Держись крепче, будет трясти.

      Гермиона чувствовала себя просроченным товаром на пыльной витрине. Низкое сравнение? Возможно. Но именно оно впилось в сознание, липкое и неотвязное. Том испытывал к ней интерес. Она ощущала это не просто фибрами души. Молекулами, мембранами клеток, каждой частицей своего существа, настроенного на его опасную частоту.       Было еще несколько встреч… свиданий? Нет. Он мастерски обходил это слово, как минное поле. "Обсудить служебные детали" – все звучало сухо, деловито, неоспоримо логично в его устах. Гермиона ловила себя на мысли: он был… безупречно нормален? Что за чертовщина?       Грейнджер порой чувствовала, будто ее заперли в темной комнате с кинопроектором. Ей показывали фильм, который она должна была видеть: томный, учтивый, обворожительный Том Реддл. Идеал. Мечта. Он внимательно слушал ее (казалось), его улыбка была теплой (казалось), его жесты – безупречно галантными (казалось). Это был образ, выточенный с кинематографической точностью.       Невольно, строго в научных целях, ее ум сравнивал его с Драко. Малфой был как открытая книга, написанная язвительным, ядовитым шрифтом. Колючий, саркастичный, порой невыносимый – зато предсказуемый. Ты знал, где наступишь на мину. Том же… Том был как тот самый маньяк из газетных сводок: сосед, который улыбается, помогает донести сумки, а потом в подвале своего аккуратного домика… режет детей. Жуткое, но точное сравнение. Он излучал ту же леденящую душу двойственность.       Гермиона была почти рада, что цель миссии – крестраж – словно сама плыла к ней в руки. Том доверял? Или просто играл в свою игру? Все шло странно гладко, слишком хорошо. Это ощущение висело в воздухе, как тяжелая, свинцовая тишина перед ударом грома, когда небо наливается грозово-лиловым, а первые капли еще не упали. Предчувствие беды сжимало горло.                  Страх был постоянным спутником: а вдруг он прямо сейчас проникнет в ее мысли? Узнает, что она – призрак из будущего, знающий его конец? Эта мысль тикала в висках, как часовой механизм подложенной бомбы. Каждое слово, каждый жест здесь были шагом по минному полю. Она балансировала над бездной, надеясь лишь на одно – не оступиться, не услышать рокового щелчка, не увидеть, как ее мир взрывается на куски, унося с собой ноги, надежды, все.       Кофейня тонула в полумраке и аромате свежемолотых зерен. Том отставил чашку, его пальцы легли на страницу потрепанного фолианта о морской флоре. Его голос, низкий и гипнотически четкий, заполнял пространство между ними:        — Остатки существа, которое маги-ихтиологи XVII века окрестили «Тритоном Дарписа», были обнаружены в Средиземном море самим Эдвардом Дарписом. Будучи капитаном и алхимиком, он сумел экстрагировать из его эндокринного органа уникальную субстанцию...        Том говорил о сложнейших биоалхимических процессах так, будто читал кулинарный рецепт. Гермиона слушала, завороженная. Он знал все. Каждую деталь, каждый нюанс травологии, зельеварения, истории магии – его знания были бездонными, отточенными до совершенства. Она ловила себя на том, что слушает его, открыв рот, как первокурсница на лекции Снейпа о бессмертии. И это было страшно.       Ее ум, вечно голодный к знаниям, жадно впитывал информацию. Она задавала вопросы – острые, сложные. Он отвечал мгновенно, иногда с искрой неподдельного интереса в тех бездонных глазах, когда она оспаривала общепринятую интерпретацию Дарписа. Спорила с ним. И он... вступал в дискуссию. Не снисходительно, а как с равным. В эти моменты Том Реддл был не будущим Повелителем Тьмы, а блестящим, невероятно эрудированным ученым. Тем собеседником, о котором она, книжный червь Гермиона Грейнджер, мечтала. Кто еще мог так глубоко понять ее страсть к древним трактатам, мгновенно схватить суть ее аргумента, парировать цитатой из манускрипта XIII века? Ни Рон, ни Гарри, ни даже Дамблдор в своих загадках... Никто.        Именно это осознание обожгло ее ледяным потом сильнее любого страха. Она нашла его. Того самого идеального интеллектуального партнера. В нем. В этом чудовище, чьи руки в будущем обагрятся кровью ее друзей. Симметрия была извращенно-идеальной и ужасающей. Она держалась за край стола, как за перила в шторм, боясь сорваться в пучину его обаяния и ума. Он тянулся к ней через стол, к этому редкому уму, а она вынуждена была отвечать, играя роль, чувствуя, как предает саму себя этим интеллектуальным флиртом.       Глухой удар часов разорвал напомнил о завершении встречи. Двенадцать. Гермиона вздрогнула, как от толчка. Она огляделась. Кофейня была пуста, кроме сонного бармена. За окном – глухая, безлюдная ночь. Улицы поглотила тьма и тишина. Она не заметила, как пролетели часы в этом интеллектуальном дуэте, в этом опаснейшем из танцев.       — Кажется мы засиделись, – напомнила Гермиона. — Завтра у меня уроки с самого утра...        — Я помню, я же их ставил.       Было странно и сюрреалистично — вести с Томом непринужденные беседы на самые обыденные темы. Особенно когда в разговор вплетались шутки, заставлявшие Гермиону изображать легкомысленную невинность. Каждый раз, когда она вынуждена была улыбаться в ответ, внутри у нее все сжималось, будто органы слипались в один болезненный комок, напоминая, над чьими именно шутками она смеется. Но она помнила свою роль. Играть и улыбаться. Играть и улыбаться.        — Но за теорию об астральных связках, что ты так смело выдвинула, я больше не поставлю тебе уроки с утра, — заявил он, и в его тоне сквозила почти что шаловливая снисходительность. Он сделал изящный, галантный жест рукой. — Только, умоляю, не говори об этом Селесте. Привилегия поспать до обеда уходит ей.       Тонкие губы Тома искривились в саркастической усмешке, в то время как верхняя часть его лица оставалась неподвижной и абсолютно серьезной, что делало выражение еще более неестественным и пугающим.       