Держись крепче, будет трясти.

      Мысль о том, что Селеста питает к ней неприязнь, не расстроила Гермиону, напротив, она лишь подтвердила ее собственные догадки относительно этой лисовидной особы. Эмоции были роскошью, на которую сейчас нельзя было отвлекаться. Этот факт был просто частицей головоломки, которую ей предстояло решить.        Теперь же главной целью стало проникновение в круг избранных, в самое сердце собрания Тома Реддла. Но как? Пройти в кабинет и напрямую предложить себя в качестве приспешницы? Немыслимо. Подобная прямолинейность выдала бы ее с головой. Требовался тонкий, продуманный до мелочей маневр, идеальный план, который вызвал бы у Реддла интерес, а не подозрение.       Помощи со стороны Драко она, разумеется, не ждала. После того случая, когда он умышленно не посвятил ее ни в одну деталь операции с минералом, ее недоверие к нему лишь возросло в геометрической прогрессии. Как можно полагаться на того, кто не способен проявить элементарной серьезности и соблюдать базовые принципы партнерства? Сама идея их сотрудничества казалась абсурдной — настоящим комедийным скетчем.       Особенно та нелепая близость под диваном. Гермиона решительно вытеснила это воспоминание. В тот момент ее интересовала исключительно информация, которую она могла подслушать, а не вынужденная телесная близость с Малфоем. Казалось, ее поглощенность целью была настолько абсолютна, что позволяла отсекать все лишнее. Любые отвлекающие звуки, образы и ощущения. Ее разум, закаленный годами борьбы, работал с безжалостной эффективностью, отфильтровывая ненужное и концентрируясь на главном.       Вечером в своей комнате, Гермиона склонилась над стопкой контрольных, ее перо методично вычеркивало ошибки и дописывало аккуратные пометки на полях. Еще пара таких месяцев, подумала она с легкой иронией, и я, пожалуй, искренне полюблю это безумное Прорицание. Она чуть сильнее прищурилась, всматриваясь в неразборчивый завиток очередного домашнего задания. Мысленно перебирая созвучные слова, она наконец уловила смысл. Ага, вот оно.       Злым преподавателем Гермиона не была — да и не могла им стать. Ее подход был иным: она всегда стремилась разглядеть потенциал за небрежным почерком или запутанной мыслью. Пусть сам предмет казался ей, как и большинству учеников, полной чепухой, она считала своим долгом видеть в работах не только ошибки, но и проблески понимания, пусть робкого.        Поэтому она сознательно закрывала глаза на мелкие погрешности, описки, незначительные отклонения от канона толкования облаков. Главным для нее было уловить попытку анализа, искру воображения или хотя бы искреннее усилие ученика разобраться в абсурдных, на ее взгляд, требованиях дисциплины.       Ее красное перо двигалось по пергаменту не как карающий меч, а скорее как инструмент наставника: подчеркивало удачные моменты.       Гермиона почти неосознанно вскинула руку к палочке – ее охотничье чутье, отточенное войной, мгновенно уловило движение за спиной. Но когда она резко обернулась, встретившись с холодными серыми глазами Малфоя, пальцы тут же разжались, позволяя палочке скользнуть обратно в нарукавник.       — Обязательно красться? — бросила она резко, голос слегка сместился от адреналина. — Не мог постучаться? Или у змей, не принято стучаться? — саркастическая мысль пронеслась в голове, яркая и ядовитая. "Конечно, Гермиона, у змей нет рук, чтобы постучаться."       Но она сжала зубы, подавив почти автоматическую попытку озвучить колкость.       — Не счел нужным, — отрезал Малфой, его голос был гладким, как масло, и таким же скользким.              Гермиона демонстративно отвернулась, погрузившись в бумаги. Перо задвигалось с удвоенной силой, выписывая замечания. Лишь легкий скрип пружин кровати заставил ее напрячься. Она не оборачиваясь почувствовала, как он развалился на ее постели, ощутила вес его тела за своей спиной. Затем – движение: он подложил руки под голову, устроившись с вызывающим комфортом.       Парадокс их существования сжимал сердце железной хваткой. Судьба сплела их воедино – не просто врагов, а ненавистных соратников, обреченных сотрудничать. И все же жажда схватиться, свести счеты, прикончить друг друга витала между ними, как кислород. Они дышали этой ненавистью.       — Судя по довольному выражению твоей физиономии, явился с хорошими новостями? — спросила Гермиона, не отрываясь от работы, лишь механически перекладывая листы.        Малфой специально медленно закинул ноги на ее одеяло. Только тогда она обернулась, ровно так, как он и хотел, добившись наконец ее полного внимания своей наглой провокацией.       — Малфой! Нет! Вон. — ее голос прозвучал ледяными осколками. — С моей кровати. И ноги убери. Сейчас же!                 Но его лишь позабавила ее реакция.       