Держись крепче, будет трясти.

      Гермиона и Драко материализовались на окраине Лондона, в месте, пропитанном сыростью и забвением. Перед ними возвышалось здание – бывший Музей Естественной Истории Графства Мидлсекс, если верить едва различимым, облупившимся буквам на вывеске, которую Гермиона с трудом расшифровала.       Не дворец науки, а скорее заброшенный склад былого любопытства. Некогда скромное, но аккуратное здание викторианской эпохи теперь дышало запустением: штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, словно кости. Окна первого этажа были заколочены досками, кривыми и почерневшими от времени. Никаких реликвий или следов былого величия, лишь пыльная пустота былого провинциального просвещения.       Теперь же эти стены служили иным целям. Они вошли внутрь, и Гермиону сразу охватил запах старой пыли, воска и чего-то еще – слащавого, почти церковного, смешанного с человеческим теплом толпы. Потому что народу внутри было поразительно много. Лавки. Простые, сколоченные на скорую руку деревянные скамьи, расставленные рядами перед импровизированной сценой – вероятно, бывшим местом лектора. Они заполняли центральный зал музея, некогда хранивший, наверное, чучела местных птиц или коллекции минералов, а ныне хранивший надежды и страхи собравшихся.       Гермиона растерянно озиралась. Что здесь можно ожидать? Драко, стоявший рядом, уловил ее взгляд. Его голос был тихим, но проницательным:       — Не жди здесь привычного театра ужасов Темного Лорда, Грейнджер. У него пока нет ни армии Пожирателей, как я понял. Это... ранняя церковь. Почва. Он сеет зерна. Место безобидное, если так можно назвать ловушку для душ. Он вербует тех, кто потерялся: маглов, родившихся в магических семьях и отвергнутых ими; чистокровных неудачников, разорившихся и озлобленных; слабых, ищущих хоть какую-то опору. И Том... он щедро дает им то, в чем они так отчаянно нуждаются: иллюзию избранности, чувство принадлежности, обещание силы и спасения.        Внезапно, яркой вспышкой в сознании Гермионы возникло воспоминание детства. Отец, строгий, но заботливый, выключил телевизор: запрещал смотреть передачи о насилии, катастрофах, культах. Какая горькая ирония! Вся ее реальная жизнь теперь была сплошным насилием и ужасом.        Но одна передача все же мелькнула тогда перед глазами – репортаж о секте. О вожде с глазами фанатика, который убедил десятки людей добровольно уйти из жизни. Не монстр с рогами, а обаятельный пастырь с кристальной, пугающей убежденностью в своей правоте. Страшнее всего был не ярость в его глазах, а сияющая, непоколебимая вера в себя, в свою миссию, в то, что он ведет своих овец к свету, даже если дорога лежит через мрак смерти.       Именно так, – с леденящим душу прозрением подумала Гермиона, окидывая взглядом напряженно-благоговейную толпу. – Вот он, их новый бог. Том Реддл. Не со скипетром из кости, а с улыбкой спасителя и словами, которые звучат как единственная истина для тех, кто отчаялся её найти. Он не требует смерти... пока. Он предлагает жизнь – новую, осмысленную, полную силы. И они верят. Они молятся ему уже сейчас, просто еще не опустившись на колени.       Гермиона вошла в зал не только в одежде, сотканных из паутины защитных чар, отталкивающих заклятья как щит. Под тканью, скрытое от глаз, пульсировало иное оружие. Зелье Снейпа. Принятое перед выходом. Когда Альбус передал ей после гибели Северуса все его потаенные наработки, она отыскала этот уникальный, почти легендарный рецепт – "Эликсир Сокрытой Истины", потенциальное противоядие к сыворотке правды. И полностью доработав его. Сейчас оно циркулировало в ее крови, как тонкая змея под кожей, создавая призрачный, внутренний барьер. Если бы можно было увидеть ее изнутри – эликсир был бы фиолетовым туманом, обволакивающим сознание, фильтром для слов.       Правда не проскользнет, – твердила она себе. Но вся ли? Защита была хрупкой, основанной на принципе ферментативной блокады и магической мимикрии. Сыворотка связывалась с рецепторами истины в мозгу; эликсир же создавал ложные мишени, принимая удар на себя. Но если доза сыворотки окажется слишком велика, если ее концентрация превысит критический порог возможностей эликсира... барьер рухнет.       Правда хлынет наружу потоком. Драко, однако, успокоил ее, выудив из памяти Селесты: пить нужно было лишь символический глоток, ритуальную каплю. Чтож, Гермиона должна справиться. Она всегда справлялась. Эта мысль была ее мантрой, последним щитом.        Ее взгляд, скользнул по профилю Малфоя. Он стоял рядом, где лицо маска вечного, ледяного спокойствия. И в этот миг ее осенило с такой горькой ясностью, что дыхание перехватило. Он отказался от ее предложенного противоядия не из бравады или глупости. Он не нуждался в нем. Сыворотка правды ему не опасна. Он был абсолютно восприимчив к ней – и это не слабость, а его оружие, его щит. Он обманул ее тогда, утаив это. Вот гад.       