Неужели это и есть те самые привилегии для Гермионы Грейнджер?                 — Ну уж нет, — отрезала Гермиона, и ее резкость была не просто формальностью, а щитом. — Мне не требуются поблажки. — эти слова повисли в воздухе, наполненные двойным смыслом. Она прекрасно понимала, что такая «привилегия» — не просто жест доброй воли.       Но осознание того, что они теперь могут общаться как коллеги, с явным  подтекстом, было одновременно пугающим и затягивающим. Все это время они лишь беседовали, и Гермиона с удивлением отмечала, что Том невероятно умен, остроумен и галантен. Возможно, дело было в той эпохе, в которой она оказалась, в его еще не сформировавшемся до конца характере и в том самом воспитании, которое заставило его вырастить безупречные манеры как броню. Он не торопил ее, не давил, и Гермиона, к своему собственному ужасу, была несказанно этому рада.       И почти сразу, желая перевести разговор в другое русло и выудить хоть крупицу личной информации, она спросила то, о чем давно думала:       — А давно вы знакомы с Селестой?       Она сама не ожидала, что задаст этот вопрос вслух. Но ей отчаянно хотелось заглянуть еще в одну щель в его броне, узнать что-то настоящее о том, кто однажды станет самим воплощением тьмы.       — Мы учились вместе, — ответил Том, его движения были плавными и точными, когда он накидывал пальто. Взгляд его скользнул по Гермионе, оценивающий и чуть заинтересованный. — Селеста была на пару курсов младше. Мы сошлись на почве того, что преподавательская деятельность — наша общая стихия.       — Понятно, — кивнула Гермиона, и в тишине, что повисла между ними, это прозвучало глупо и невыразительно.       Она не знала, что сказать дальше. Этот крошечный кусочек биографии, оброненный так легко, уже канул в бездонную копилку ее знаний о нем — том самом автопортрете Тома Реддла, который она по крупицам собирала в своем сознании. Каждый такой фрагмент был одновременно ценным и пугающим. Ценным, потому что помогал понять механизмы его великолепной, отполированной маски. Пугающим — потому что за этой галантностью и обаянием скрывалась пропасть, и она, сама того не желая, все глубже заглядывала в нее. Этот обмен формальностями был игрой, тонким фехтованием, где каждый шаг мог оказаться роковым.

***

        Пустынная улица была их коридором, стены домов – немыми свидетелями. Гермиона только что закончила свою тираду о редком лунном камне в составе зелий, тщательно выверяя каждое слово, как сапер мину. Том вдруг резко повернулся. Мгновение, и она подумала, что переступила невидимую черту, что ее аргумент задел его гордыню. Воздух сжался.       Но он не разозлился. Его движение было не гневным, а... преднамеренным. Как удар смычка перед началом симфонии. Он поднял руку – не к ней, а к стене старого особняка. Там, в нише, замерзали в октябрьском инее крошечные бутоны плюща, серебристые от холода. Его длинные пальцы, изящные, смертельно холодные коснулись одного из них.        И случилось чудо. Под его прикосновением, будто под лучом незримого солнца, ледяные кристаллы растаяли. Хрупкий бутон вздохнул, расправил сморщенные лепестки, потянулся к его коже, как к источнику жизни. Он сорвал его с невесомым щелчком, будто срывал звезду с неба. Он повернулся к ней. Пока его глаза , как бездонные колодцы держали ее. Ни тени улыбки на губах. Только в глубине взгляда – искра. Тот самый неуловимый знак его мнимой улыбки, который она научилась читать. Искренность? Насмешка? Зловещий намек? Непостижимо.       Его холодные пальцы неожиданно коснулись ее виска. Легко, как паутина. Она почувствовала, как вздрогнула вся ее кожа, покрываясь мурашками. Он подцепил непослушную прядь волос, упавшую на щеку. Движение было медленным, неприлично интимным. Его мизинец скользнул по раковине уха – шероховатость кожи, ледяное прикосновение. Гермиона застыла. Сердце бешеный молоток вырвалось из клетки груди, забилось в горле, в висках, в кончиках пальцев. Оно метались по телу, ища спасения от этого пронизывающего холода и... невыносимого электричества, что бежало по следу его пальцев. Он почувствует! Он почувствует, как я дрожу!       Он заправил прядь за ухо. Его дыхание, холодное и ровное, коснулось ее щеки. И в тот же миг, в образовавшуюся за ухом маленькую нишу тепла, он вложил оживший бутон. Лепестки, еще влажные от растаявшего инея, коснулись ее горячей кожи.       — Цветы идут тебе, Гермиона.       Он отогнул еще одну прядь, позволяя алому бутону утонуть в ее темных завитках. Они, обычно непокорные, сейчас казались завороженными, не шелохнулись. Сам осенний ветер, только что швырявший в лицо колючую пыль, замер. Улица погрузилась в гробовую тишину. Картины в окнах потухших домов онемели, затаив дыхание. Весь мир стих, наблюдая.       Гермиона стояла, парализованная. Разум кричал о ловушке, о хищнике, о ледяной змее, обвившей ее сердце. Тело же... Тело отзывалось предательски. Тепло разливалось от точки, где его пальцы коснулись уха, где лепесток касался кожи. Щеки горели. Дыхание перехватывало. Колени подкашивались. Это была реакция девчонки на первом свидании, ослепленной вниманием красивого, загадочного мужчины. Стыд и восторг, паника и тяга сплелись в тугой узел где-то под ребрами. Он обхаживал ее с мастерством виртуоза, играя на струнах ее неожиданно откликнувшейся плоти, и она, умница Грейнджер, понимала это каждой клеткой мозга. Но остановить бег крови, трепет кожи, безумный стук сердца было невозможно. Он касался не просто волос. Он касался чего-то дикого и спящего внутри нее, и это что-то просыпалось с пугающей, сладкой силой.       Единица измерения убийственной близости. Он сделал этот микро шаг – и расстояние испарилось. Воздух между ними схлопнулся.       Внутри Гермионы что-то вздулось и сжалось одновременно – будто невидимая рука дернула аварийный рубильник с надписью «ОПАСНОСТЬ МАКСИМУМ».       