия, ведущая к конфронтации, а именно беседа, плавное течение, под которым скрывалось нечто пугающее. Искусство набросить удавку так, чтобы жертва сама подставила шею, даже не почувствовав петли.       — Есть ли в вашей школе… знания о тёмной магии? — Том резко сменил направление атаки, заметив её мимолётную скованность. Но она не давала собой манипулировать напрямую, и эта внутренняя сталь, видимо, лишь подогревала его интерес. — О магических школах России известно мало, как и об уникальности их учебных программ. Когда я принимал вас, мне было крайне любопытно, что входит в перечень обязательных дисциплин.       Его тон сместился, стал нарочито снисходительным. Он будто поднимался по невидимым ступеням, выводя их на арену, где ещё витал запах озона от его недавней тренировки. Он играл в учёного, поглощённого чистым знанием.       — Там преподают предметы по Защите от тёмных искусств? Или… изучение самих тёмных искусств? — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Я наслышан, что ваш подход к тёмной магии фундаментально иной. Более… системный. Якобы вы рассматриваете её не как зло, а как деструктивную природную энергию, требующую не подавления, а точного понимания механизмов её взаимодействия с сознанием волшебника. Своего рода онтология тьмы.       Он смотрел на неё с видом человека, жаждущего всего лишь расширить кругозор, но в глубине его глаз мерцал холодный, ненасытный голод. Его интерес был далёк от простого любопытства коллеги. Это был интерес хищника, учуявшего редкую, ценную добычу, обладающую секретом, который он жаждал присвоить.                 — Программа была… чрезвычайно интенсивной, — начала Гермиона, намеренно замедляя речь, будто перебирая в памяти сложные, но дорогие сердцу воспоминания. Её пальцы нервно поправили ремень сумки, совершая мелкий, обманчиво-нерешительный жест. Она позволяла ему видеть эту «внутреннюю борьбу» — делиться ли сокровенным знанием. Внутри же её ум лихорадочно выстраивал убедительную легенду, сплетая её из обрывков реальных воспоминаний о суровых, молчаливых волшебниках с России, с которыми ей довелось пересекаться в те горькие годы войны.        Гермиона на самом деле мало что знала о русской школе магии, но её ложь должна была звучать безупречно. К счастью, раз уж почти никто в Хогвартсе не был знаком с учебной программой Колдотворца, сочинять можно было практически что угодно.       Во время войны, когда Волдеморт раскидывал свою тень далеко за пределы Британии, под его гнёт попала и Россия. У неё была возможность общаться с русскими волшебниками, которые прибывали в Англию для оказания посильной помощи. В те короткие передышки между боями, в скудные минуты затишья, они иногда пересекались. Она что-то слышала, улавливала обрывки разговоров. Даже помнила, как однажды, когда Гарри ещё был в себе, они на кухне распивали с ними водку и смеялись над какими-то историями. Кто-то из них рассказывал об удивительном городе — Санкт-Петербурге, который Гермиона когда-то, в другой жизни, мечтала посетить наравне с другими старинными европейскими городами.       Но то было так давно, что сама мысль о путешествиях казалась теперь призрачной и нереальной, забытой на самом дне памяти.       — Она была сосредоточена не на элитарности, а на тотальной доступности, — голос её приобрёл оттенок почти фанатичного уважения к той системе, которую она сейчас придумывала. — Знание там не было привилегией избранных. Оно было обязанностью каждого. Дисциплина, точность, полное подчинение личных амбиций общей цели совершенствования магической науки. Как и всё в той стране.       Она сделала паузу, встречая его взгляд, в котором читался неподдельный, хищный интерес.       — Защита от тёмных искусств там — это не просто предмет. Это основа основ. Целая философия, построенная на принципе «предупреждён — значит вооружён». Мы изучали тёмные искусства с холодной, клинической точностью патологоанатома, вскрывающего труп. Без осуждения, но и без всякого романтического трепета. Только чистая механика: распознать, классифицировать, нейтрализовать. Максимально эффективно и без лишних движений.       Она видела, как его глаза сузились, улавливая каждое слово. Её собственная ложь начинала звучать настолько правдоподобно, что она почти сама начала в неё верить.       — А боевая магия… — Гермиона позволила себе короткий, почти ностальгический вздох, вспоминая настоящих русских волшебников. Жёстких, как сибирская сталь, с их магией, лишённой всякого намёка на изящество, но смертоносно эффективной. — Она другая. Грубая. Прагматичная. Никаких театральных взмахов, никакой лишней эстетики. Только концентрация, воля и мгновенное, сокрушительное воздействие. Их техники направлены не на то, чтобы ослепить или оглушить, а на то, чтобы гарантированно вывести противника из строя. Навсегда. Это магия солдата, а не дуэлянта. И в этом её ужасающая прогрессивность. Она не уступает британской. Она… иная. Игнорирует традиции, чтобы добиться результата самым прямым путём.       