Логика тут же вонзила в ее гнев холодный клинок рассудка: Если бы он хотел тебе навредить, он давно бы подстроил это. Его цель – крестражи. Его спасение – возвращение в то время, где его родители живы.       Ее рука незаметно сжала палочку под плащом. Она по-прежнему держала его на прицеле. Мысленном, но оттого не менее смертоносном. Все началось. Селеста встретила их у входа, и, как всегда, ее взгляд прилип к Драко, медленный, оценивающий, словно облизывающий каждый изгиб его профиля. Гермиона ощутила знакомую волну тошнотворной, чисто женской ненависти, исходящую когда и от Пенси. Но сейчас это было фоном, белым шумом. Гермиона была здесь не для дурацких драм и интрижек.       Они сели на жесткие скамьи в последних рядах, растворяясь в шепоте и нервном гуле толпы. Маги, сидящие рядом – потерянные, изломанные души, с глазами, ищущими якоря. Драко был прав, с горечью подумала Гермиона. Все они искали приют. И нашли его здесь, в словах хищника, прикинувшегося пастырем. Том давал им иллюзию поддержки, понимания, значимости и ковал из этой глины отчаяния свою будущую армию. Пока – мирно. Но мир ли это был? Или лишь тишина перед бурей? Ответ должен был прийти сейчас.       Занавес на импровизированной сцене бесшумно раздвинулся.       И вышел Он.       Не в своем привычном, тщательно отутюженном преподавательском твиде, вытачивающем образ аристократа-интеллектуала, которым он не был. Нет.       Он был в белом.       Простая, безупречно чистая льняная рубашка с аккуратным воротничком и слегка закатанными рукавами. Она слепила в полумраке зала, будто излучая собственный свет. Казалось, само полотно воплощало чистоту, невинность, открытость. Костюм Темного Лорда был отброшен; перед ними стоял проповедник, спаситель, брат по духу. Его руки были свободны, ладони слегка развернуты вперед – жест безоружности, принятия. Ни скрещенных рук, ни рук за спиной – поза, говорящая: Мне нечего скрывать. Я открыт для вас. Он медленно провел ладонью по гладкой ткани на груди, будто очищая невидимую пыль, подчеркивая безупречность.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мириады мурашек. Это была не просто смена костюма. Это была виртуозная игра на самых тонких струнах человеческой души – струнах доверия, надежды и жажды чистоты в грязном мире. Белая рубашка была не одеждой. Это был щит, отражающий их страхи, и зеркало, в котором они видели то, что так отчаянно хотели видеть. И самым страшным было то, что это работало.       Воздух в зале сгустился от благоговейного ожидания.       Все собрание Том Реддл говорил о недостойных. Голос его был не громом осуждения, а теплым, убедительным медом, стекающим в самые потаенные уголки страха и гнева собравшихся. Он говорил об убийцах, чьи руки остались чисты перед законом. О насильниках, что прячутся за могуществом и деньгами. О яростных гонителях магии, маглорожденных фанатиках и чистокровных предателях, кто сеял ненависть к их миру, кто мечтал истребить таких, как он... как они.       — Они живут среди нас! – воскликнул он, и в голосе его не было злобы, лишь глубокая, отеческая скорбь. — Они пьют наш воздух, ходят по нашей земле, а их яд отравляет корни нашего будущего! Правосудие? – он горько усмехнулся, разводя руками в безупречно белых рукавах. — Правосудие спит. Оно слепо к их злодеяниям. Кто же защитит вас? Кто даст отпор этой чуме?       Гермиона видела, как это работало. Видела, как вздрагивали плечи женщины рядом, вспомнив, наверное, сестру, загубленную магловским мужем-тираном. Видела, как сжимались кулаки у мужчины с перекошенным от ненависти лицом – жертвы нападения оборотней, которых власти покрыли. Это было куда страшнее, чем она могла предположить. Том был неподражаем. Он не просто говорил. Он воплощал их самые сокровенные обиды и страхи, облекая их в слова идеальной праведности. Он обращался взглядом, интонацией, паузой не к толпе, а к каждому. К ней. К нему.        Казалось, он знал их истории, их боль, их тайное желание возмездия. И оттого они видели в нем не человека, а отца-защитника, покровителя, пришедшего не с войной, а с очищением.       — Разве не благородно? – спросил он тихо, и зал замер, ловя каждое слово. — Разве несправедливо – покарать тех, кого отверг сам закон? Тех, кто сеет смерть и страх? Кто угрожает самому существованию нашего мира? Разве это не наш священный долг – защитить слабых, обездоленных, себя?       Он говорил о защите. О долге. О священной миссии. Зал ответил глухим рокотом согласия, потом – аплодисментами, переходящими в стоячую овацию. Глаза сияли слезами облегчения и благодарности. Наконец-то кто-то сказал! Наконец-то кто-то увидел!        