Мозг отключился. Точнее, рациональная часть – та, что должна была молниеносно просчитать варианты, найти выход, спастись. Она просто... погасла. Осталось только животное сознание, застывшее в ледяном ужасе и... предательском ожидании.       Он хотел поцеловать ее. Она знала. Чувствовала это натяжение в его позе, в том, как его взгляд прилип к ее губам, в медленном, целенаправленном наклоне головы. Нет. Слово кричало в пустоте ее черепа. Не хочу. Не могу. Это будет предательство всего – друзей, миссии, самой себя!       Но тело было как залитое свинцом. Ноги вросли в мостовую, руки беспомощно повисли. Она стояла, зацементированная собственным страхом и странным параличом воли. Он был уже так близко, что она видела каждую ресницу, тень на его щеке. Его веки прикрылись – медленно, почти благоговейно. А она? Она была как неопытная девочка перед первым поцелуем – глаза широко открыты, дыхание перехвачено, разум пуст. Оттолкнуть! Авада Кедавра! Хотя бы толкнуть! – метались обрывки мыслей в темноте отключенного сознания. Но мышцы не слушались.       Он начал движение. Его верхняя губа, холодная и влажная, скользнула по ее коже – легкий, пробный мазок. Захват. Он брал ее на абордаж, не оставляя шансов на отступление. Его дыхание смешалось с ее прерывистыми всхлипами страха. Гермиона почувствовала, как ее губы сами собой, вопреки воле, приоткрылись в ждущем трепете.        Предательство плоти было полным.       И в этот миг, когда его губы уже должны были поглотить ее, раздался крик.        Не просто звук. Вопль. Дикий, полный ужаса, разорвавший ночную тишину как нож холст. Он пришел откуда-то сзади.       Том замер. Не отпрянул – просто остановился. Его губы все еще были в сантиметре от ее. Веки медленно поднялись. В его глазах – не разочарование, не гнев. Холодная, хищная ярость. Как у волка, отрывающегося от добыты. Он не оторвал взгляда от нее, лишь микродвижением головы обозначил источник звука. Но в этом движении было все: Это не конец. Ты уже моя.       У Гермионы сердце пропустило удар. Потом рванулось в бешеной скачке. Воздух ворвался в легкие, обжигая. Мозг запустил системы экстренного перезапуска. Мысли, хаотичные, но свои, хлынули потоком. Она резко повернула голову туда же, куда и он – туда, где в темноте улицы раздавался душераздирающий крик о помощи. Отстранение было физическим облегчением. Глубокий, дрожащий вдох.       Спасибо, – пронеслось в ее прояснившемся сознании, обращенное не то к небесам, не то к неведомому страдальцу. Спасибо за эту отсрочку. За шанс собрать осколки себя, пока холодные губы Тома Реддла не успели поставить на ней свою печать.       — Там...нужна помощь. Нужно помочь! — Гермиона рванулась вперед.               Не только на помощь, но и от него. От этой ледяной близости, от его дыхания на своей коже. Но мозг, наконец-то включившийся на полную мощность, прошило холодной иглой: Ты все еще играешь на его доске. Не беги ОТ него. Беги С ним.       Инстинкт опередил разум. Ее рука вцепилась в его рукав. Пальцы обвили запястье, скользнув вниз, пока не сомкнулись вокруг его холодных пальцев. Она потянула. Не просила – повела.       — Мы должны помочь... Кто-то просит помощи...Том.       Это был взрыв на энергостанции. Не эмоций – чистой силы. Гермиона Грейнджер тянула за руку Тома Реддла. И он... пошел. Послушно. Без сопротивления. Его шаги были бесшумными, точными, как шестеренки в отлаженном механизме. Он не спросил, не усомнился. Просто стал ее тенью, ее орудием, направляемым к источнику крика.       Они свернули за угол, и городской свет мгновенно угас, поглощенный ртом темного переулка. Воздух здесь был густым и спертым, пропахшим не просто мусором и сыростью, а чем-то более едким и метафизическим, будто сама гниющая атмосфера источала запах страха, затхлого и помойного. Это был один из тех лондонских задворок, что прячутся в паутине узких улочек вдали от главных артерий города, забытый магловский район, где тени казались плотнее, а тишина — зловещей.        И сейчас, ведя Тома на смутный звук чьей-то мольбы о помощи, Гермиона острее всего ощущала оглушительный абсурд происходящего. Он шел за ней — послушно, без вопросов, его шаги беззвучно отдавались в гулкой мостовой. Будущий Повелитель Тьмы, чьим главным желанием было бы уничтожение, а не спасение, был ведом ее порывом. Эта картина, его галантная фигура в идеально сидящем пальто, следующая за ней в самую грязь и тьму, казалась сюрреалистичным кошмаром.           — Отпусти меня!       Девушка-магл. Худенькая, трясущаяся, прижатая спиной к кирпичной стене. Над ней, как стервятники, нависали трое. Один грузный, с сигаретой, зажатой в желтых зубах держал ее за локоть. Другой тыкал пальцем в лицо, выкрикивая что-то грязное. Третий, самый молодой, с перекошенным от злобы лицом, рвал из ее рук потрепанную сумку.       — Отдай, стерва! Деньги были мои! — его голос был сиплым от ярости.       Девушка, лицо заплаканное и опухшее, как перезревшая слива, отчаянно вырывалась, всхлипывая:       — Нет! Я не брала! Пусти! Пусти меня, Дэйв!       Гермиона сделала резкий шаг вперед, рука уже полезла в скрытый карман платья за палочкой. Забудь о Статуте! – кричало внутри. Нельзя оставить! Но прежде чем она успела что-либо предпринять, Том действовал.       Его движение было не грубым отталкиванием. Это был точный толчок, словно отстраняют ненужный предмет с пути важного механизма. Он прошел мимо нее, отмеряя два безупречных шага, и встал ближе к нападающими. Не в позе защитника. Как стена. Абсолютно непроницаемая.       — Полагаю, она дала вам придиркам свой ответ? — Его голос не повысился. Он был ровным, холодным, как скальпированный металл. Он смотрел не на мужчин, а прямо на девушку. Его взгляд был лишен сочувствия, это был запрос данных, требующий точного ответа.       