Она замолчала, давая ему переварить эту информацию, этот образ могучей, пугающей и невероятно притягательной для него системы силы. Она играла на его самом главном слабости — на ненасытной жажде власти, облечённой в форму безупречного, абсолютного знания.       — Вот и отлично, я хочу взглянуть, — слово Тома прозвучало, как хлопок бича, отсекая путь к отступлению.       Он уже двинулся к центру арены. Широким, властным шагом, рассекающим пространство, не оставляя ни пяди для возражений. Каждое его движение было выверенным вызовом.       — Хочу посмотреть, чему всё-таки учат в вашей загадочной России. Ну же, Гермиона. — Его голос струился низко, сладко, как сироп, под которым угадывался вкус цианида. — Я требую доказательств.       В его тоне не было грубости — лишь гипнотизирующая, затягивающая нажимная вежливость. Он бросал вызов лгунье, и от его слов по её спине побежали мириады ледяных мурашек. Но пока действительно хотел посмотреть магию Гермионы. Поднявшись на арену и очертив в воздухе невидимую, но ощутимую грань поля боя, он не выказывал и тени страха. Напротив, он расслабленно владел ситуацией, давая понять, что ему искренне — до жути — интересен её подход.       — Мне теперь до дрожи любопытно, — парень продолжил, и в его глазах мелькнуло что-то хищное, почти голодное, — О какой именно технике магии говорят в тех суровых заведениях. — Он сделал паузу, будто оценивая её реакцию. — Может, ты привнесёшь в мою программу что-то… новое? Острое.       Он завлекал её? Дразнил? Хотел, чтобы она раскрылась, показала когти, будто не веря, что перед ним стоит всего лишь учительница предсказаний. Его улыбка была слишком идеальной, чтобы быть искренней.       — Прошу, — он слегка склонил голову, галантно освобождая путь по ступеням, но в этом жесте сквозила не просьба, а ожидание беспрекословного согласия. — Не лишай меня новых знаний. Россия — край суровый. Мне всегда было интересно, как сражаются ваши маги.       Он не требовал, не давил явно. Он предлагал — с опасной улыбкой, за которой читалось: «Или же я привнесу что-то тебе… из моего же арсенала».       Гермиона тихо хмыкнула, опустив глаза. Жест казался смущённым, но на её губах играла не смущённая улыбка, а тень горькой, почти язвительной усмешки. Привнесёшь? Мне? Это был не страх перед ним. Это был страх перед абсурдом всей этой ситуации. Перед этим извращённым карнавалом, где они обменивались любезностями на краю пропасти, которую она видела, а он уже копал.       Сама суть ее тревоги была бы смешна, если бы не была так опасна: она солдат, прошедший ад войны, носитель шрамов, невидимых глазу, стояла в стенах, будучи учителем.       Гермиона прекрасно понимала, чего он добивался. Эта щемящая жажда познать запретное, разгадать чужой секрет — ей самой было знакомо это чувство. Она испытала нечто похожее, когда впервые столкнулась с русскими магами, их суровой, неукротимой магией. Увидеть их в бою довелось немного, но даже те редкие мгновения сложились в цельную, пугающую картину невероятной силы.       Но в отличие от многих, Гермиона Грейнджер привыкла думать не на два, а на десять шагов вперёд. Её аппетит к знаниям давно перерос рамки, предложенные Министерством и даже Хогвартсом. Она шла дальше, выше, глубже. Пока Том пожирал тёмные искусства, она изучала то, что было мощнее, фундаментальнее и опаснее.       После войны, когда Кингсли привез ей уцелевшие трактаты из разгромленных архивов — то, что удалось спасти от Пожирателей, методично уничтожавших всё на своём пути. Она погрузилась в них с привычной одержимостью. Эти фолианты, пропахшие дымом и древностью, открыли ей магию, построенную на иных принципах: не на изяществе и традиции, а на грубой силе воли, на прямолинейной, почти математической эффективности. Она не могла владеть ею в совершенстве — это требовало жизни, прожитой в тех суровых условиях. Но принципы, саму её философию, она постигла. И восхищалась ею не меньше, чем магией родной Британии.       Её сила всегда была в этом — брать то, что казалось неподъёмным. И ломать его об колено. Даже если дверь была наглухо заварена, она находила способ выбить её с одного удара. Не изящным Алохомора, а напором чистой, неукротимой воли.       И сейчас, глядя на его сладкую, отравленную улыбку, она чувствовала не страх, а холодную уверенность. Он играл в кошки-мышки, не подозревая, что мышь давно изучила повадки кота и уже наступила ему на хвост.        — Ну раз настаиваешь.           Но раз он сам настаивает...        Мысль пронеслась холодной искрой. Возможно, это шанс. Сблизиться. Проникнуть глубже в его доверие. Увидеть что-то – привычку, талисман, слабость – что приведет к крестражам. Риск? Колоссальный. Но без риска нет победы. Крестраж – вот истинная цель. Это перевешивало все.        