Уголки его губ скривился в едва уловимой насмешке, когда он заметил, как ее кожа заливается алым румянцем гнева. Казалось, ярость исходила от нее почти что тепловыми волнами.       — Ты здесь не у себя в постели! — вспыхнула она, ее голос звенел от возмущения, а взгляд мог бы испепелить. Наглость и Малфой были неразделимы, как близнецы-братья. Это качество, казалось, было вплетено в саму его сущность.       — Если я уйду, — Малфой откинулся еще непринужденнее, закидывая ногу на ногу с вызывающей небрежностью, — То так и не узнаешь, что я выудил прямо из головы Селесты. Когда она даже не заметила, я прошерстил ее голову поняв что они вместе с Реддлом уже давно...       — Из головы? Проник в ее разум не заметно?       Гермиона буквально закипела от возмущения. Горло сжал ком ярости, но она вдохнула глубже, сдерживаясь. Именно этот вопрос он и ждал, этот ядовитый крючок. — Но как ты...?       — Уметь надо Грейнджер, уметь...       Мысль метнулась, анализируя. Как Малфой мог проникнуть в разум Селесты незаметно? Способы были единичны и требовали либо грубой силы (что оставило бы следы), либо... Ее взгляд невольно задержался на его холодных серых глазах, и вдруг – озарение. Почти идентичный оттенок... Будто световая гамма мира на мгновение сдвинулась, высветив истину. Только во сне. Только когда сознание беззащитно. Сложно было не понять – его самодовольная ухмылка говорила громче слов. Боже, если бы она так же легко читала символы в чайной чашке, как сейчас читала его мерзкую эмоциональную "гамму"...        — Ты... — Гермиона с трудом выдавила слово, отвращение сковало горло. — Ты с ней... когда она спала?       — Да. — один короткий, как щелчок капкана, слог.       Он пристально наблюдал за ней, очевидно, ожидая вспышки гнева, отвращения, может, даже крика. Ревности? Но лицо Гермионы словно окаменело. Лишь одна тонкая бровь медленно поползла вверх, выражая немое презрение. Это презрение чуть не перешло в гневный рык, но она вновь обрела контроль, сжав кулаки под столом. Голос ее прозвучал низко и опасно ровно:       — Ну не молчи! Ну и что же... Малфой... ты там увидел?       Микроскопическая тень разочарования мелькнула в его глазах. Черт возьми, Грейнджер. Он ждал взрыва, хотел увидеть, как она теряет контроль, а получил... эту ледяную, сдержанную ярость и деловитость. Что ж, пожалуй, он должен был ожидать именно такой реакции. Слишком уж она предсказуема в своем проклятом самообладании.       — ...Кроме того, что она творила в постели, ух...— он запрокинул голову, закатив глаза с театрально-преувеличенным стоном удовольствия, напоминая сытого кота, растянувшегося на солнце.       Весь его вид был одним сплошным, издевательски-острым скрежетом вилки по стеклянной тарелке, царапающим по самым оголенным нервам Гермионы. — Мерлин, Малфой ближе к сути!       — Взяла бы пару уроков у своей новой подружки, — язвительно бросил Малфой, явно довольный тем, как его колкости находят свою цель.       — Она мне не подруга, — холодно парировала Гермиона, но он уже не слушал.        В этот момент Драко испытывал большее удовольствие от того, что точно знал, какие кнопки нужно нажимать, чтобы вывести Грейнджер из себя. Просто чтобы увидеть, как вспыхивает ее гнев. Как заливается румянцем щеки и как темнеет от ненависти взгляд. Это было его любимым развлечением — выводить ее из равновесия.       — Может, глядишь, она показала бы тебе пару приемов, и ты наконец выудила что-то у Реддла, кроме ваших занудных разговоров о школьной программе, — он снова уколол ее, намекая на те обрывки бесед, что ему доводилось слышать. Он был абсолютно уверен, что эта зубрила и говорит-то только о скучных учебниках.        Его короткий, едкий смешок вырвал ее из оцепенения. Неужели она действительно так с ним разговаривает? Казалось, она готова была выскрести глаза и уши едким мылом, лишь бы стереть этот разговор. Но почему? Какая, в сущности, разница? С кем он спит – тем более если это служит их цели, их заданию?       — Если ты не расскажешь прямо сейчас, я тебя из этой комнаты вышвырну пинком под зад! — терпение, тонкая нить, на которой держалось ее самообладание, явно истончилось до предела.       А он? Он лишь блаженствовал, этот мерзкий, самодовольный павлин, опьяненный собственным издевательством и вчерашней ночью с Селестой. Но сегодня в нем было что-то... иное. Сидя здесь, в ее комнате, наблюдая, как она вскипает румянцем, как алеют ее щеки и шея, как вздымается грудь от гнева – это наполняло его каким-то странным, почти нежным удовлетворением, которое лишь подогревало его насмешливый интерес. Странно... Раньше одно лишь ее присутствие в одной комнате доводило его до белого каления, до приступов раздражения. А теперь? Теперь это стало... забавой.       — Собрания... или, точнее, это что-то вроде клуба для почитателей Реддла, — Малфой выдавливал слова, копаясь в обрывках чужих воспоминаний, выловленных из сознания Селесты. — Они собираются там... и, верно, убивают кого-то... — его голос стал жестче, отчеканивая последнее слово. — Но метки на ее руке я не видел. Ни следа.       — На руке Тома тоже ее нет, — парировала Гермиона, ее тон был острым, как бритва. Она помнила – видела его запястье в кофейне, чистую кожу под манжетой.        Малфой медленно задрал бровь. Высоко, вызывающе. Этот жест был красноречивее любых слов, немое, мерзкое подтверждение его более ранних намеков.       — Значит, пока он еще не дозрел до того, чтобы клеймить своих сторонников, — резюмировал Малфой. И в тот же миг ощутил как чистоя кожа без метки на его собственном запястье вдруг заныла, словно живая, напоминая о прошлом проклятии, вшитом в плоть и кровь.       — Пока он не задумывался о будущем этого клейма. Но уверен, скоро он дойдет до этого. Селеста одна из его верных почитателей...       Гермиона же пробивала насквозь мишуру Реддла. Весь этот фальшивый флер "бесед" с Томом, этот героический ореол "спасения" девушки в переулке – все это был тщательно выстроенный образ, дымовая завеса. И Гермиона Грейнджер никогда, ни за какие коврижки, не купилась бы на этот дешевый спектакль. Тем более что собрания Тома Реддла, с его-то аппетитами, вряд ли проходили под невинное чавканье булочек, цоканье фарфоровых чашечек с кофе и академические дискуссии о пыльных артефактах. Нет, там пахло кровью и властью, и она знала это каждой клеткой своего существа.       — Что еще то, ты узнал? — Гермиона буквально впилась взглядом в спину Драко, который уже подскочил с койки и направлялся к двери. Ее глаза горели нетерпением и подозрением.       — Среда, вечером. У меня есть два пригласительных туда, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Раз от тебя толку мало.       На следующей неделе...       Гермиона резко развернула голову так сильно, что шея хрустнула. Казалось, она готова была вывихнуть ее, лишь бы не упустить его из виду.       — Пригласительные? — переспросила она, голос стал ледяным. — Как? Разве туда попадают не по кровному приглашению? Или связям? — Она едко ткнула его в связь его отца с Тёмным Лордом, но Малфой лишь усмехнулся в ответ, будто пуля рикошетом отскочила от брони.       — Просто кто-то умеет быть неотразимым, — парировал он, намеренно медленно оборачиваясь.       Его взгляд скользнул по ней сверху вниз, тяжелый и оценивающий, словно намекал: «Если бы ты не была такой неспособной проституткой Грейндж, ты бы давно выудила у Реддла всё, включая крестраж, раз уж он тебя удостоил вниманием».       Хотя мысль о том, что задание потребует от нее очаровывать Реддла, вызывала у Гермионы внутренний спазм.       — Селесте я нравлюсь куда больше, чем моя... противная сестра, — слово «сестра» он протащил по языку, как нечто липкое и отвратительное, давая понять, что даже родство с ним звучит омерзительно. — И, судя по тому, что она довольно близка с Томом, я выбил нам два места.       Гермиона сжала зубы. Признавать вслух, что Малфой преуспел там, где она пока топчется, она не собиралась. Ни за что. Хотя... это же Малфой. Эта змея, этот профессиональный циник, всегда умел найти подход к определенному типу женщин. Всплыли обрывки разговоров в гостиной Гриффиндора в ее школьное время: девчонки, сквозь зубы называя его «засранцем», все равно заглядывались на его походку и холодные глаза.       Что ж, хоть в чём-то это его гадкое обаяние пригодилось, — с горечью подумала она. И, хоть никогда не признала бы этого открыто, радость от того, что он нашел лазейку через Селесту, теплой волной пробежала по спине.       — Отлично, — процедила она, нарочито холодно, и отвернулась, пытаясь скрыть смешанные чувства.       Она ждала, что он уйдет. Вместо этого раздалось громкое покашливание. Гермиона инстинктивно обернулась – и замерла.       За долю секунды Малфой преодолел расстояние. Он навис над ней, опершись ладонями о стула по обе стороны подлокотников. Его тело сковало ее пространство, как тисками. Воздух между ними взорвался напряжением. Молекулы, казалось, завибрировали с частотой натянутой струны, создавая невидимое, но осязаемое ионное поле. Словно перед ударом молнии, где сталкиваются разноименные заряды, рождая неотвратимую, опасную химическую реакцию притяжения-отталкивания.       Он смотрел вниз, его серебристые глаза были холодны и не читаемы, но в них горел вызов.       — Что еще… — закипела Гермиона, но голос замер. Он был так близко. Это ощущение — не было смущением. Нет. Это был глубинный инстинкт, кричащий о нарушенных границах. Она все еще ощущала призрачное эхо той вынужденной близости под диваном. Сейчас ее мозг яростно требовал ударить его, оттолкнуть, восстановить дистанцию. Но тело, сдерживаясь, лишь глубже втянуло воздух, пытаясь уловить резкую ноту ментола — единственное, что казалось чистым в этом пространстве, отравленном его присутствием.       — Будет обряд посвящения… — прошептал Малфой, намеренно приблизив лицо к ее уху, словно делился величайшей тайной, вытянутой из Селесты.       Да, он мастерски ее обработал. Впрочем, в этом он ас: быть отъявленным хамом, сохраняя при этом маску холодного превосходства, будто он некто неизмеримо выше. И этот гипнотический контраст — магнетизм плохого парня, к которому так тянутся глупые девчонки.       «Им нравятся плохие парни» — эта дурацкая фраза была будто сшита по его меркам. Селеста выложила ему все, особенно после того, как он нашептал ей на ухо, как чистокровный волшебник, разделяющий ее «взгляды» на магглорожденных. Ложь, приправленная нужными предрассудками.       Сейчас же вся эта его игра казалась такой расплывчатой, такой жалкой. Знать бы его отцу…       Мысль пронзила Гермиону с горькой иронией. Знать бы Люциусу Малфою, что его «компания по спасению мира» — это грязная грязь, над которой его драгоценный наследник сейчас нависает, пойманный в ловушку собственной игры. Он чувствовал ее запах — тот морской, чуть солоноватый аромат благовоний, глубоко пропитавший ее волосы,       — Обряд? — Гермиона выдохнула слово, чувствуя, как в горле пересыхает.       — Да… Возможно, он захочет покопаться в твоей голове. Или…        Он сделал паузу, лицо на мгновение исказила гримаса. — Я слышал от отца, что каждый его ближайший сторонник проходил инициацию: либо убийство, либо сыворотка правды… — воспоминания накатили волной, и в виске завинтило острой, знакомой болью. Мысли о том, что творилось в Малфой-мэнор, были омерзительны и физически мучительны.       — Но… сейчас, думаю, он не станет прибегать к таким… крайностям. Наверное. — последнее её слово прозвучало неуверенно, выдавая собственные сомнения.                 Гермиона задумчиво прикусила нижнюю губу до побеления кожи. Смогла бы она? Переступить последнюю черту, совершить убийство ради инфильтрации в круг психопата? Ее взгляд скользнул по лицу Драко. А он? Разве его, виновника стольких невинных смертей, могло заботить убийство еще одного? В его глазах читалась лишь усталая тревога, но не раскаяние. — Скорее, сыворотка правды, — резко заключил он. — Поэтому…        Он не успел договорить. Гермиона резко оборвала его, вскинув подбородок с таким вызывающим, привычным для нее высокомерием. — Я найду способ. Чтобы он ни на секунду не заподозрил, что мы пришли ему навредить.       Она произнесла это с ослепительной, почти безумной уверенностью. Малфой лишь фыркнул — звук был резким, подозрительным, полным неверия. Этот ее жест, властное вздергивание подбородка, этот вечный фанатичный блеск в глазах, будто она и сейчас способна найти выход из любой бездны… Это бесило. Бесило до дрожи.       Он грубо оттолкнулся. Дерево скрипнуло, сдвинувшись на сантиметр.       — Как у тебя с окклюменцией, Грейнджер? — Малфой прищурился, смерив ее оценивающим взглядом, в котором читалось сомнение. Его взгляд скользнул по ее растрепанным волосам, собранным в небрежный пучок, будто по этому признаку можно было судить о ее способностях в защите разума.       — Неплохо… Вроде бы, — ответила она, все еще соображая, как правильно парировать этот выпад. Она ненавидела эту неуверенность в собственном голосе. — Теоретические основы я знаю отлично.                 Но даже ей самой ее слова прозвучали надломлено и неубедительно.       Малфой с раздражением потер переносицу, с видом человека, который уже понял, что от этой спонтанной идеи все проблемы лягут именно на него. Черт возьми.       — Ладно, — процедил он сквозь зубы, полностью игнорируя ее попытку что-либо добавить. — После отбоя проведу тебе урок.        Теперь эта выскочка-знайка была проблемой на его шее, которую ко всему прочему предстояло учить окклюменции. Просто замечательно.        — Уроки по защите разума? — уточнила Гермиона, не веря своим ушам.       — Нет, Грейнджер, полетам на метле, — ядовито прыснул он и, не удостоив ее дальнейших вопросов ответом, вышел из комнаты, оставив ее в полном недоумении.       Ни слова. Ни взгляда. Просто развернулся и ушел. Резко. Окончательно. Ни "пока", ни "прощай". В этом и был весь он. Пустота на его месте звенела громче любых слов.