Но Гермиона знала. Это была лишь затравка. Искусно поданная первая доза яда. Сейчас он говорил о "явных" чудовищах – убийцах, насильниках, ярых гонителях. Это было понятно, приемлемо для их пока еще не очерствевшей совести. Но потом... Потом круг "недостойных" неизбежно расширится. Сперва – предатели крови. Потом – те, кто колеблется. Потом – те, кто просто молчит. А после... после ему станет мало. Мало очищать мир от "явного" зла. Он возжаждет тотального порядка, абсолютной чистоты, где любое инакомыслие, любая слабость, любой намек на нелояльность станет таким же "преступлением", требующим "благородной" кары.       Его аппетит к контролю будет расти, как раковая опухоль.       Пока же Гермиона ощущала, как ее собственное тело бунтует. Не от страха. От пронзительного осознания. Каждая клетка будто мимикрировала под вирус, пытаясь противостоять той чужеродной истине, что витала в зале. Она видела перед собой не просто опасного честолюбца, о котором предупреждал Альбус. Она видела рождение культа.       Том Реддл не был для них тираном. Он был Богом. Живой Миссией. Воплощенной Справедливостью, пришедшей исправить ошибки бездействующего неба.       И это было самое страшное. Не орда, идущая за повелителем из страха. А паства, идущая за Спасителем из любви. Из абсолютной, слепой веры. Они не боялись его. Они обожали его.        Они жаждали его прикосновения, его слова, его одобрения. Они хотели его – как пустыня хочет дождя, как ночь хочет рассвета. Они видели в его белой рубашке не одежду, а ризу мессии. И эта любовь, эта вера делала их в тысячу раз опаснее любой армии, ведомой страхом. Они убивали бы за него не по приказу, а по велению сердца, свято веря, что творят высшее благо. И в этом заключалась абсолютная, леденящая душу победа Тома Реддла. Он зажег в них не адский огонь ненависти, а слепящий, всепоглощающий свет ложной любви.        — У нас новенькие! — Голос Тома, теплый и властный, разнесся по залу. — Давайте поприветствуем их! — Его слова сработали как невидимая длань, схватившая Гермиону и Драко за шиворот и принудительно поднимающая со скамьи.       Гермиона ощутила, как ступни холодеют, а в животе свернулся ледяной ком. Она встала, следуя за Малфоем, который, казалось, сохранял леденящее спокойствие ящерицы на солнце. Весь вечер он сидел с видом наплевательского безразличия, тихо бурча о конце этой "клоунады" и явно мечтая о сигарете. Но под этой маской Гермиона знала: его драконья броня цинизма никогда не купится на сладкие речи. Он видел механизм манипуляции слишком ясно.       — Прошу вас, — Том мягко похлопал в ладони, и зал подхватил аплодисментами, создавая волну психологического давления. — Кто выйдет первым? — его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул между ними. Отказаться сейчас – подписать себе приговор недоверия.        Гермиона замерла у края скамьи. Она чувствовала себя первокурсницей, вызванной к доске для решения невозможной задачи, под взглядом сотен глаз. Но взгляд Тома... Он прилип именно к ней. Казалось, тот разговор в его кабинете оставил на ней невидимую метку диссидента.       Она, пусть и не громко, отрицала его методы. И теперь стала мишенью номер один. Он хотел доказать ей. Показать, что его путь – единственно праведный, как он "доказал" это другим сомневавшимся. Он мог сломить волю, переубедить. И, казалось, жаждал сломить ее. Или... или Гермиона была настолько ослеплена своей уверенностью в его злодейской природе, что отказывалась видеть хорошее?       Мысль ударила, как холодный нож в бок. Что если этот Том, которого она знает как Волан-де-Морта... не занимался таким? Его биографию она выучила со слов Альбуса: террор, чистки крови... Но здесь... сейчас... Он пытается быть... хорошим? Он помог той магглорожденной девушке. Говорил о защите магии без привычной ненависти к всем маглам. Это скрипело в ее сознании, как ржавая шестеренка, не желающая встать на место. Холодный сквозняк сомнения пробирал до костей: А что, если они отличаются? Этот Том и тот монстр? Что если он еще не перешел роковую черту? Что если... его можно спасти? Остановить до того, как он станет Волан-де-Мортом?       Она знала логику Альбуса: за маской овцы всегда прячется волк. Но рациональное знание схлестнулось с живым впечатлением от его действий здесь и сейчас. Этот парадокс – добрый поступок потенциального величайшего злодея – создавал в ней невыносимый когнитивный диссонанс. Ее рука непроизвольно сжала складку платья. Сделать шаг вперед значило не просто подчиниться. Это значило добровольно войти в пасть льва, позволить тому, кого она считает главной угрозой, испытать ее веру. Но не сделать шаг – признать поражение уже сейчас. Том Реддл наблюдал за этой внутренней бурей в ее глазах, и в его взгляде читалось тихое, опасное удовлетворение.