Она подняла голову. Взгляд, еще секунду назад притворно-робкий, стал ясным и твердым. Тень улыбки исчезла. На лице – только холодная решимость стратега, принимающего вызов. Она неспешно вынула свою палочку откладывая сумки и книги. Движение было плавным, отработанным, лишенным суеты. Не ученицы, готовящейся к уроку. Воительницы, выводящей клинок из ножен.       Она заняла боевую стойку. Готовая. Игра в кошки-мышки входила в новую, смертельно опасную фазу. Фигура была выведена. Ход сделан.                 Теперь – битва.       И вот они замерли друг напротив друга в самом сердце арены — два одиноких острова в зыбком, напряжённом море тишины.       Первый ход был за ним. Том совершил манерный, почти театральный поклон — отточенный жест из учебников по дуэльному этикету. Его движения были плавными, неестественно безупречными, как у змеи, принимающей угрожающую позу.       Гермиона ответила тем же, её поклон был короче, резче, без его слащавой театральности. В нём читалась собранность, а не церемония.        Они развернулись. И тогда он коснулся её.       И на мгновение, когда их спины выпрямились. Они оказались опасно близко — так, что тонкая ткань его хлопка едва не коснулась прядей её волос. Менее пары сантиметров разделяло его спину и её лопатки. В этом миге сближения не было ничего случайного, лишь выверенная провокация, безмолвная демонстрация того, как легко можно нарушить любую дистанцию. Он дышал ровно, но она уловила исходящий от него холодок, будто от раскрытой гробницы.       Затем, синхронно, будто управляемые одной пружиной, они отступили на положенные для поединка шаги. Расстояние между ними снова стало формальным, безопасным. Но впечатление от той мимолётной близости висело в воздухе . Тяжёлое, липкое, как предчувствие первой крови. Дуэль началась. Ещё до первого заклинания.        — Только обезоружить. — Его голос разрезал накаленную тишину, ровный, как лезвие гильотины. — Начнем с этого. — И прежде чем она успела вдохнуть, его кисть совершила короткий, отточенный взмах – не атака, а демонстрация идеальной формы. Палочка описала в воздухе холодную дугу.        Гермиона ощутила, как кожа на спине сжалась. Не от страха. От предвкушения. От знакомого, омерзительного ощущения его "начала". Как первый аккорд фальшивой симфонии. Эта "тренировка" с Реддлом... Она была хуже, чем нудный фильм. Она была как просмотр пропагандистского ролика о величии тирана, где каждый кадр – ложь, каждый сюжетный поворот – идиотизм, а главный герой – напыщенный паяц, не ведающий, что зритель видит его жалкую натуру. Абсурд. Потому что после этого "сеанса" предстояло отчитаться. Не о сюжете – о слабых местах "актера". О том, куда смотрели его глаза в момент взмаха, как дрогнула его бровь при ее парировании, что спрятано в кармане его брюк.        Каждая секунда этой пытки была разведкой. Каждая дурацкая формальная атака – шагом к крестражам.       Она вдохнула. Глубоко. И приняла боевую стойку по-настоящему. Ее палочка встретила его демонстрационный взмах безупречным, зеркальным движением.       — Как пожелаешь, Том, — ее голос был холоден и точен, как прицел снайпера.       Она замерла на лезвии выбора.       Играть в полную силу? Обнажить сталь, закаленную в горниле войны, и ринуться в бой? Или... подыграть? Притвориться податливой ученицей, польстив его нарциссизму, позволив ему насладиться иллюзией превосходства? Мысль метнулась, как искра между полюсами. Не успела принять решение – судьба выбрала за нее.       Только сгусток намерения мелькнул в его глазах – черных, бездонных, лишенных предупреждения. Его рука взметнулась. Не взмах удар хлыста. Не заклинание чистая скорость, сжатая в долю мгновения.       — Экспеллиармус! — его атака слишком быстрая, слишком точная.       Под оглушительные хлопки появляющихся из ниоткуда заклинаний она едва успевала отбиваться. Его атаки обрушивались на нее не просто сильными, а сокрушительными ударами, каждый из которых Гермиона ощущала всем телом. Даже сквозь слабейший из щитов отдача выжигала ладонь и звенела в костях.        Том не махал палочкой, как это делали другие. Его кисть двигалась с изящной, почти ленивой точностью, без малейшего видимого усилия, будто он лишь дирижировал тихим адом, который обрушивал на нее.        Было ясно – и глупо было ожидать иного, – что даже сейчас, в этом времени, он не ровня ей в силе. Он был сильнее. На порядок. Но это не имело значения. Потому что где-то в глубине, за щитом и сжатыми зубами, девушка оставалась непоколебимой. В ней был тот самый стержень, который не гнулся. Который скорее готов был сломаться с треском, чем согнуться под чужой волей.       Воздух не завизжал, не вспыхнул – он лопнул. Гермиона ощутила не силу удара, а вакуум. Жестокий, внезапный. Ее палочка вырвалась из пальцев не с треском, а с глухим, унизительным хлопком, будто лопнул мыльный пузырь.        Она стояла обезоруженной.       Реддл не улыбнулся. Не злорадствовал. Он просто смотрел.       — Что у тебя было по подобному предмету? — спросил он, голос ровный, но каждый звук – ледяная игла. — У вас там... проводились дуэли?       