Девушка всхлипнула, ее глаза, полные слез, метнулись от Тома к грузному мужчине. Она кивнула, едва слышно:       — Я… да… Он…Мой...       — Заткнись, Мэгги! — рявкнул Дэйв, выставляя вперед живот. Он пытался казаться грозным, но его глаза бегали, избегая взгляда Тома. — Ей помощь не нужна! Она моя жена! Разборки семейные! Идите своей дорогой петух.        Том медленно, очень медленно повернул голову в сторону Дэйва. Он не изменил позы. Руки оставались опущенными вдоль тела. Но что-то в нем переключилось. Как будто внутренний сплав, тот самый неизведанный элемент в таблице Менделеева – изменил плотность, стал тяжелее, опаснее. Воздух вокруг него загустел.        И тогда Том сделал это. Его голос прозвучал удивительно мягко, почти достоверно:       — Вам нужна помощь, мэм?       Гермиона замерла. Она всё ещё не понимала, что происходит. Том — тот, для кого маглы были не больше чем пылью под ногами, спрашивал у испуганной женщины, нужна ли ей помощь. От неожиданности Гермиона провела языком по внезапно пересохшим губам. Ситуация выходила из-под контроля, и она чувствовала это каждой клеткой своего тела.       Но прежде чем женщина успела ответить, из тени отделился коренастый мужчина с налитыми кровью глазами.        — Ты чо, осел? Пошёл нахер! — прохрипел он, явно не впечатлённый ни дорогим пальто Тома, ни его уверенным видом. Гораздо проще было терроризировать беззащитную жертву, чем иметь дело с кем-то, кто мог дать отпор.        Том даже не повернул головы. Его взгляд оставался прикован к женщине, но голос приобрёл стальную твердость:       — Я, кажется, обращался не к тебе.       Хриплый смех мужчины по имени Дэйв раскатился по переулку, подхваченный его приятелями. Но смех оборвался так же внезапно, как и начался.       — Круцио! — прозвучало тихо, почти буднично.        Гермиона инстинктивно отпрянула. Заклинание было произнесено с такой чудовищной быстротой и точностью, что Дэйв рухнул на землю, заходясь в беззвучном крике. Том использовал одно из Непростительных заклятий прямо на улице, среди маглов, не скрываясь и не опасаясь последствий. Разве так должно было быть? В её времени он всегда действовал из тени, скрываясь, плетя интриги. Здесь же он даже не потрудился скрыть свою силу.                 Но чего ты удивляешься, Гермиона? Всё, что ты сейчас видишь, не вписывается в ту историю, которую ты знаешь.        — Я спрошу в последний раз. Вам нужна помощь? — Его голос был холоден и четок, как удар лезвия. Взгляд Тома не отрывался от корчащегося на земле магла, но слова были обращены к женщине.        Та, наконец, издала тихий, прерывивый звук, сумев вдохнуть полной грудью — впервые за долгое время, когда рядом оказалась хоть какая-то надежда на защиту.       — Д-да… Спасибо… — прошептала она, испуганно замирая.        Гермиона тут же шагнула вперед, протянув руку, и женщина инстинктивно рванулась к ней, укрывшись за её спиной. Картина напоминала смазанное полотно хаоса: двое других бандитов застыли в ошеломлении, не в силах осознать, что только что произошло. Но Тому не потребовалось и секунды.       Два молниеносных движения палочкой — и ещё двое рухнули на землю, беззвучно захлебываясь болью. Круцио делал своё дело — выворачивал души наизнанку.       — Они всё поняли, Том, — Гермиона осторожно коснулась его предплечья, и он оборвал пытку мгновенно, будто кто-то выключил ток. Она не видела его лица, но внутри всё сжалось от тяжёлого, тёмного предчувствия. — Мы проводим вас до полицейского участка, — твёрдо сказала она Мэгги, которая дрожала, не в силах осмыслить увиденное.       В этот момент Дэйв, искалеченный, но не сломленный, проревел из последних сил:       — Мэгги, иди ко мне! ЖИВО!       Но женщина лишь сильнее вжалась в плечо Гермионе. Годы унижений не прошли даром — страх сменился окаменевшим отчаянием.       — Я сказал, подойди! — завыл он, всё ещё не понимая, что его власть кончилась.       И тогда Том сделал нечто, совершенно невозможное для того, кого считали лишённым сострадания. Он не стал добивать его. Вместо этого он произнёс тихо, но так, что каждое слово впивалось в сознание, как игла:       — Я убью тебя, если ты продолжишь её преследовать. Кажется, я объяснил достаточно ясно? — Его палочка вновь дрогнула, и Дэйв сдавленно застонал, окончательно подавленный. — Повтори, что ты понял.        — Я п-понял… Всё понял… — захрипел он, лицом в грязь.        Том медленно кивнул, и последний импульс боли оборвал сопротивление. Тишина, наступившая вслед, была страшнее любых криков.

***

         Последнюю неделю Гермиона пребывала, мягко говоря, в прострации. События того вечера с Реддлом не укладывались в голове, словно конструкция дома, чей фундамент был выстроен вопреки чертежам архитектора. Рушилась архитектура всего, что она знала о будущем Волдеморта.       Он не прошел мимо. Помог маглу. Хотя Гермиона не могла залезть к нему в голову, и знать что он чувствовал в тот момент. Она лишь точно знала: его поведение сейчас не соответствовало рассказам Альбуса. В чем же дело? Может, в самом Крестраже? Запертом в этой временной петле? Именно Крестраж — то, что им предстоит найти, — делал всё происходящее уникальным. Его время создания, его природа… Возможно, этот Крестраж, как ни странно это было признавать, был лучше. Подлиннее. Будто безупречный бриллиант на фоне грубых подделок.       Тот Том Реддл, что был здесь, казался иным — искаженным или, наоборот, исправленным? И Гермионе необходимо было выяснить: было ли это искажение кривым зеркалом или же у них появился шанс? Шанс, что этот Крестраж уникален именно потому, что Том в этом времени оказался совершенно не похож на все прочие версии себя — на то чудовище, не способное на сострадание и любовь, на психопата, лишенного эмпатии, с холодным безразличием взирающего на мир.       И от этой мысли её внимание, её наблюдение за ним приобретало почти ювелирный, болезненный диссонанс.