***

      Собрание рассеялось, оставив в зале тяжелый шлейф фанатизма и страха. Сторонники. Паства. Обожатели. Бледные лица, горящие глаза – будущие Пожиратели Смерти, глина для лепки армии Тома. Реддл методично наращивал силу, но не так, как в их времени, откуда прибыли Гермиона и Драко. Там его боялись. Здесь же, в этом искаженном настоящем, его боготворили.       И Гермиона знала: слепая вера, эта токсичная смесь любви и одержимости, куда страшнее простого запугивания. Она разъедает разум, превращая людей в послушных фанатиков.       Они еще не успели выйти из сумрака главного зала в прохладу холла, как к ним плыла Селеста. Она была с Реддлом, тонкие пальцы с аристократической нежностью обхватив его локоть, ведя его прямо к Гермионе и Драко. Это был не случайный маневр, а четкий ход. Селеста влекла его к ним, ее рука, заведенная под его, выглядела одновременно как жест близости и как захват пленника. Ее лицо оставалось безмятежной маской, лишь губы шевелились, шепча что-то Тому на ходу. Обсуждали ли они их? Гермионе показалось, что янтарный взгляд Селесты на миг скользнул по ней, холодный и оценивающий.       Внутри у Гермионы все кувыркнулось, сжалось. Но она заставила себя смотреть на Реддла. Его лицо было неподвижным, как изваяние из черного мрамора. Ни тени мысли, ни искры реакции на слова Селесты или на их приближение. Единственное движение во всей этой замерзшей картине – тонкая прядь иссиня-черных волос на его виске. Она колыхалась, подхваченная едва уловимым сквозняком, блуждавшим по высокому холлу. Этот крошечный, неконтролируемый вихорок жизни на фоне абсолютной, пугающей стати самого Тома Реддла казался самым тревожным знаком из всех возможных.       — Как вам? — Селеста улыбалась.       Они стояли рядом — два изысканных силуэта, застывших словно пара с портрета кисти старых мастеров: безупречные, холодные, окутанные аурой вековой аристократии. На их фоне Малфой казался живым угольком, тлеющим в пепле истории, — куда более резким, современным, дышащим дерзкой энергией нового времени.       — Надеюсь, мы вас не напугали? — рассыпавшись звонким, словно хрустальные колокольчики, смехом, Селеста обратилась к Гермионе. — Просто твоя сестра сидела с таким видом... — Лестрейндж чуть смущенно перевела на нее взгляд, стараясь придать своим словам вид безобидной шутки. В отличие от Малфоя, Гермиона далеко не всегда могла контролировать то, что было написано у нее на лице. Каждая эмоция, каждое суждение немедленно отражались в ее выразительном взгляде и смене выражения, выдавая внутренние мысли с почти пугающей прямотой.        Реддл оставался непроницаемым, как гладь черного озера под звездами. Гермиона, в отличие от Малфоя, который держался с ледяной, почти скульптурной отстраненностью, чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег.        — Но вы в правильном месте, — Селеста понизила голос до интимного шепота, обращаясь к Гермионе.       Напряжение между ними было осязаемым, протяни руку и коснешься. Гермиона поняла: Малфой выполнил свою миссию. Найти доступ к Селесте, обладая ликом античного бога, отлитым в серебре и холоде, было делом техники. Она кивнула Селесте, одобрительно улыбнувшись, заглушая мысль: Хоть у него что-то получается. А она? Даже приблизиться к Реддлу не знала как. Знай она, что в мире есть задача, неподвластная ее логике и формулам...       — Благодарю за приглашение, — голос Драко прозвучал ровно, как отточенный клинок. — Кто – то должен был поднять подобные темы... — и попала прямо в яблочко. Реддл едва заметно сдвинул веки – высший знак одобрения.       Для Гермионы все это смахивало на клуб подпольных революционеров времен свержения царского режима — те же тайные встречи, пылкие речи, атмосфера заговора и опасности. Пока Драко Малфой разыгрывал тщательно спланированный спектакль, изображая, будто они с Гермионой лишь и ждали момента оказаться среди избранных на этих собраниях, она внутренне оставалась настороже. Каждое его слово, каждый жест были частью роли, и она, скрепя сердце, играла свою.                 Селеста стояла между двумя полюсами притяжения: Драко и Томом. Она скользнула рукой под локоть Малфоя с фамильярностью хищницы. Гермиона ощутила себя лишней деталью в изысканном механизме. Наблюдать за ядовитым флиртом Селесты ей не хотелось. Не ревность. Нет. Просто находиться в клетке с этими людьми было для нее медленной пыткой.       — Как вы смотрите на то, чтобы провести время всем вместе? — Селеста, поднимая голову с кокетливым вызовом, спросила его. Реддл даже не помыслил отказать. Создавалось впечатление, что их связывают нити давнего, взаимовыгодного сговора.       —Уверенна, нам есть всем что обсудить, — она обвила его руку, словно плющ каменную колонну.        Ведьма плавно вышла вперед, легким касанием включив в свой маршрут и Гермиону. — Я жажду узнать о вас двоих все, — в ее голосе звенели медовые нотки с каплей яда. — И о той загадочной русской школе... О ней так мало известно миру. — Селеста откинула голову, и водопад золотых прядей вспыхнул, словно ловушка для мужских взглядов. — Скажите, правда ли, что в России все превращаются в медведей? Как пишут эти смешные газетенках? — Она снова захихикала, уже уводя Гермиону. Мужчины последовали за ней, как тени.       Селеста говорила так легко, так беспечно, словно они с Гермионой были закадычными подругами с детства. Чувство от такой дружбы было едкое, как уксусный запах, внезапно возникающий в дорогом вине. Селеста навязывала дружбу. Но Гермиона знала: нужно держать камень за пазухой. Эта женщина могла осыпать комплиментами и вонзить нож в спину одним движением ресниц. Уникальный дар: дарить отравленный подарок с улыбкой, так что никто не заметит подмены.