Ударение на "там" прозвучало как плевок на карту ее вымышленной родины. Гермиона не вздрогнула. Не опустила глаз. Вместо паники или стыда – лишь ледяное спокойствие. Она разжала кулак, который не успел сжаться для защиты.       — Только не заставляй меня предположить, что твое мастерство в магии не столь совершенно, как мне кажется, – голос Тома прозвучал мягко, но в нем вилась стальная нить иронии.        Он слегка свел идеально очерченные брови, и в этом жесте не было прямого издевательства. Скорее это было выражение аналитического недоумения того, кто сталкивается с нелогичной загадкой. Он не верил, что ему действительно удалось обезоружить её так просто. Или, быть может, его пронзительный взгляд, привыкший выискивать малейшие слабости, уловил ту самую микроскопическую заминку. Едва заметную трещину в ее уверенности?        Ибо Гермиона Грейнджер не позволила бы себе смутиться, стоя перед ним. Даже под пристальным взглядом этих темных глаз. Даже когда его гипнотическая, безупречная внешность, казалось, была создана, чтобы смущать и сводить с ума. Она встретила его взгляд с вызовом, пряча смятение за непроницаемой маской собранности, заставляя его гадать: то ли он видит истину, то ли лишь то, что она хочет ему показать.       Хорошо, будем играть во всю силу.       Рука ее поднялась – не спеша, с почти царственным достоинством. Пальцы щелкнули в пустоте – тихо, точно. И палочка – ее верная "Виноградная лоза" – взмыла с пола прямо в раскрытую ладонь.         Без жеста. Без шепота. Без единого видимого усилия. Чистая воля. Абсолютный, немыслимый контроль.       Том Реддл замер.       Не просто опешил – остолбенел.        На долю секунды его безупречный фасад дал трещину. В черных глазах вспыхнуло нечто, чего Гермиона не видела прежде: чистое, нефильтрованное изумление. Как у механика эпохи паровых машин, перед которым вдруг взлетел реактивный истребитель. Он понимал принцип – левитация, Акцио. Но так? Беззвучно? Мгновенно? С такой... нечеловеческой точностью и властью над предметом? Это было за гранью искусства. Это было за гранью его понимания. Как артефакт из грядущего века, брошенный к его ногам временным вихрем.       Само ее существование вдруг показалось ему не просто странным – невозможным. Он видел ее силу секунду назад – или ее отсутствие? Или это была новая, неизвестная грань? В его взгляде мелькнул не страх, а жадный, почти болезненный интерес алхимика, нашедшего философский камень.       Но это...Это ставило под сомнение саму систему координат, в которой он привык измерять силу. Гермиона поймала палочку. Легко. Будто подбирала уроненное перо. Ее глаза встретили его потрясенный взгляд – спокойные, глубокие, как лесное озеро.       Ни тени триумфа. Ни вызова.       Лишь бездонная, нечитаемая тишина.       Внутри же бушевал ураган: Это лишь тень того, что я могу. И это – лишь начало твоего конца.       — Никогда не видел подобного прежде, — его голос был низким, как гул подземной реки, но в глазах горел холодный, аналитический огонь. — Невербальная магия? Или нечто... глубже?       — Да, — Гермиона не дрогнула, встречая его взгляд. — Мое изобретение. Палочка вернется. Всегда. И отбить ее не выйдет. Меня не обезоружат. Куда бы она ни улетела. — Фраза упала между ними, как вызов, брошенный к его ногам. Не просто слова – заявление о неприступности.       Он смотрел на нее. В этом было что-то... знакомо-чуждое. Том сам был тем уникальным алмазом, сверкающим на фоне угольной пыли посредственности. Его ум, его изобретения, они возвышали его над миром. Но она... она была как трещина в зеркале его исключительности. Слабым, но отражением. Искаженным. Тревожным. Он хотел копаться в информации о ней, как археолог в руинах, но не мог решить: раздражает ли ее существование... или завораживает?       — Тогда, — его голос стал шелковистым, опасным, — может, покажешь реальную свою силу?— Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — А не будешь прятать свой потенциал, чтобы не задеть мои чувства? — Слова вонзились, как отравленный дротик. Точно в цель.       Он не просто читал ее – он чувствовал.       Его сознание, отвратительное, липкое, пыталось просочиться сквозь щели ее ментальной защиты. Вытравить его из головы было мучительно, почти невозможно. Внутри все сжималось, органы словно затягивало в ледяную воронку его вторжения... Но она не поддалась. Стена. Бетонная, гладкая.       — Я лишь хочу избежать серьезных последствий, — ее голос звучал ровно, как отточенный клинок. — Для нас обоих.       Том усмехнулся. Неожиданно. И тогда – жест. Его рука с палочкой плавно поднялась, не для атаки. Пальцы, длинные и утонченные, смахнули непокорную прядь черных волос со лба. Легко. Небрежно. Будто отбрасывая помеху.       Гермиона увидела.       Как будто щелкнул замок, и сундук с сокровищами распахнулся. Это была не просто привычка. Это был ритуал. Манипуляция в чистом виде. Смахивая волосы, он обнажал лоб, виски, линию скул. "Вот он я, — словно говорил жест, — настоящий. Без масок. Он дарил иллюзию близости, откровения, чтобы опутать жертву ложным доверием.       