***

             Луна, холодная и безразличная, залила серебром узкую просеку, выхватив из мрака вековых деревьев одинокую, скрюченную иву. Ее голые ветви когтями цеплялись за ночное небо. Воздух был мертвенно-тих, бездыханный, как выдох призрака.       Именно здесь она нашла Драко.       Гермиона стояла на краю лунного круга, не прячась. Ее тень, резкая и черная, легла на мерзлую землю. Поза была прямая, почти по стойке «смирно», руки сжаты в кулаки у бедер. В правой – крепче обычного – сжималась виноградовая палочка. Готовность? Это было больше, чем готовность. Это была решимость, закаленная в огне войны и отточенная годами упорства.       Уроки окклюменции от Малфоя.               Если отбросить их постоянную грызню с ним, Гермионе приходилось нехотя признавать, что он — превосходный окклюмент, и этот факт был очевиден еще со школьных времен. Как ни неприятно было ей это осознавать, его занятия окажутся для нее чрезвычайно полезными.       Самостоятельные попытки изучить окклюменцию давались ей с трудом. Вся информация, которую ей удавалось найти, была разрозненной и хаотичной, не складываясь в целостную систему и не давая четкого понимания механизмов этой сложной дисциплины. Кроме того, её ум был поглощен освоением других, не менее сложных областей магического знания, где она, как обычно, грызла гранит науки с присущей ей дотошностью и упорством.       Драко прислонился к корявому стволу ивы, его бледное лицо, казалось, светилось в лунном свете изнутри. Между тонких пальцев дымилась сигарета. Он затянулся глубоко, резко, будто пытался втянуть в себя что-то помимо дыма – покой, забвение, злость? Потом резко выдохнул. Струя сизого дыма рванулась в неподвижный воздух, не расплываясь, а застывая на мгновение странным, призрачным шлейфом в этом неестественном, бездыханном ветре. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас были пусты и устремлены в никуда, в темноту за границами лунного пятна.       Гермиона наблюдала. Неподвижно. Ее взгляд, острый и аналитический, фиксировал каждую деталь: нервный тик в его скуле, слишком глубокую затяжку, дрожь в руке, притворяющуюся расслаблением.       Она сделала шаг вперед, четкий, звонкий по мерзлой траве, намеренно нарушая тишину.       Гермиона остановилась в трех шагах. Лунный свет падал на нее почти вертикально, очерчивая решительный подбородок, твердую линию губ:       — С чего начнем?       Малфой явно не был в восторге от перспективы учить грязнокровку окклюменции. Мысль о том, что он будет её наставником, жгла самолюбие. Но риск того, что Тот-Кого-Нельзя-Называть прорвется к ней в голову и она сдаст их всех, был колоссальным. Невыносимым. Он цокнул языком, звук резкий и презрительный в тишине. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ней, словно он мысленно примерял масштаб предстоящей работы. Адской работы.       — И как ты любишь, Грейнджер? — голос его был низким, нарочито томным, с опасной иглой. — Мягче?.. Или жестче? — он будто облизал эти слова, нагружая их откровенным, едким двусмыслием.       Конечно, он говорил о силе вторжения в ее разум. Но это звучало... иначе.        Страх. Внезапный и леденящий, как игла под ноготь. Он пробежал по ее нервным окончаниям, сжал желудок холодным комком, пробрался мурашками под кожу в самых сокровенных местах. Его сознание. В ее голове. Копаясь там. Видя всё. Мысль была отвратительна и пугающе интимна. Гермиона ощутила, как ее ладони стали ледяными и влажными внутри кулаков. Но она уже выработала противоядие. Годы его ядовитых шпилек, его «грязнокровок» — они закалили ее, как вакцина. Ее лицо осталось маской непроницаемого, почти академического спокойствия. Лишь едва уловимое напряжение в уголках губ, невидимое в лунном свете, выдавало внутреннюю битву.       — Я крайне способная ученица, — прозвучал ее голос, удивительно ровный. Вырвавшиеся слова были щитом, клятвой верности самой себе. Он не увидит. Ничего не увидит. — Можешь начинать со сложного.       Она подняла подбородок, встречая его насмешливый взгляд с ледяной прямотой. Лес, луна, ива – все это было лишь фоном для ее непоколебимой воли и той невидимой дрожи, что блуждала где-то в потаенных уголках ее существа. Урок начинался. Она была готова к боли. Но не к тому, чтобы он увидел ее страх. Никогда.                 — Сначала я хочу посмотреть, насколько ты вообще умеешь защищать свой разум, — голос Малфоя прозвучал холодно, как удар ножом о лед. Он поднял палочку небрежным, но отточенным жестом, словно занося топор над плахой. В его глазах на миг мелькнуло азартное любопытство: что скрывается в этих книжных завалах, под спудом занудства? Но тут же взгляд затянуло презрительной пленкой. Ничего. Сплошная нудятина. Никакого веселья.       — Постарайся не прикусить язык, — добавил он, и губы его изогнулись в кривой усмешке. — Потому что когда я войду, будет больно. — Он измывался этим словом, этим ожиданием, весельем от предвкушения.       Наслаждался тем, как ее зрачки сузились, как они мечутся в тени ресниц – немое недовольство, яростная попытка сохранить контроль, понимание, что с ним у нее не выйдет.        Гермиона едва заметно переминала пальцы на рукояти своей палочки. Движение было отработано до автоматизма, готовый ритуал перед бурей. В памяти всплыло нестерпимо ярко: Беллатриса Лестрейндж. Боль. Та боль, что раздирала сознание, будто зуб во рту рвали без обезболивающего, вгрызаясь в плоть десны, обнажая живой, трепещущий нерв. Холодный пот выступил под воротником водолазки. Она знала: Малфой, с его злобой и изощренностью, способен и на худшее. Его вторжение будет не просто болью, оно будет издевательством, попыткой разломать ее изнутри.       