***

                Гермиона спускалась по движущейся лестнице, легкая усталость вечера смешивалась с приятной теплотой. Вечерние пары... они нравились ей больше дневных. В тишине опустевших коридоров, под мягким светом факелов, занятия обретали почти уединенный, ритуальный характер. Ученики были раскованнее, внимательнее, а она могла развернуть материал шире, вдохнуть в него жизнь. Она чувствовала, как они тянутся к знаниям – к ней – ловя каждое слово, загораясь от ее страсти к предмету.       Казалось, аудитория дышала с ней в унисон.       Вот только Прорицания... Мысль, как холодный камешек, упала в теплую воду удовлетворения. Она все так же ненавидела этот предмет. Возможно, виной был старый профессор в ее временах, так и не сумевший зажечь в ней искру интереса к туманным видениям.       Ступени лестницы перевели ее на нужный этаж. Гермиона машинально свернула за угол, и тут же резко замерла. Тело среагировало быстрее мысли: бедро неприятно дернулось от внезапной остановки, мышцы напряглись. Но это был не случайный спазм. Ее взгляд, острый как бритва, уже выхватил фигуры в дальнем конце галереи, где тени от колонн сгущались: Том и Селеста. Они стояли слишком близко для обычной беседы коллег, их силуэты сливались в единую, напряженную массу против света факела.       Интуиция       Тот самый ненадежный компас, который в реальных опасностях никогда ее не подводил, резко впилась когтями. Она не слышала слов. Расстояние и гул старых стен поглощали звуки. Но язык их тел кричал громче любого шепота.       Гермиона прижала кончик палочки к мочке уха, шепнув почти неслышное заклинание. Мир звуков вокруг схлопнулся, а затем взорвался с новой силой в радиусе пары метров. Шаги учеников по камню, скрип дверей, далекий смех – все обрушилось какофонией. Но ее сознание, как стрелка компаса, мгновенно нацелилось на цель. Весь ее магически усиленный слух был поглощен тихим, но отчетливым разговором Тома и Селесты в дальнем конце коридора.       — ...собрание состоится завтра, — доносился ровный, не терпящий возражений голос Тома. — Проведем его позднее обычного. В полночь. Это оптимальное время.       Слово "полночь" прозвучало не просто как указание, а как тайный пароль, отбрасывающий зловещие тени.       — Как скажешь, Том, они ждут тебя, их становится больше... — ответила Селеста.       Гермиона уловила мягкий цоканье ее каблука-шпильки по камню – звук отстранения, готовности уйти. Но Том остановил ее:       — Зайди в кабинет ко мне через час. Нужно кое-что... обсудить. — голос стал чуть тише, интимнее, вырезая этот разговор из общего фона для чужих ушей.       Гермионе показалось, что он посмотрел прямо в ее тень. Ледяная игла паники вонзилась под ребра. Поймали! Хотя разум кричал, что это невозможно на таком расстоянии и в темноте, тело уже отреагировало. Она резко рванулась с места, как спугнутая лань. Магический фокус слуха рассыпался, оглушенный собственным сердцебиением, грохочущим в ушах. Она мчалась по коридору, не оглядываясь, растворяясь в лабиринте знакомых переходов,              Собрание? Их становится больше...       — Конечно же! — воскликнула она, словно с досадой ударяя себя ладонью по лбу.        Том в это самое время собирает своих Пожирателей. Гермиона не знала точного ответа, что именно замышляется, но её охватила ненасытная жажда узнать это. Ей нужна была каждая крупица информации о деяниях Реддла, и внутренний голос нашептывал, что Селеста к этому причастна. Необходимо было услышать их разговор своими ушами. Любопытство, подобное толстому полену, подбрасывалось в топку её решимости, разгораясь всё сильнее.       Стоя там и подслушивая, Гермиона сама задавалась вопросом: действительно ли ей так везет, или это просто удача дурака? Она словно бы по воле самой судьбы раз за разом оказывалась с Гарри и Роном в нужном месте и в нужный час. Будто невидимая рука провидения мягко подталкивала её к разгадке самых тёмных тайн.       И сейчас она понимала, это ещё один из тех ключиков, что судьба подбросила ей прямо под ноги. И она не упустит шанса повернуть его и отворить заветную дверцу.           Малфой. Нужно найти Малфоя.

***

      Гермиона шла по следу, как гончая: резкий ментол и древесные нотки кедра вели ее сквозь сырой ноябрьский воздух к дальним закоулкам школьного двора. Там, на облупившейся скамье под голыми ветвями, сидел Драко. Он откинулся, закинув ногу на колено, лицо искажено гримасой отвращения. Прокуренный палец ткнул в дешевую сигарету.       — Дерьмо несусветное, — прошипел он, выплевывая крошку табака, забившуюся между зубов. — В этом времени даже нормальный табак — роскошь. — он даже не поднял головы на ее приближение, будто ветер принес лишь еще один неприятный запах.       Гермиона, вся пропахшая теплом школьных коридоров и адреналином, буквально ворвалась в его ментолово-деревянное уединение. Она перемахнула через спинку скамьи с легкостью, которой позавидовал бы квиддичный ловец, и рухнула напротив.       — Малфой! Ты не поверишь, что я... — ее глаза горели, зрачки расширены от возбуждения, слова рвались наружу.       Гермиона на мгновение остолбенела. Раньше Гарри или Рон... Мысль мелькнула болезненно. Они бы уже трясли её за плечи, выспрашивая! Раздражение кольнуло острее ноябрьского ветра. Ну конечно. Это же Малфой. Ему плевать. Плевать на нёё, на догадки, на все, кроме своих сигарет и спасения шкуры.       — Собрание! Я подслушала! Том и Селеста в коридоре! Они что-то замышляют! — слова вылетали из Гермионы пулеметной очередью, горячие и сбивчивые. — Может, это собрание Пожирателей!?       Драко медленно затушил сигарету о подлокотник скамьи. Серый след пепла лег между ними, как призрачная стена, на мгновение заставив ее замолчать. Его движение было обдуманным, почти ритуальным.       — Грейнджер, — его голос прозвучал удивительно ровно, без тени удивления, будто подслушивание директора было для него в порядке вещей. — Вдохни. Выдохни. И говори по порядку.                 — Через час... Селеста у него в кабинете! — Гермиона выдохнула, легкие горели как кузнечные мехи. — Они будут обсуждать какое–то собрание! То самое... в полночь! Мы можем узнать, может услышим что-то ценное!? Я не знаю, но если мы подслушаем может это поможет нам в поиске крестража?       Она замолчала, переводя дух, ожидая хоть искры отклика.         — Малфой!       Он смотрел куда-то поверх ее головы, будто разглядывая узоры на голых ветвях.        — Да не глухой я, Грейнджер, — наконец отозвался он, цокнув языком. В его глазах мелькнули холодные искры анализа. — Именно в этот период Реддл вербовал сторонников и собирал первых последователей... — Он сделал паузу, словно примеряя слова. — Отец упоминал... в их числе был дом Лестренджев как самых верных и первых что присягнули ему. Видимо, речь о том собрании. Инициации Пожирателей. — Его взгляд наконец сфокусировался на ней, тяжелый и значимый.       — Значит, нам надо быть там. Отлично! — Гермиона невольно скользнула по скамейке ближе к нему, порыв ветра трепал ее непослушные кудри, которые она нервно заправляла за ухо. — Только прослушивающие чары не подойдут. Я уже пыталась поставить чары подслушки ему в кабинет, ничего не вышло...Наверное наложена защита.        В этом легком беспорядке, с горящими щеками и расширенными зрачками, она выглядела одновременно комично и по-детски уязвимо.        — Ты же гений изворотливости! Придумай, как нам попасть в ту комнату! Подслушать! — она готова была осыпать его комплиментами, лишь бы он включился. Ее пальцы судорожно терлись о холодное дерево скамьи, пытаясь согреться.       Драко лишь приподнял бровь, его лицо оставалось гладким, как маска, будто он давно знал все ходы этой партии до десятого шага.        — Что ты от меня хочешь, Грейнджер? — спросил он, но в его тоне уже не было вопроса. Он видел ответ в ее горящем взгляде, в ее позе, готовой ринуться в бой. — Чтобы мы подслушали их сладкую парочку?       Он закончил фразу, но не потому что сомневался, а потому что уже знал ее решение. Его губы тронула едва заметная, ледяная усмешка. План уже зрел в его голове – изворотливый, рискованный и наверняка неприятный для них обоих.       — Да! Подсмотреть, подслушать. Наблюдение — вот способ узнать хоть что-то, Малфой. — Гермиона выразительно приподняла брови, давая понять, что шпионаж входит в их задачу, как и то, что большинство её успехов во времена Золотого Трио были достигнуты именно таким путём.       Малфой уловил посыл.       — Ты и твои дружки — просто фетишисты, обожающие подглядывать? — язвительно парировал он, зеркаля её надменный взгляд. — Помнится, Поттер был готов мне в задницу пролезть, лишь бы выяснить, Пожиратель ли я. — он скривился, вспомнив, как Гарри преследовал его на шестом курсе.                 Но Гермиона не собиралась с ним спорить.        — Так ты поможешь или нет?       — А у меня есть выбор?

***

      Вот они стояли у стены кабинета дируктора. В соседней комнате Гермиона все еще не могла понять, что собирается делать Драко. Но почему-то внутри нее теплилось доверие: он позволит им подслушать. Она не могла применить то же заклинание с Ухом – на кабинете стояли заглушки, да и Мантии-невидимки не было. Она осталась в том времени. С погибшим Гарри.       Драко начал вырисовывать руны на мраморной стене, будто выводил сложные комбинации. Поверхность, разделявшая комнату с кабинетом Тома, стала ощутимо нагреваться. Малфой минут пять безотрывно чертил символы, словно высчитывая формулу, способную разорвать мощные блокировки.       — Этот змей куда умнее… — Драко надолго застопорился на одной сложной последовательности, но как только процесс завершился, тут же победоносно фыркнул. — Не умнее меня.       И руны исчезли. Гермиона, видя, что ничего визуально не изменилось, едва сдерживая нетерпение, уже хотела открыть рот... как Малфой шагнул сквозь стену. Будто твердая преграда превратилась в волнистую гладь воды. Гермиона, почти на автомате, заправила выбившиеся пряди волос за воротник и последовала внутрь.                 Они вошли в пустой кабинет. Гермиона резко повернулась к Драко.       — Теперь что? – прошептала она, нервно озираясь.        Комната будто ощетинилась против незваных гостей. Гермиона инстинктивно огляделась в надежде стереть их следы. Лёгким взмахом палочки Гермиона усыпила портреты — так стремительно, что большинство из них даже не успело понять, что произошло. Исключением стал лишь портрет бывшего директора, чьи нарисованные глаза расширились от осознания случившегося. Но после – Альбус Дамблдор – лишь понимающе кивнул и... вышел из рамы. Будто сам давал им двоим шанс подслушать Тома. Отлично. Теперь нужно найти укромный уголок и слушать.       Малфой окинул взглядом помещение и ткнул пальцем в сторону длинного черного шкафа в самом дальнем углу.              — Пошли. Посидим в нем, – бросил он, сам мотая головой от собственного предложения. Господи, он точно скоро сойдет с ума от этих приключений. Он и Гермиона в одном шкафу, подслушивая Реддла... Ощущение было такое, будто ему в вену пускают воздух. Вот-вот он подхватит икоту от этого замысла судьбы.       Гермиона оценила высокий, широкий шкаф. Отличная идея для укрытия, подумала она. И главное – места там много, они не будут тесно прижаты друг к другу. Хороший план.       И тут дверь распахнулась.       Сердце Гермионы схватило ледяной рукой, выжав воздух из легких. Секунда – и все кончено. Том их увидит. А шкаф… черт, он так далеко! Думай, Грейнджер!                 Инстинктивно, почти не осознавая движения, она вцепилась мертвой хваткой в воротник Малфоя. Тот вздрогнул, зашипел что-то невнятное, но мгновенно уловил панический посыл ее действий. Рывком они нырнули не под спинку, а за тяжелый бархатный диван, прижавшись к холодному паркету.       Уже доносился четкий звук приближающихся шагов – две пары. Черт. Черт!       Малфой, запрокинув голову, сжал челюсти. Его взгляд кричал о полном отсутствии восторга от таких «приключений». Гермиона мельком поймала его выражение и холодный ужас пронзил ее вдвойне. Если они пройдут дальше… если заглянут за диван… Боже. Она резко толкнула Драко локтем под ребра, беззвучно указывая вниз: Под диван! Немедленно!       Он на долю секунды напрягся, готовый сопротивляться. Но когда ее взгляд, полный отчаянной мольбы и стальной воли, впился в него, все изменилось. Ее широко распахнутые глаза , серые, почти белесые от ужаса , казалось, обвили его невидимой удавкой, лишая воли. В них не было просьбы – был приказ выжить.       — Под диван, – прошипела она так тихо, что губы лишь дрогнули, но сила в этом шепоте была стальная. – Живо.       