Улыбка играла на губах – не торжествующая, а... заинтересованная.       — Последствия? — он мягко покачал головой, будто жалея ее наивность. —Гермиона...Истинная сила никогда не боится последствий. Она их предвидит. И использует. Так что покажи мне... Что скрывает твоя "осторожность"? Я обещаю, — его голос стал томным, как шепот в темноте, — это будет... познавательно.       Гермиона сжала палочку. Он только что подарил ей ключ к его игре. Теперь нужно было решить: подыграть "очарованной" зрительнице... или сорвать занавес. Игра в кошки-мышки перешла в эндшпиль.       — Не стесняйся, Гермиона. Хочу посмотреть твою атаку, — Его голос струился, как теплый мед, но палочка в его руке описала резкую, рубящую дугу – жест, пугающий своей окончательностью. Будто смахивал невидимую пыль с алтаря собственного превосходства. — Можешь использовать весь свой арсенал. — Пауза. Тон внезапно смягчился, став почти отеческим, утешающим: — Но не волнуйся. Себе я такой возможности не дам.       Какой джентльмен...                 Боже.        Внутри Гермионы взорвался дикий, истерический смех. Он рвался наружу, как демон из ловушки, готовый снести каменные своды замка в приступе горького безумия. Весь арсенал? Пока он "галантно" предлагал ей атаковать, он сам уже поставил себя в позицию непогрешимого судьи, неуязвимого учителя, снисходительного покровителя! Этот жест – "я лишь буду обороняться" – был верхом презрения.       Унизительной игрой в одни ворота. Он не видел в ней противника. Он видел... экспонат. Обучающий манекен для демонстрации своего величия. Она впилась ногтями в ладонь, пока боль не пригвоздила этот смех к горлу. Нельзя. Ни звука.       Ее лицо осталось гладким, как озерная гладь в безветрие. Лишь в глубине глаз, куда не мог проникнуть его наглый взгляд, бушевал ураган презрения. Он стоял в расслабленной, почти небрежной стойке. Палочка опущена вниз жест "мирного мага", "защитника. Джентльмен. Да. Тот самый, что уже разорвал душу на семь частей и утопит мир в крови.       Ирония была столь чудовищной, что Гермионе стало физически тошно. Слова Драко вспыхнули в сознании, как сигнальная ракета:       «Том искал себе особенных. Тех, кто способен быть особенными... но не особеннее него.»       Набат. Предупреждение. Золотое правило игры с нарциссом.       И в этот миг Гермиона поняла. Не просто умом, всем существом, каждой закаленной войной клеткой. Она должна показать силу. Не ту, что спрятана за семью печатями, а другую, яркую, дерзкую, достаточную, чтобы зацепить его алчный интерес, как крючок.       Искру. Не костер.        Уникальность... но второго сорта. Гениальность... но ученическую. Достойную его внимания, но не бросающую вызов его трону. Решение пришло мгновенно, холодное и ясное, как алмаз. Она вдохнула. Не воздух – волю. Палочка взметнулась не для оглушения – для зрелища.       "Вентикулум Триа!"              Не крик – приказ, брошенный сквозь зубы.       Воздух взвыл. Не просто вихрь – стальная спираль, тугая, ревущая, сметающая пыль арены в бешеный водоворот. Столбы света от факелов закачались, отбрасывая пляшущие тени на каменные лики колонн. Заклинание было мощным, виртуозным, неожиданным для "российской выпускницы"...        Но не смертоносным.        Не его уровень.       Она держала его, как дикий конь держит узду. С усилием, видимым в напряженных мускулах предплечья, в легком трепете кончика палочки. Будто на пределе. Будто это – ее потолок. Том Реддл вздрогнул. Не от силы – от формы. Его защитный щит вспыхнул ослепительно, но задрожал под натиском. Он не отступил – отшатнулся. На полдюйма. Не от страха – от чистой физики удара.       В его глазах впервые за вечер мелькнуло не изумление, а признание. Микроскопическое. Как у коллекционера, обнаружившего подлинный, но не превосходящий его жемчужину, рисунок неизвестного мастера.       — Интересно, — прозвучало тихо, почти про себя. Голос потерял слащавую утешительность. Стал... оценивающим. Голодным.       Чувствуя ее замешательство, Гермиона продолжила. Она произнесла заклинание, и Том парировал его с такой же легкостью, с какой отмахиваются от надоедливой мухи. Заклинательный щит в ее руках внезапно нагрелся, прожигая кожу ладоней. Будто переключая передачу в смертельной гонке, она метнула следующий залп. Том отбил их всех.       Каждый щелчок его палочки, каждое легкое движение запястья – будто это было нечто простое, не требующее ни малейшего усилия. Гермиона сощурилась. Казалось, он взвешивал ее, как ученый – реактив, вычисляя, какие именно заклинания она держит в резерве и как далеко может зайти в своей отчаянной дерзости.       Но он чувствовал ее. Читал ее противоречия, ярость, приправленную страхом, холодный расчет, подточенный инстинктом выживания.       — И это всё? – Его голос был холодным и гладким, как лёд, без единой шероховатости эмоции. – Не пойми меня неправильно… просто я ожидал чего-то большего.       