Но пальцы сжали виноградное дерево еще крепче. Сейчас. Сейчас она готова терпеть. Готова вынести адскую боль, готова впустить врага в святая святых своего разума. Потому что за каждую искру этой боли, за каждый содрогающийся нерв – плата. Плата – спасение друзей. Их жизни висели на этом хрупком, мучительном уроке под бездушной луной и когтями старой ивы. Она вдохнула мертвый воздух и замерла, как гончая на стойке, взгляд прикованный к его палочке, к его насмешливому рту. Готовая.       — Начинай. Я готова.       — И что же такого есть в твоей голове? — голос Малфоя капал ядом, губы искривились в насмешке. — Одна нудятина и морализаторство?        Он смекнул, жестокое веселье играло в его глазах. В другой руке все еще тлела сигарета – наглый символ его расслабленности. Он выглядел так, будто и впрямь не планировал напрягаться, уверенный, что сломит ее разум, пока не догорит этот окурок до фильтра.       Она вдавила каблук в мерзлую землю. Слушать его колкости не было ни времени, ни сил. Голова уже гудела предчувствием.       — Хватит трепа… — начала она, резко, пытаясь перехватить инициативу, но конец слов будто припаяло к вискам. Невыносимое давление, раскаленный металл в черепе. Визг, острый и животный, вырвался из горла, но зубы впились в губы изнутри, зажав его, превратив в хриплый стон.       Он с толчка ноги разбил ее оборону. Каждый палец, сжимавший палочку, будто кости в них изогнулась под невидимым прессом, но тело, вопреки всему, продолжало стоять ровно, вытянувшись в струнку перед натиском. А Драко, довольный и неспешный, стал приближаться, распихивая дверь за дверью в ее разуме, как хозяин в чужом доме.       — Сколько у тебя интересного-то… — его голос звучал сладко, как мед с дёгтем, наслаждаясь этим "приятным вечером", где он мог издеваться с её же согласия. Он ворошил не просто воспоминания, а детские раны, целенаправленно выискивая самые болезненные, самые уязвимые. — Оу… — выдавил он, и в этом звуке была фальшивая жалость, густая и липкая. — Девчонки не дружили с тобой… потому что ты была занудной и чудной? — Он упивался этим воспоминанием – как во дворе дома сверстницы кричали ей вслед, дразня "заучкой", которая вечно "трындела про книги". Он выставил эту сцену на показ, растравляя старую боль.       — Ты посмотрел достаточно! — Гермиона рыкнула на него сквозь стиснутые зубы, но Малфоя это, казалось, только раззадорило.       Проблема была в его неоспоримой силе. Она отчаянно пыталась собрать волю, вытолкнуть его, создать хоть какую-то преграду. Но когда его сознание, ловкое и беспощадное, завернуло в другие, более глубокие комнаты ее разума, она с леденящей ясностью поняла: у нее нет никаких шансов его выгнать. Он буквально ковырял рукой в ее голове, выуживая кусочки мыслей, чувств, страхов – как хирург кюреткой выскребает ткань, безжалостно и методично. Боль была не просто физической, она была глубинной, оскверняющей самую суть.       — А тут что у нас... — Голос Малфоя стал скользким, как змея в траве. Он уже проник в более поздние слои ее памяти. Гермиона внутренне сжалась. Куда он пойдет? Что захочет вытащить на свет? Знать, что он вот так, извращенно-бесцеремонно, рыщет в самых сокровенных уголках ее разума, было невыносимо унизительно и пугающе.        — Ты посмотрел мою голо... — она попыталась перекрыть ему путь, но голос сорвался. Сглотнула комок слюны, липкий и горький, не договорив. Поздно. Драко уже нашел лакомый кусок, куда интересней детских обид.       — Рыжий поимел тебя в грязной палатке. — слова пробились сквозь зубы, обжигающе циничные. И тут же — резкий, сухой звук, будто рвотный толчок, когда он буквально выдернул свое сознание из ее воспоминания.       — Как мне теперь спать после такого кошмара...— скривился парень. Как если бы, физически сунул палец в рот, ощутив гадкую грязь, хотя сама сцена... сама фигура Гермионы в том воспоминании... "Что надо", пронеслось где-то на краю его мысли, но главным оставалось отвращение к месту, к обстоятельствам, к этой нищете бунта.        — Пошел ты к черту! — Гермиона заглотнула воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.       Легкие захлебывались, работая проржавевшим, неисправным насосом. Каждый вдох давался с хрипом. Но она резко запрокинула подбородок, бросив вызов его презрению. — Когда за тобой охотится Тот-Кого-Нельзя-Называть, приходится выживать в этих самых "грязных" палатках. Лучше тысяча таких палаток, чем одно осознание себя пресмыкающимся рабом, который вытирает о тебя сапоги!       Она ловко поймала его реакцию. Малфой резко стряхнул пепел с сигареты. Один раз. Потом — еще раз, нервно, лишний. Лицо оставалось каменной маской, но это двойное стряхивание было криком. Прямое попадание.       