Ну, нет же…нет…       И Малфой – исчез под тяжелой деревянной громадой. Гермиона, едва переводя дух, мгновенно последовала за ним, вжимаясь в пыльную темноту.       Слава Мерлину! Диван был невероятно широким, и его густая, бархатная драпировка казалось, намертво скрывала все, что находилось внизу. Гермиона еще глубже вжалась в пыльный пол, подтянувшись на ладонях. И тут ее охватила ледяная догадка: она катастрофически просчиталась. Размеры укрытия обманчивы! Им никогда не уместиться вдвоем под этой массивной конструкцией. Доказательство, где ее правая нога, предательски вытянутая и отчетливо видная из-под роскошного края ткани.       Рядом Драко замер. Мысленная лавина обрушилась на него – тихий, яростный поток самых изощренных проклятий, какие только знал английский, французский и древний язык магических кровей. Казалось, он мысленно перебирал все возможные и невозможные варианты своей гибели, начиная от удушья здесь и сейчас и заканчивая карами Тома Реддла. Времени не было. Резким движением он обхватил Гермиону за талию – нежности в этом жесте не было и в помине и буквально втянул ее на себя, прижимая к груди. Ее тело, неподатливое от испуга, не сопротивлялось, лопатками скребя по грубой деревянной подложке дивана с жутким, громким в тишине шорохом.       Сколько еще они будут так прижиматься? Твою мать.       Сердце Гермионы не просто пропустило удар. Оно остановилось. Зависло. А потом рванулось вскачь с такой силой, что больно отдало в висках. Будто невидимая искра проскочила между ними, на миг замкнув контур, создав внезапное, оглушительное соединение. Она ловила этот ток, этот вихрь, поймала волну его дыхания, смешанного с ее собственным страхом.       Она лежала на нем. Почти сверху. Весь его, от бедер до напряженной линии челюсти, был под ней. Пыль паркета, холод дерева – все исчезло, осталось только это: неловкое, вынужденное, невероятно близкое соприкосновение и гулкое эхо их сердец, бьющихся в унисон против общего врага за тонкой стеной бархата.       — Грейнджер… твое колено, — прошипел Драко сдавленно, его голос был смесью боли и раздражения.        Он отчаянно пытался сменить ее положение: девушка непроизвольно впивалась костью ему в бедро, усугубляя невыносимую тесноту пространства между его ног. Он попытался приподнять голову, его пальцы дрогнули, нацеливаясь осторожно сдвинуть ее коленку. Но Гермиона не видела в этом жесте ничего, кроме помехи. Для нее это было чисто практической проблемой в их смертельно опасной игре в прятки, искренне не понимая ни тени сексуального подтекста, ни его физических мучений.       В этот миг голоса, ради которых они здесь рисковали, прозвучали отчетливо, прямо за бархатной ширмой дивана. Звук выбил из Драко тихий стон недовольства и досады.        И Гермиона среагировала мгновенно. Ее рука взмахнула в почтительном порыве – резким, безжалостным движением она прижала ладонь к его губам, затыкая любой звук. Жест был жестоко необходимым, вынужденным… и все же в нем сквозила какая-то извращенная, почти интимная нежность – пальцы легли не просто на рот, а обняли линию его губ, запечатав его протест вместе с дыханием. Тише. Молчи. Ради всего святого.       Малфой замер. На миг в его глазах вспыхнуло яростное возмущение, готовое взорваться. Но сила была на ее стороне и физически, и морально в эту секунду. Он бессильно опустил голову обратно на пыльный паркет. Его тело вдруг обмякло, будто из него выдернули стержень, сдалось окончательно. Особенно когда сквозь привкус пыли и страха на его язык прокрался знакомый, отвратительный вкус той самой плохой сигареты – пепельный, горький, как его положение.       Он точно был в аду. Этот пыльный затвор под диваном, ее тело, прижатое к нему, ее рука на его губах. Этот мерзкий привкус – все слилось в его личный, персональный адский котел. И выхода не было.       Том и Селеста говорили довольно свободно, их голоса звучали непринужденно и властно. Ощущалось, что они стоят почти на равных – два хищника, делящие добычу. Гермиона и Драко затаили дыхание, ловя каждое слово, ради которого рисковали.       — Мистер Маклер будет завтра. Он настаивает на личной встрече, — томный, медово-ядовитый голос Селесты мог бы усыпить бдительность кого угодно.       — Отлично, — последовал ответ Тома. Затем послышался мягкий скользящий звук его шагов по каменным ступеням кабинета – он поднимался.       Гермиона мысленно отметила имя. Маклер... Сотрудник министерства? Скорее всего. Том методично наращивал связи – это был его четкий, беспощадный путь к власти в министерстве. Мысль была важной, но ее тут же вытеснило острое физическое неудобство. Нога, на которой она держала весь свой вес в этой вынужденной полупланке, онемела и горела огнем. Инстинктивно она попыталась чуть сдвинуть колено, найти хоть каплю облегчения…       И тут ее сознание наткнулось на жесткую преграду реальности. Если она расслабится хоть на миллиметр... если позволит ноге опуститься... Она с леденящей ясностью представила, как ее колено упрется прямиком в пах Драко, лежащего под ней. Последствия этого неловкого, чудовищно интимного и абсолютно недопустимого контакта в их положении были немыслимы.       Решение пришло мгновенно, стоическое и безжалостное. Выдержать. Стерпеть. Она стиснула зубы до хруста, напрягая каждую мышцу пресса и бедра еще сильнее. Ее тело превратилось в каменную статую, застывшую в этой мучительной полупланке над Малфоем. Боль в ноге сменилась жгучим огнем, жилы на руках натянулись как струны, но она не шелохнулась. Цена малейшего движения была слишком высока. Она будет стоять. Пока не кончится этот ад. Пока не услышат все.       — Тебе нужно быть к ней снисходительнее, — Том на выдохе парировал Селесте, его улыбка была скорее усмешкой.       — Её брат куда милее..., — слова Селесты явно пытались задеть Гермиону. Та нахмурилась. Взгляды Малфоя и Гермионы встретились. Цепкие, будто оба уже знали, о ком пойдет речь. О них.       — Чем они тебе не угодили? — Том что-то взял со стола. Звук движения, похожий на щелчок механизма, резко сменил вектор диалога. — Это все из-за того, что она обошла тебя на дуэли?        Сломанный смех донесся до шпионов.                  Затем стук каблуков по ступеням. Звук сам рисовал картину: Гермиона ясно представила Селесту, стоящую напротив Тома. В своих шпильках она была с ним почти наравне.       — Не только поэтому, Том. — Гермиона отчетливо услышала, как Селеста стала проглаживать воротник его рубашки. Реддл будто захрипел – то ли от удовольствия, то ли... Увы, различить Гермиона не смогла. — Она сразу мне не понравилась, а у меня нюх на этом. — Селеста постучала пальцем по носу.         Но Том лишь обвел рукой ее золотую прядь, будто делал это тысячу раз. — Я могу решить, что ты ревнуешь?       Слова, словно дым, просочились к Гермионе. Она замерла, ожидая ответа.       — Я переживаю за тебя. — прозвучало от Селесты. — Я всегда буду ревновать тебя, и не только  к ней... —как то двояко ворвалось в сознание незваных под диваном.       Ко всем.       — Знаешь, я иногда думаю… может, нам попробовать все сначала? — голос Селесты трепетал нежностью.        И тут же под тяжелым ливанским кедром раздался отчетливый, влажный звук – звук поцелуя. Губы Селесты прильнули к губам Тома. Сомнений не оставалось. Они целовались, жадно, укрытые от глаз тех двоих.       Под диваном, в пыльной темноте, Гермиона нависла над Малфоем, прижав его спиной к холодному полу. Он лежал под ней, затаив дыхание, все мышцы напряжены до дрожи. Каждое ее невольное движение, каждый микродвижение бедра или локтя обжигали его. Еще чуть-чуть – и он вырвется из-под нее, вылезет из укрытия и прикончит всех: Тома, Селесту, и даже Грейнджер, которая сейчас, пытаясь застыть, лишь неловко придавливала его своим весом, делая только хуже. Но он не сделает этого. Анонимность. Их здесь быть не должно. Никогда.       — Ты помнишь… дважды, Селеста, — томно выдохнул Том, прерывая поцелуй. Голос звучал как бархатный нож.       —Ну конечно, как такое можно забыть, — ответила она, и Гермионе не нужно было видеть, чтобы представить ее надутые губы. Том встречался с Селестой? И походу, дважды начинались отношения? Ничего серьезного не вышло – это было очевидно. Но судя по их нынешней близости, это им не мешало.       Послышалось, как Том деликатно, но твердо отказал ей в чем-то. Селеста ответила обиженным шарканьем каблука по земле, резко развернулась и зашагала прочь, бросив на прощание:       — Увидимся на собрании. Тех, кто нуждается в тебе… еще больше. И тех кого нужно покарать тоже...       И тех кого нужно покарать тоже...        Ну конечно Гермиона, выкинь и растопчи ту слабую мысль что это Реддл лучше. Он такой же, просто ты рассматриваешь его под другим углом.                 Даже под диваном, сквозь толщу дерева и пыль, можно было почувствовать. Не звук, а вибрацию. Волны чистого, нарциссического счастья, исходящие от Тома. Его радовали эти слова. Радовало, что к нему идут, что его боготворят, что они нуждаются в нем – по своей, якобы, доброй воле. Лишь двое в пыльной ловушке знали правду: это было начало чего-то неотвратимого. Начало успеха Тома Реддла, выстроенного на лжи и манипуляции.       Собрание. Это было именно то, что они хотели подтвердить. Теперь стояла новая, куда более опасная задача: понять, как втереться в доверие, как попасть в его ближний круг. Только так можно было узнать, когда его создаст, и где он спрячет свой будущий крестраж. Время работало против них.       И наконец им повезло. Или, может, Малфой так рьяно молился всем темным силам, пока чертово колено Грейнджер невыносимо терлось о его пах, что Том не остался заниматься делами, а вышел. Даже не заподозрив, что все это время за ним следили из-под дивана.       Дверь властно захлопнулась. Гермиона, с рефлексами опытного шпиона, резко шикнула на Драко, который уже свернулся пружиной, готовый дать деру. Она интуитивно выждала паузу, точно зная, что Том мог вернуться за забытой вещью. И да – точно. Шаги на мгновение замерли за дверью, потом удалились.       — Слезай. С меня. Сейчас же, — он прошипел сквозь зубы, голос низкий, насыщенный яростью и… чем-то еще сдавленным.       Гермиона заерзала, пытаясь поспешно освободить его. — Да, все, все! Я уже слезла! — она торопливо приподнялась на локтях, пытаясь оттолкнуться от его груди.                 Именно в этот момент она ощутила. То, что было прямо под ней. Думать об этом уже было за гранью дозволенного, за гранью вообще всего. Она возмущенно втянула воздух, лицо пылало. Малфой в ответ лишь хрипло рявкнул, корчась под ней:       — Да прекрати ты, наконец, тереться обо меня, Грейнджер! Как кошка в течку!       — Я вообще не трусь! — выпалила она, яростно отталкиваясь и наконец скатываясь с него. Ее щеки горели ярче маковского поля. — Это… это был просто дискомфорт позиции!       Он мгновенно выкатился из-под дивана, отряхиваясь с таким видом, будто с него счищали ядовитую слизь. Его взгляд, брошенный на нее сверху, был смесью глубочайшего отвращения, невысказанной ярости и странного, едва уловимого замешательства.       У него привстал. На нее. И она ощутила это каждой клеткой своего прижатого к нему тела — твердый, недвусмысленный напор там, где их бедра смыкались в пыльной тесноте. Дикое желание сбежать, отползти куда угодно, боролось с невозможностью пошевелиться. Но эти тесные объятия проклятого укрытия, да и то, как она, пытаясь освободиться, лишь сильнее вдавливалась в него. Пока у него невольно, все это доводило до состояния невыносимого, животного возбуждения, смешанного с яростью. Его дыхание стало резким, прерывистым.        Когда же он, уставший от ее ерзаний, то ли от ее смущенной паники, то ли от собственного недовольства этой немыслимой ситуацией        — Что, понравилось валяться на мне, Грейнджер?       — Что? Еще чего...       Гермиона фыркнула, звук был резким, почти истеричным. — Мечта всей моей жизни, Малфой. Самое последнее, о чем я могу мечтать. — ее щеки пылали. — Может надо было тебе отдавить кое-что!?       Выпрямившись, он стал с ней почти вровень, но его серебристые глаза полыхали холодным презрением. Внизу, под тонкой тканью дорогих брюк, все еще тлело напряжение. Конечно, не от нее, — яростно убеждал он себя. Просто адреналин, теснота, нелепая поза... Блядь. Она? Эта грязнокровка? Невозможно.       — Все, — его голос отрубил, как топор. — Скройся от меня, Грейнджер.       Он резко развернулся и направился к выходу, шаги отчаянно тверды. Надо было выжечь дотла этот момент. Выкурить саму мысль об этой грязнокровке из головы. И, боже, выстирать до дыр эти брюки, пока хоть малейшее воспоминание о ее тепле и запахе не испарилось навсегда.