Со стороны это выглядело бы как изящная сцена: он — воплощение спокойной власти, она — сгусток напряжённой энергии. Его рука метнулась к груди в жесте извинения, увидев, как лицо Гермионы исказилось от обиды. Жест был слишком быстрым, отточенным, и она инстинктивно дёрнулась, приняв его за угрозу.       — Я ни в коем случае не хотел обидеть,– парировал он, и его рука плавным, почти небрежным движением отвела очередной взмах её палочки, будто отгоняя назойливую муху. Её атака была резкой, как удар хлыста, но он гасил её силу без малейших усилий.       – А разве это не на это похоже? – выдохнула она, отступая на шаг.       Её ум лихорадочно работал, разрываясь между яростью и холодным расчётом. Он проверяет. Проверяет тебя. Один неверный шаг, одна вспышка гнева — и всему плану конец. Вся желчь, вся накопленная ненависть подступила к горлу, но она сглотнула её, заперла за железным заслоном самоконтроля. Но и бездействовать тоже было нельзя. Её защита была отчаянной, почти инстинктивной. Её заклинания летели в него, но он парировал их с пугающей лёгкостью, будто играл с непослушным ребёнком. Даже сейчас, такой молодой Том оставался магом пугающей, несоизмеримой силы.       – Я лишь хотел оценить технику боя, но, увы, она ничем не примечательна, – произнёс он, и в его бархатном голосе прозвучала опасная, стальная вибрация. Эти слова не просто ранили. Они физически сотрясали её изнутри, отдаваясь глухим гулом в макушке.       Проигрыш. Ослепляющая, унизительная истина пронзила её. Если она посредственна — она мгновенно перестанет быть ему интересна. А интерес был её единственным козырем, нитью, ведущей в самое логово змеи.       — Может, мне провести курс нашей... "программы"? – Он улыбнулся, хотя лицо оставалось бесстрастной маской. Гермиона сглотнула этот яд – «программу», про которую он говорил. Ее разум лихорадочно искал лазейку, слабину в его броне.       — Ну что ж... – ее голос звучал натянуто, но она заставила его играть легкость. — Пожалуй, если у тебя так много свободного времени... сочту за предложение.       Молекулы воздуха между ними будто схлопнулись, оставив на языке горчичную горечь недосказанности. Неужели она только что... флиртовала с ним? Мысль была чужеродной, почти отвратительной. Так непохоже на нее! Но древний инстинкт шпиона, втереться, завоевать доверие, толкал ее вперед по этому скользкому пути.       Том сделал шаг. Не назад – вперед, нарушая дистанцию безопасности. И Гермиона, подчиняясь неведомому импульсу, последовала, палочка наготове.        И тогда часы запустились. Наоборот. Представьте огромный башенный хронометр, чьи стрелки внезапно дернулись и пошли против течения секунд. Каждое парированное заклинание Гермионы, каждый ее выпад – не приближали развязку, а заводили пружину все туже.                 Удар. Заклинание вырвалось из ее палочки, как кинжальный выстрел. Второй. Еще один след света рассек воздух, целясь в горло. Третий. Она сыпала в него жалящими проклятиями, заклинаниями-осами, норовящими впиться в любую щель его защиты. А Том? Том стоял. Неподвижный, как скала посреди урагана.        Одной левой рукой , небрежно опущенной вдоль тела он отбивал ее атаки. Легкие, почти ленивые взмахи запястьем. Будто она ничего не делала. Будто ее ярость была лишь досадным ветерком.       Гермиона чувствовала, как ноги сами двигаются, будто пытаясь уйти в сторону, упасть, лишь бы не стоять на месте под этим уничтожающим взглядом. Ее мышцы напрягались, учащалось дыхание, а он… он стоял. Будто не было этих световых извержений, на которые перешла от отчаяния девушка. Она была поражена до глубины души. Его скорость была сверхъестественной, реакция – инстинктивной. Но страшнее всего была органичная легкость, с которой он сокрушал их, даже не атакуя. Просто отбивая.       Легкий, почти небрежный щелчок палочки – и сгусток рикошетом вонзился в стену, вспыхнув ослепительным шаром. С треском разлетелся старинный гобелен, изображавший единорогов. Запахло едкой гарью и сожженной шерстью.       Пыль осела. В дыму от сгоревшего гобелена Том выглядел абсолютно безупречным. Он медленно опустил палочку, его глаза – холодные, оценивающие – задержались на Гермионе.         —А как у тебя с темной магией? — Он чуть склонил голову, будто разглядывая редкий, но разочаровавший экземпляр. — Хоть одно? — голос Тома был шелковистым ядом. — Или вас не учили? В Колдовстворце изучают темную магию?       Он сделал широкий, круговой жест глазами, окидывая ее с ног до головы с преувеличенным, театральным разочарованием. Будто смотрел на неудачный экспонат в музее некомпетентности. Хотя Гермиона ясно читала в этом взгляде не разочарование, а глубокое, ледяное пренебрежение – не к ней, к ее знаниям, к самой идее ее «вымышленной школы».        — Темные заклинания запрещены, Том, что у вас, что у нас, — выдохнула Гермиона, все еще держа палочку на прицеле. Он же расхаживал перед ней небрежно, как будто просил о чем-то глупом и невинном – скажем, нарисовать мелом на асфальте плохое слово.       