***

      — Помнится, мой прадед поговаривал, — звонко стукнула вилкой о мраморную столешницу Селеста, нарушая тишину изысканного ужина, — Что все русские умеют трансформироваться в медведей.        Ее слова, обернутые в сладкую глазурь светской беседы, несли в себе иглу. — Если это правда, — она прищурилась, изучая Гермиону, будто редкий, сомнительный экспонат, — То я настаиваю на демонстрации. Никогда не понимала, что опасного может быть в увальне с жирным брюхом. — презрительная ухмылка скользнула по ее губам. — Ничего страшного.       Четверо сидели за идеально круглым столиком из черного дерева, утопавшим в глубине филигранно декорированной ниши фишенебельного ресторана «Лебединое Озеро». Сердцем зала, под куполом из свинцового стекла, сквозь которое лился призрачный свет луны и искусных люстр, было искусственное озеро.       Оно сияло чернильной гладью, обрамленной живыми орхидеями и серебряными канделябрами. И по этой зеркальной поверхности, безмятежно, словно призраки из другого мира, скользили белоснежные лебеди. Красота была почти болезненной, неестественной в этой оправе роскоши и скрытых угроз. Она пронзила Гермиону, вызвав странную смесь восторга и щемящей тоски.       Именно в этот миг, глядя на лебедей, она ощутила ледяной комок тревоги, сжавший горло. Сидеть здесь, среди этих людей. Реддла, чьи темные глаза сканировали ее; Селесты, источающей яд в шелковой обертке; и даже Драко, чья отстраненность была теперь щитом в этой игре, было все равно что добровольно сунуть руку в террариум с гадюками.       — Нет, у нас нет таких способностей, — Гермиона отвела взгляд от лебедя, вернувшись к столу, голос ее звучал ровно, но с ледяной прожилкой. — И это лишь глупое суеверие.       Она не терпела ярлыков, навешанных из невежества, даже по отношению к народу, который не знала лично. — Впрочем, — ее губы тронул едва уловимый, безрадостный полумесяц, — "медведи куда опаснее, чем можно предположить."       Она ощутила, как Драко отпил из хрустального бокала – резкий, почти нервный глоток. А по другую сторону стола, от Тома, исходило незримое излучение, словно раскаленный воздух пустыни. Он молчал, но его внимание было осязаемым, тяжелым, как свинцовая мантия. Гермиона, не дрогнув, продолжила, сохраняя тон светской беседы, будто они и вправду были просто профессорами, вырвавшимися на вечер. Хотя для нее и Драко это был опасный танец на лезвии, шанс втереться в доверие к будущему Темному Лорду.       — Они, — она сделала паузу, встречая насмешливый взгляд Селесты, — Обладают силой укуса в восемьсот килограммов на квадратный сантиметр.       Тишина за столом стала гуще. — Этого достаточно, чтобы перекусить стальной прут. Или... — ее взгляд скользнул мимо Селесты, к Реддлу, в нем мелькнул холодный огонек понимания чего-то древнего и нечеловеческого, — ...чтобы одним движением челюстей сломать позвоночник взрослого лося, словно сухую тростинку.       Слова повисли в воздухе, как внезапный скрежет металла на фоне струнного квартета.       Реддл медленно прожевывал кусочек утки, его движения были точны, как у хищника, разделывающего добычу. Гермиона ощутила внезапный укол сомнения. Выбилась. Это была ее старая привычка – впиваться в факты, как бульдог в кость, выискивать ответы на все вопросы. Но сейчас... Прозвучало ли это неуместно?       Или напротив, попало в цель? Потому что Реддл... Хоть его лицо оставалось гладью замерзшего озера, непроницаемой для любого "шрифта" эмоций, его взгляд был прикован к ней. Темный, неотрывный. И Гермиона металась в догадках: Ненавидит за занудство? Или... ему это нравится? Выражение его лица было шифром высшего уровня.       Спасительную нить бросил Драко. Он знал Гермиону "как облупленную", знал, что ее "занудством" можно мертвого поднять.       — Моя сестра просто обожает поумничать, — его голос прозвучал легко, с нарочитой братской нежностью, как в плохой театральной постановке.       Он отпил бурбона одним глотком и бросил на нее взгляд, полный наигранного снисхождения. Гермиона схватила спасательный круг: это была его роль, реплика в их опасном спектакле. — Порой в детстве я просто сходил с ума! — Драко развел руками с преувеличенным отчаянием. — Она читала ВСЁ подряд, а мне приходилось часами слушать лекции о жизненном цикле улиток или свойствах лунных камней. Настоящая пытка!       Селеста рассмеялась – звонко, искренне. Она мягко махнула рукой в знак "хватит" и, не глядя, протянула руку через стол. Ее пальцы, легкие и быстрые, как крылья колибри, на мгновение коснулись тыльной стороны ладони Тома, лежавшей рядом с ножом. Не сжимая, не задерживаясь – просто скользнули по коже в нежном, почти инстинктивном жесте доверия и близости. Этот мимолетный тактильный контакт выбил Гермиону сильнее любой новости о Реддле.       — О, это напоминает мне одного заядлого зануду! — Селеста повернулась к Тому, и в ее золотистых глазах вспыхнули теплые искорки смеха и нежности. — Порой он мог говорить только о своих древних артефактах, магических матрицах пятого уровня или теориях происхождения рун... Целые вечера! Я просто умирала от скуки!       Каждое слово Селесты было обвёрнуто в мягкую, любящую иронию, как в дорогой шелк.        