Она будто била в дыхалку. Точным ударом ниже пояса, как боец ринга, знающий слабое место. Все его время, вся его позолоченная жизнь в Малфой-Мэнор где он был всего лишь вещью. Дорогой, но вещью в руках своего "хозяина". Пока она, Гермиона Грейнджер, сражалась не на жизнь, а на смерть за саму идею свободы. И этот контраст, выпуклый, как нож между ребер, на миг сбил с него спесь. Воздух между ними зазвенел от этой немой пощечины                  Но Малфой, словно подстегнутый её ударом, вошел в настоящий кураж. Азарт плясал в его глазах холодными огоньками. Он резко щелкнул пальцами, тыкая в ее направление небрежным, провокационным жестом, точно азартный игрок, бросающий фишки ва-банк на стол.       — Он даже не дал тебе кончить, поэтому ты такая взвинченная и противная? — Голос его шипел сладкой гадостью. — У тебя вообще хоть нормальный опыт был? Или только этот жалкий тычок в грязи?        Алый румянец, жгучий, как крапивная сыпь, вспыхнул на щеках и шее Гермионы. Но это был не стыд. Это был чистый, неразбавленный гнев, раскаленная сталь в жилах. Гнев оттого, что он не учит, не помогает защитить разум, а глумится, как падальщик над раной. Хотя чего я ожидала? Это же Малфой. Всегда низко, всегда гадко. Ожидаемо.       — Это вовсе не так, — начала она сквозь стиснутые зубы, голос дрожал от ярости, а не от смущения. — Он не... — Но тут она взглянула на его лицо. На это самодовольное, торжествующее выражение победителя, поймавшего ее на слове, готового растянуть унижение. И резко осеклась. Словно захлопнула стальную дверь. Нет. Она не будет с ним обсуждать ЭТО. Ни за что. Никогда.        Он явно ликовал. Докурив сигарету до самого фильтра, он отбросил окурок через плечо — небрежным, победным жестом фехтовальщика, швыряющего сломанную шпагу к ногам поверженного врага. Искра на миг черкнула в темноте, прежде чем погаснуть в мерзлой траве. Его ухмылка стала еще шире, еще оскорбительнее. Он чувствовал, что задел ее за живое, и упивался этим.       — Моя голова — не дешевый бордель для твоих грязных развлечений! — Голос Гермионы звенел, как разбитое стекло. Она резко тыкнула палочкой в его направление, не целясь, но с такой силой, что воздух свистнул. Искушение пустить ответный удар, взорвать его разум изнутри, было почти физическим. Заглянуть в ту пропасть: убийства, пороки, гниль его души...Но мысль о том, чем там пахнет – запекшейся кровью, страхом невинных, трупным тленом вызывала не праведный гнев, а омерзение. Особенно после того магловского дома... Взорванного...       Желание придушить его здесь же, зарыть в мерзлую землю безымянной могилы, сжало горло. Но вместо этого – внезапная, холодная мысль. Тактика.        — Если ты не способен меня обучить, так и скажи сразу. Не трать мое время.       Она смотрела на него, будто оттягивая скальпелем кожу с гнойника, обнажая суть. — Может, ты и сам-то не особо способный, Малфой? — Гермиона развела руками в универсальном жесте разочарования, едкий сарказм капал с каждого слова. — А то ты может только болтаешь...— Она кивнула в его сторону, словно указывая на что-то ничтожное, валяющееся под ногами. — Твое хвастовство тогда и гроша ломанного не стоило. Или только языком чесать горазд?        Эффект был мгновенным. Тень пробежала по его каменному лицу. Пальцы, только что игравшие с сигаретой, судорожно сжались. Ее слова не просто задели. Они вонзились в самое больное место: в его несостоятельность, в позорный крах всего, чем он кичился. Воздух сгустился, наполненный ядовитой тишиной после ее точного удара ниже пояса.       — Тогда пристегнись покрепче, Грейнджер, — голос Малфоя проскрежетал, как камень по стеклу. Он сделал шаг вперед, сжимая пространство между ними. — Потому что Темный Лорд не станет с тобой церемониться. Он разломает твой мозг, как гнилой орех, по сравнению со мной. Он сделает это, жестче, глубже, чем я. — Это была лишь разминка. Начнем с малого. Как у тебя с фантазией? — Драко искусно наклонил голову, и в этом жесте читался весь его сарказм: —Грейнджер? Фантазия?        Гермиона проморгалась, быстро-быстро, словно смахивая ядовитую пыль его слов с ресниц. Злость свернулась холодным комком под ложечкой. Но раз он заговорил о деле... — Хорошо,— выдохнула она, заставляя голос звучать ровно.       Драко замер, утопая в трещинах замёрзшей земли под ногами. Его тон стал внезапно плоским, лишенным интонаций, как инструкция по применению яда.       — Потому что фантазия – это твой единственный шанс. Ключ, чтобы спрятать истину за стеной вымысла. Научишься строить эти стены, плести эти миражи и сколько бы ни копался в твоей голове маг, он увидит только то, что ты захочешь ему показать. Никогда не найдет истинной сути. — волшебник сделал паузу, бросив ей вызов. — Залезь в мою голову. Попробуй, как умеешь.       Бесцветность его голоса была оружием. Он не боялся. Совсем. Что она могла ему сделать? Каким бы неуклюжим пинком она ни ломилась в его разум.       — Выжди момент... — он медленно поднял палочку, не угрожая, а демонстрируя. — ...и будто размажь границы, представь, как выносишь мое сознание одним толчком. Небрежно. С силой. — плавно повернул голову по кругу, иллюстрируя расплывчатость, потерю ориентации. — Способ, которым ты проникнешь... Уже половина успеха. Первый удар – он решает все.       Он говорил в расстановочном темпе. Весь его прежний яд, вся бравада испарились. Даже шелест замерзших листьев под ногами приобрел сухой, деловой оттенок, словно отсчитывая секунды урока.           Малфой давал ей азы. То, что он носил в себе, как клеймо. Не на коже, а иглой под кожу века. Прижившуюся часть самого себя.       Гермиона резко размахнулась, рука с палочкой забросилась назад, как плеть. Голос вырвался ледяным клинком:        — Легилименс!        Он не сопротивлялся. Разрешил вход. Но вместо прорыва, ощущение падения. Она споткнулась о невидимый порог его разума, кувыркнувшись в пустоту. Что встретило ее? Не мысли, не образы, не стены. Абсолютное ничто. Темнота, настолько густая, что давила на веки. Пустота, растянувшаяся во всех измерениях – вверх, вниз, по всей окружности ее внутреннего зрения. Мрак. Глухая, безвоздушная тишина разума.        Она металась мысленным взором, пыталась шагнуть, создать хоть что-то... Тщетно. Только всепоглощающая пустота. И тут – озарение, холодное и горькое. Он не отразил ее. Он ее обманул. Позволил войти в преддверие, но захлопнул все внутренние двери. Оставил блуждать в безжизненном тамбуре собственного сознания. Умно. Дьявольски умно.       — И как ты это делаешь? — вырвалось у нее, когда ее сознание с трудом выскользнуло обратно в холод ночи.        Она стояла, еще покачиваясь от внутреннего головокружения, а он... Малфой лишь медленно зевнул, театрально прикрыв рот тыльной стороной ладони. Совсем как человек, которого ни на мгновение не отвлекло чужое вторжение. Его глаза, холодные и неотрывные, все это время пялились прямо на нее, пока ее дух шатался в его чертогах пустоты.       Это была высшая степень окклюменции. Не просто отразить атаку. Не почувствовать ее вовсе. Сделать вид, что ничего не произошло, когда враг уже внутри предврат. Хотя проникновение Реддла... Вот это он почувствует. Обязательно. Но Малфой был уверен: сам Темный Лорд не проникнет в его разум. Не увидит истинных мыслей. Не найдет слабины. Ибо Драко Малфой был крепостью, возведенной на лжи, и пустота была его самым надежным стражем.       Чего нельзя было сказать о Грейнджер. Она – слабое звено. Бомба замедленного действия. Она может их сдать. Нечаянно. Под пыткой. В момент слабости. И тогда – смерть. Его смерть. Его семьи. Поэтому его главная цель, завуалированная под принуждение или даже мимолетное желание помочь, была проста и эгоистична до мозга костей: обучить ее.       — Отчасти навык… — Малфой слегка прищурился, его голос обрел привычную токсичную сладость. — …а отчасти – превосходство крови. Истинного наследства. — он вновь ткнул в нее этим копьем, пытаясь пронзить ее гордость.       Но Гермиона даже бровью не повела. Его плевки в сторону её крови давно отскакивали от невидимой брони её достижений. Она уже перевернула мир, доказав, что сила – в воле, а не в генеалогии. Её молчание было громче любого ответа.       — И, конечно же, правильное обучение, — продолжил он, сбрасывая со своего "барского плеча" невидимую пыль превосходства. — Моя мать обладательница… непревзойденной окклюменцией. Холодной, как лёд на фамильном склепе. И всё, до последней крупицы знания, что она вбила мне в сознание… — Драко сделал паузу, словно взвешивая дар. — …я переложу в твой разум. Мелкими, дозированными порциями. Будем тренироваться. Каждый день. По чуть-чуть. Покажу тебе, как выращивать сны и превращать фантазии в неотличимые от правды ловушки. Как заменять реальные воспоминания искусными подделками. Как запутывать следы и водить преследователя за нос в собственной голове, пока он не заблудится в лабиринтах твоего же создания. Как выдерживать ад пыток, что обрушат на твою психику. — Он говорил, возвышаясь, будто поднимаясь по незримым ступеням своего величия, осыпая её крохами с высоты.       — И научу тебя… — тут голос его дрогнул, став чуть тише, чуть опаснее, — …как проникнуть в мою… — Язык медленно, почти чувственно, обвел контур верхних зубов, касаясь каждого клыка. Взгляд стал прищуренным, оценивающим. Стоит ли?.. Допустить эту выскочку туда?.. Что, если она… превзойдет?.. Миг сомнения, острое лезвие риска.         — …но вряд ли ты пробьёшь мою защиту. Хотя… — Оскал внезапно стал шире, хищным и вызывающим. — …дам попытаться. Для твоего… вдохновения.       Он знал. Она не пробьет. Никогда. Но сама попытка будет унизительной для неё и лишним доказательством его силы. Игрушка в руках мастера. Урок продолжался.