Пока реальность была куда страшнее: он предлагал ей ступить на запретный путь, открыть ящик Пандоры.              — Я никому не расскажу. — эти слова похолодели в воздухе. Он завлекал ее. Играл в кошки-мышки, где она – дрожащая мышка. Обещание хранить тайну от будущего Лорда Волан-де-Морта? Цинизм был ошеломляющим.       Ну ладно.       Гермиона сжала челюсти до хруста.       — Мне не нужно произносить Темное проклятье, чтобы сбить врага. — Ее голос прозвучал резко, как щелчок хлыста. Она все еще стояла на своем, отстаивая принципы. Но холодный голос разума шептал: Тебе нужно втереться в доверие. Будто стать своей. Среди змей. Эти мысли препирались с здравым рассудком, оставляя во рту вкус пепла.       — Круцио? — Том произнес слово мягко, почти ласково, но оно слово ударило Гермиону в живот, заставив содрогнуться. — Ты знаешь такое? — Он сделал шаг ближе. — Или хоть что-то... серьезнее? — На этот раз его голос усилился, набирая мощь и тяжесть. Он таранил ее волю, как бревном, не оставляя места для сомнений.       Гермиона не пошла на провокацию немедленно. Она замерла, вглядываясь в его холодные, оценивающие глаза. Он хочет моей души? Хочет, чтобы я запачкалась? Внутри все кричало "Нет!". Но стратег в ней, шпион, вынужденный играть на вражеской территории, взвешивал ход. Будто в шахматах, видя верный путь к победе ценой жертвы королевы. Она медленно, почти незаметно, опустила палочку. Не до конца. Но достаточно, чтобы это было читаемо как жест... не то чтобы капитуляции, но открытости к предложению. Молчание было ее ответом – тяжелым, многозначительным, признающим силу его искушения и ее готовность рассмотреть немыслимое.       И тут, без предупреждения, она выдохнула:        — Круцио!       Слово повисло, остроконечное и ядовитое. Том сбил его. Легким взмахом, будто смахивая пылинку. Черт. Внутри у Гермионы все свернулось в ледяной ком. Она проигрывает. Отчаяние кольнуло, как игла. Но оно же подстегнуло.             — Империо! — бросила она второе проклятие, уже не надеясь, а бросая вызов. Голос хриплый, но твердый.        Она не против увидеть, как он закричит от боли. Жестокость мысли обожгла, но не остановила.       Девушка будто насела. Не на него – на себя. На свой страх, на свою мораль. Отпустила поводок. Ярость, холодная и целеустремленная, затопила разум. Сотру с его лица эту ухмылку.Она не издала ни звука, просто двинулась вперед. Рывком.       Рука с палочкой взметнулась – не для Темного заклятья. Луч света! Ослепительная вспышка рванула вверх, прямо в лицо Тому, меняя траекторию его взгляда, заставляя инстинктивно отшатнуться. И в этот миг – прыжок! Она уже рядом, в его мертвой зоне, пока он, казалось, отступал назад. Он оказался на краю, где плиты пола обрывались в темноту. Отбивать не успевал – это было видно!        Гермиона схлестнула руки вместе, добавив мощи, и сыпала проклятьями: не Темными, но жалящими, режущими, оглушающими. Фейерверк боли обрушился на Тома. И вот он... изменился в лице. Спокойствие треснуло. Ощетинился. Дикое бешенство мелькнуло в глазах. Оттолкнулся от края арены, используя стену как трамплин, и ринулся в наступление!        Том отбил очередной сгусток энергии – грохочущий шар. Но не просто отбил. Он пустил его... в Гермиону. Рикошетом. Мощным. Целенаправленным. Не отбил – направил. Притворная небрежность исчезла. "Как бы нечаянно. Не намеренно" – но Гермиона понимала: такой как он не потерпит поражения. Готов переступить любую черту.       Она поймала удар! Щит взвыл, треснул, но удержала. И тогда, используя инерцию вражеской атаки, силой хлыстнула его обратной волной – прямо об пол!        Удар. Заклятьем как Кулаком. Со всей силой, на которую способна. Как боец на ринге. Прямо по лицу Тома. Маг схватился за нос. Искусство и контроль рухнули в одно мгновение. Кровь хлынула – не каплями, а темным ручьем, будто невидимый нож рассек перегородку. Сжал челюсти так,что желваки выступили. Весь его вид кричал: Сам напросился.       Она сделала это. Не Темной магией, не запретными словами. Хитростью. Отвлекла ослепляющим светом. вложив в него всю ярость и страх за будущее. Разбила ему нос – этот символ его холодного, безупречного превосходства.              Гермиона ощутила, как по телу расползается страх. Не дрожь, нет. Холодные осколки, будто внутри нее разорвался миномет. Смертельная опасность. Она ринулась к нему.        — Прости, Том! Я...Я не хотела!..       Но в её душе... в душе.... Зрелище его расквашенного носа, крови, стекающей по когда-то безупречному подбородку на манжеты рубашки, возрастало. Оно пускало корни где-то в самой глубине ее существа. Не радость победы – горькое, ядовитое торжество. И расцветало оно пышными, холодными соцветиями лилий. Белоснежными и смертельными. Каждая капля его крови была росой на этих призрачных лепестках.       — Неплохо, Гермиона, — Том выдохнул сквозь кровь, голос хриплый, но удивительно ровный. Он вскинул голову, резким движением, чтобы алая струя не залила рот.       А Гермиона... Она действовала будто на автопилоте. Руки двигались сами, как живая татуировка на коже души, та самая неистребимая метка, что вела ее спасать. Помогать. Всегда. Даже таким. Она коснулась его висков, холодных от напряжения, пальцами, которые только что сжимались в кулак. Том даже не дернулся. Его глаза – темные, нечитаемые озера – были прикованы к ней. Внимательно. Смертельно внимательно.       Что теперь? Он убьет ее? — пронеслось в панике в голове. Мда. Так молниеносно облажаться. Это надо было постараться. Теперь она навсегда останется для него как красная тряпка для быка, и уж о каком-либо сближении с его ряды можно было забыть.              — Я не хотела, прости, мне так жаль... — принялась тараторить она, запинаясь.       Но Том всего лишь зажал переносицу пальцами. Из носа струилась алая нить. Когда он заговорил, его голос был сиплым, но, к огромному изумлению Гермионы, в нем не было ни грана ярости или обиды.                 — Всё в порядке. Я сам напросился.       Она оттянула шею, не веря собственным ушам. Он не злится? Это было пугающе неестественно. И прежде чем разум успел остановить ее, она инстинктивно протянула к нему руки.       — Я знаю как вылечить, остановить кровь...Я могу помочь...       Гермиона замерла. Эта миллисекунда нерешительности висела между ними, давая ей мнимое право прикоснуться к зверю. И он... позволял. Треск напряженного воздуха, словно лопались невидимые струны пространства. Она была слишком близко. Слишком лично. Нарушая все барьеры, разрывая ту самую квантовую линию, что должна была разделять жертву и хищника.       Он кивнул. Один раз. Коротко. Это было поле боя, отданное ей на миг. Разрешение. И она действовала. Быстро. Решительным взмахом палочки и одним четким исцеляющим заклинанием. Хруст кости, встающей на место, прокатился по тишине, звонкий и безжалостный. Том даже не скривился. Лишь левое веко дрогнуло, искривилось на долю мгновения, словно по нему пробежала крошечная молния боли. И все.       Их глаза встретились в тот самый миг, когда ее ладонь коснулась его щеки. Просто так, сама собой. Он и она. На расстоянии одного вздоха, словно две заряженные частицы в момент до разряда, застывшие в незримом поле напряжения.       Гермиона сглотнула комок в горле, чувствуя, что должна разорвать эту давящую, густую неловкость. Взгляд скользнул по его лицу, зацепившись за линию носа,точёный, совершенный, словно высеченный из мрамора древнегреческим ваятелем.       — Полагаю, я уволена? — выдохнула она, выпуская нервный, сдавленный смешок.       Их зрачки по-прежнему были прикованы друг к другу, не в силах оторваться. Отлично, Грейнджер, ты просто мастер выходить из ситуаций. Превосходно. Шуткой.       — Смотря, как быстро перестанет болеть мой нос, — парировал он, и его ответ повис в воздухе тягучим, мутным осадком. Гермиона замерла, не поняв, шутит он или нет. Том мгновенно уловил ее испуг, и уголки его губ дрогнули, озарив лицо легкой, почти воздушной улыбкой. — Это шутка, Гермиона. Я не увольняю за такое...       Он чуть смахнул головой, наблюдая, как напряжение с нее спадает.       — Впрочем, ударов по носу от девушек я еще не получал, — добавил он, и асимметрия его улыбки выдавала странное, почти искреннее спокойствие.       Гермиона лишь молча последовала за ним взглядом, когда он поднялся на ноги. Он небрежно взмахнул палочкой и следы крови бесследно растворились в воздухе, будто их и не было.        — Тогда я буду первой.       И она улыбнулась.       Твою мать. Он тоже улыбался. Так искренне. Так непринужденно. Словно они просто обменивались любезностями в погожий летний день на берегу озера. Ни крови, ни хруста костей. Искренняя, почти дружеская улыбка.                 Гермиона отпрянула. Ледяные пальцы сжали сердце. Она точно с тем Реддлом сейчас находится? Тот ли холодный, расчетливый монстр из ее кошмаров? Или... или ей подсунули какую-то жуткую, непостижимую подделку? Эта улыбка была страшнее любого проклятия. Она стирала грани реальности, заставляя усомниться во всем.       Сейчас между ними витало нечто иное, не ужас, а лишь нелепый, смутный осадок от ситуации. Но его улыбка... Гермиона смотрела и не могла отвести взгляд. Вот так улыбалось чудовище.                 Невыносимо красиво. Гипнотически притягательно. Точно падший ангел, сошедший с небес с ликом святого. И ты никогда не знаешь — истинный ли он в этот миг, или это лишь идеально выверенная маска.       Потому что сейчас этот дьявол предстал не с когтями и дымящейся плотью, а в обличье, от которого перехватывало дух. И этот диссонанс. Эта сладкая, обманчивая гармония была куда страшнее откровенной угрозы. Где грань между правдой и игрой? Была ли в этой улыбке хоть капля чего-то настоящего? Вопрос висел в воздухе, колкий и безответный, парализуя её куда вернее любого заклятья.