В ее тоне не было ни капли злобы, только теплая ностальгия и признание их уникальной связи – той, что пережила даже разрыв и превратилась в странную, но прочную нить взаимопонимания и уважения. Он позволял ей эту фамильярность, эту тактильность, потому что Селеста Лестрейндж была, пожалуй, единственной, кто мог позволить себе подойти так близко к его ледяной крепости и не получить отповеди.       Сомнения сжимали Гермиону тисками. Логика набрасывалась на догадку, как голодный зверь: Их странная близость... Эта фамильярность, которую он терпит только от нее... Разрыв, не оставивший горечи, а породивший... что? Уважение? Привязанность? Ту самую "любовь", что могла бы стать топливом для самого темного ритуала? Исторические свитки о крестражах, которые она штудировала до тошноты, кричали об одном: жертва должна быть значимой. Глубоко значимой.        Гермиона знала, что создание крестража — это не просто убийство.       Оно требует чего-то сакрального, и, наблюдая за тем, как Том относится к Селесте, а она — к нему, в ее сознании зародилось тревожное предчувствие. Не станет ли она той самой жертвой? Или нет? Гермиона не знала ответа, лишь строила догадки, накручивая спагетти на вилку с той же одержимостью, с какой прокручивала в голове собственные мысли.       Но единственное, что она смогла уловить в этих отношениях совершенно точно — Селеста была беззаветно предана Риддлу. Это было видно невооруженным глазом. Она видела в нем не просто родственную душу — она видела икону, достойную поклонения. Казалось, даже то, что сейчас Риддл столь тесно общался с Гермионой, ничуть не злило Селесту, как можно было бы ожидать. Привычной ревности в ее поведении не прослеживалось. Впрочем, Селеста, похоже, нашла утешение в обществе не менее изысканном — в обществе Малфоя.        Судя по тому, что видела Гермиона, они уже были близки. Драко и Селеста — как бы глупо ни было это признавать, эта связь казалась неоспоримой. Люциус определенно одобрил бы выбор сына, будь он здесь.       Но уверенности не было. Ни капли. Гермиона ловко поднесла ко рту ложку, маскируя внутренний шторм безупречной светской мимикрией.       – Так вы, русские? – Селеста звякала приборами, перемежая их глупыми суевериями. – У меня знакомый из России, суровый маг. – Тонкие губы ее искривились в нарочито пренебрежительной гримасе. – И еще их... – Она прищурилась, словно разгадывала загадку тысячелетия, и внезапно подняла кончик острого ножа. Лезвие замерло, холодно блеснув в направлении Гермионы, точно меж глаз. — Разве вы не должны колдовать чем-то иным? Не палочкой? А посохом... Кажется, магия у него была в этой уродливой штуке.       Вкус вина, которое пила Гермиона, вдруг отдало солью, пока она заставляла себя не закатить глаза от назойливости Селесты. Сознательно замедлив движение, Гермиона отставила бокал, кончиком туфельки скользнув по дереву пола. Ее взгляд, холодный и прямой, встретился со взглядом Селесты поверх лезвия ножа.       — Все используют переходник магии по-разному, — прозвучало ровно. — Кто-то посохом, как в Северных землях. А кто-то – палочкой. — Гермиона откинулась на спинку кресла, и ее саму удивила та легкость, с которой она уже чувствовала себя в этом «террариуме» как своя. Так свободно вела себя. Хотя где-то глубоко внутри, в самой глубине, все еще тлел страх. И тревога, как дрожь в пятках.       — И нет. Мы не русские, — Гермиона перевела взгляд на Малфоя, заливавшего себя бурбоном. Вероятно, он тоже пытался заглушить эту ненавистную болтовню. Его серебристые глаза были прикованы к бокалу, словно давая ей карт-бланш на любые выдумки. И когда Драко качнул жидкость в стакане, Гермиона уловила странный импульс в теле – разрешение. Разрешение лгать. Сочинять историю их липовой семьи.       — Когда-то мы жили в Англии, но... так вышло, что покинули ее, — она краем глаза заметила, как Малфой, завершив «воронку» бокала, осушил остатки одним глотком. Будто поднимал тост за ее надуманную пьесу. «Браво, Грейнджер! Что еще соврешь?» Но Гермиона лишь сделала глоток вина, топя в нем возможность солгать как можно больше о себе, о них.       — Так что же побудило вернуться на родину? — Бровь Селесты, до этого идеально прямая, резко подползла вверх, выдав на безупречно бледном лице морщинку недоверия. — И что случилось такого, что дом мог стать столь ненавистен?       Реддл наконец сделал движение чуть выразительнее прежнего. Казалось, он присоединился к этому вопросу всем своим внезапным вниманием.       — Родители, — вырвалось слово, мелькнувшее в голове Гермионы, но озвучил его Малфой. Спас. Она пропустила внутри себя глухой выдох облегчения. — Все случилось не по нашей воле, — продолжил Драко, его голос был низким и ровным. — Поэтому теперь мы вправе выбирать свой путь сами. И решили вернуться на родину. Зная, что именно там, где родился... там и пригодился.       Малфой прищурил глаза, выглядывающие поверх наполненного стакана. Сколько он уже выпил? Гермиона мысленно загибала пальцы, пытаясь вспомнить его норму и феноменальную устойчивость. Чудеса. Внешне он оставался нечитаемым, собранным, хотя боковым зрением она лишь и ловила, как он касался губами края бокала. Будто бурбон служил ему жидким антидепрессантом, единственной опорой для выдержки в этом змеином гнезде.       Но что еще она могла отметить, так это уникальную способность изворачиваться. Вот истинный слизеринец. Он мог придумывать и лгать с такой убедительной интонацией, с такой отточенной мимикой, что где-то на грани сознания, в самой префронтальной коре, даже Гермиона невольно начинала верить. Верить в его рассказы об их фальшивом родстве.       Превосходно. Хоть в чем-то Малфой заслуживал ее признания. Браво, Драко. Твоя игра достойна всех аплодисментов.       — Это даже лучше. Как можно жить в стране варваров? — Селеста Лестрейндж подняла тонкие плечи, спуская вниз легкий, язвительный смешок. Смешок, который, казалось, был рассчитан на то, чтобы зацепить Драко, найти в нем отклик — ведь он же наверняка согласен? — Слышала, у них сейчас война. Волшебников давят, как тараканов. Магглы совсем потеряли страх.        Под колеблющимся светом люстры со свечами, ее пряди на висках подсветились чем-то темным, зловещим. — Они устроили там настоящую охоту. Слышала, казнили множество чистокровных магов. И кем? — Ее голос резко изменился, зазвенел, будто клинок, ударивший о металл. — Погаными магглами, которые смеют думать, что выше нас! Только потому, что их больше.       Гермиона сглотнула комок слюны, скопившейся от вина, которое теперь утратило всякий гранатовый оттенок, превратившись во рту в едкую смесь спирта и горечи. Вот она. Подлинная Селеста Лестрейндж.       Чистокровная волшебница, чья ненависть к магглам пылала открыто. Если верить слухам среди учеников, она и к полукровкам относилась с ледяным презрением. О маглорожденных же и говорить не приходилось — хотя в эти времена их и так было в Хогвартсе раз-два и обчелся. Закон, разрешающий их обучение, возник недавно, с трудом. Идеология чистоты крови все еще была тверда, как адамантий. Несокрушима. А Селеста... Селеста была плотью от плоти этой идеологии. Чистокровная. До мозга костей. Расчетливая расистка.       — Но если вы вернулись, сбежав от этого хаоса, то поступили мудро. У нас чистую кровь ценят по достоинству.        Селеста вздернула подбородок, обнажив лебединую шею. Заметив что–то знакомое... Гермиона не спутала бы этот герб ни с чем на цепочке. Он сверкнул, как вспышка фар в кромешной тьме – и в ту же секунду ее пронзило воспоминание. Беллатрисса.       Тот самый кулон Дома Лестрейндж, раскачивавшийся перед залитыми слезами глазами Гермионы, как маятник над бездной. Когда та мучала ее. Туда-сюда. Туда-сюда. Даже сквозь визги, сквозь агонию, сквозь разрывающую душу мольбу о пощаде, Гермиона цеплялась за этот ритм. За движение проклятого кулона. Он стал ее якорем в море боли, последней точкой опоры, за которую хваталось сознание, отказываясь сломаться окончательно.       Да. Это тот самый кулон, который в будущем по праву перейдет от Родольфуса Лестрейнджу как подарок, к его супруге — Беллатрисе.        Мысль промелькнула с леденящей ясностью, выстраивая зловещую логическую цепь.       И сейчас все, чего она хотела – это пригвоздить Селесту к стене одним сокрушительным заклятием. Но Гермиона лишь вжала губы в холодную, пластмассово-бесчувственную улыбку. Кивок. Видимое согласие. Внутри же бушевала ярость: Прихлопнуть ее. Как назойливую муху на оконном стекле. Сапогом. Вспоминая, сколько таких, как эта надменная чистокровка, отняли у нее друзей.       Селеста же, казалось, только и ждала повода задать главный вопрос:       — А в вашей школе... – ее голос снизился до ядовитого шепота, — было весьма много грязнокровок?       Она даже не смутилась, выплеснув это грязное слово прямо на белоснежную скатерть, будто плевок. Будто сбрасывая с себя шелуху приличий.       Селеста не знала страха. Не признавала границ. Быть чистокровной волшебницей и учительницей? Казалось бы, абсурд. Но у Гермионы щемило внутри: что-то подсказывало, что Селеста в Хогвартсе – не ради жалования и уж тем более не из любви к просвещению юных умов. И ее интуиция не обманула.       Селеста Лестрейндж была четвертой дочерью в знатном Доме, но ее существование с самого начала было отмечено клеймом незаконнорожденности. В отличие от сестер, рожденных в законном браке и воспитанных как полноправные наследницы рода, Селеста была плодом мимолетной страсти своего отца на стороне. Но Селеста была умна. Страшно умна. И именно этот коварный интеллект помог ей подобраться так близко к Тому Реддлу.       Они нашли друг друга. Вернее, слились – как две нейтронные звезды, обреченные на катастрофическое сближение. Их встреча породила не свет, а гравитационную волну разрушительной силы, невидимую, но искривляющую пространство вокруг. Так Том обрел связь с одной из волшебниц великого дома, чье имя в будущем откроет ему двери в самые закрытые союзы магов.       Именно поэтому Дом Лестрейндж для Реддла всегда оставался оплотом особой преданности. Больной. Безумной. Неотвратимой, как коллапс звезды. Адское пламя, готовое сжечь все на своем пути – во имя его власти.       Пальцы Реддла обвили бокал. Губы коснулись хрусталя – такого же хрупкого, как его текущее мнение о Гермионе. Она ощущала его взгляд, будто физически пронизывающий: не рентгеном, а чем-то глубже, древним. Легилименция? Пусть его способности пока были ограничены, попытка проникнуть в ее мысли висела в воздухе тяжелым намеком.       Пока Драко не перехватил инициативу. Он понимал Селесту. Вырос в этом круге душного аристократизма. Отец вбивал в него проповеди о нечистоте маглорожденных, как молитвы. Сам Драко мог вести изящные, ледяные дебаты о необходимости... очистки мира от подобного сброда.       — Хватало, — его голос, резкий металл, разрезал тишину. Он поправил воротник, будто стряхивая пыль или выуживая из кармана сигарету. Но взгляд был прикован к Реддлу, который ловил кайф от щепетильных тем, подброшенных Селестой. Та словно проводила собеседование: пройдут ли эти двое отбор в их закрытый клуб?       — Но мы все понимаем, — речь Драко полилась, как дорогой коньяк по хрусталю. Гладко, холодно, с отточенным презрением в каждой интонации. — Что маглы, по природе своей, существа ограниченные и жестокие. Вспомните их историю: костры, на которых горели наши сестры! Охота на волшебников, возведенная в ранг добродетели! Их страх перед превосходством магии всегда выливался в насилие. Он сделал паузу, дав словам осесть, как яду. — Они подобны диким зверям, которых разумнее изолировать или... усмирить, пока они не обратили свою примитивную ярость на нас снова. Наш долг – защитить магический мир. Любой ценой. Даже если это означает принятие мер, которые покажутся... радикальными туповатому министру Британии. Его непонимание – лишь доказательство нашей правоты. Маглы и их выродки не имеют места в нашем мире. Они – ошибка, требующая исправления.       Слова скользили по идеально проложенной магистрали его убеждений. Или это были заученные постулаты Люциуса? Слушатели за столом внимали. Кто-то качал головой в немом согласии. Кто-то – как Гермиона – с ледяным ужасом осознавал пропасть: даже общая цель сейчас не могла смыть кровь между ними. Она сжала язык к небу, будто физически пытаясь не услышать Малфоя. От его слов выворачивало. Ненависть била горячим ключом – ключом, отмывающим могилы ее друзей. И осознания, что для Малфоя она – лишь расходный материал задания. Такой же, как он для нее.       Селеста наблюдала за Драко с почтительным восхищением, будто видя в нем молодое отражение самого Реддла. И в этом была жуткая правда. Малфой понимал. Он был тенью Тома – не такой всепоглощающей, но столь же беспощадной в своем холодном расчете и усвоенной ненависти. Глядя на него, Гермионе казалось, что она видит истинного пожирателя душ, пусть и меньшего калибра. Змея, которая уже знает вкус крови и жаждет большего. Хоть он и предаст вождя позже, сама суть – хищная, бескомпромиссная – была родственной.       Но это был лишь ее угол зрения. Тот единственный просвет, через который она могла разглядеть в Малфое что-то... иное. Возможно, его не существовало вовсе. Или оно было спрятано настолько глубоко, что даже Гермиона не могла докопаться. Очень глубоко.       — Лучше и не скажешь, — ее голос прозвучал ровно, как отполированный камень. Гермиона подняла бокал превращая его слова в тост. Пока ощущала на языке привкус горького шоколада, который не проглотить, не подавившись.       Так она присоединилась к словам «брата» – внешне единомышленница. Внутри же – нет. Гермиона строила мост. Камень за камнем. И этот мост, сколь бы гнилыми ни были его опоры, вел к цели.       Бокалы сошлись в звоне хрусталя – холодное созвездие Пиани, застывшее над болотом их низменной идеологии. В этот миг Гермиона почувствовала странную вибрацию от Реддла. Его взгляд, до этого рассеянный, вдруг сфокусировался. Острый, как скальпель, он будто срезал с нее лоскуты притворства, пока их бокалы были соединены в этом больном тосте.       Кажется, получилось. Малфой и Грейнджер. Они определенно ступили на верный путь. И этот салют согласия – пусть над самой ядовитой из тем – стал ступенью. Небольшой, скользкой, но ступенью.       — Не смею не согласиться, — Селеста опустила бокал, переводя взгляд на Тома. — Именно поэтому я была в ужасе, когда увидела, что эти поганые маглы сотворили с несчастной девушкой. Её использовали как животное, на потеху в том цирке.       Она брезгливо сморщила носик, напоминая Тому о том ужасающем случае, когда он спас несчастную из лап мага, что показывал её маглам на посмешище.       — Подонков хватает, особенно тех, кто наживает на таких, как мы. Маглы считают, что раз их число преобладает, значит, они выше нас.       Гермиона зацепилась за её слова. В голове вспыхнула хронология создания крестражей и упоминание Дамблдора о том, что именно в это время была создана Нагайна, что сидела в клетке цирка… Точного знакомства с Риддлом она не знала, но не могла не задать вопрос, чётко контролируя каждое слово.       — В цирке? Могу я узнать, кто это? — её голос звучал с непритворным интересом, подходящим для светской беседы. И только Малфой понял по лёгкому подёргиванию её плеча, что Грейнджер спросила это неспроста.                 Но Селеста была лишь рада продолжить разговор.       — Да, в одном небезызвестном магловском притоне, где держали эту несчастную… — она стала щёлкать пальцами, пытаясь вспомнить. — Как же её имя, запамятовала…       Но как глухой звук из толщи воды, донёсся голос Тома:       — Нагайна.       — Точно, Нагайна! Бедная душа пережила так много, пока выродки-маглы забавлялись её положением циркового уродца… — Селеста агрессивнее принялась ковырять вилкой мясо, ясно показывая, как ненавидит тех, кто смеет потешаться над непохожими на них.       — Но теперь с ней всё хорошо? — Гермиона вклинилась в немую паузу, уже заранее зная, что Том спас её, и теперь змея станет — или уже стала — его крестражем.                 — Ну, конечно, Гермиона, — Том из-подлобья наградил её взглядом, в котором было нечто нечитаемое для Гермионы. Она не могла понять подтекст его слов, но уловила, что в них не было ничего, кроме лёгкой предосудительности. — Я вытащил её.       Спас.       Теперь сомнений не оставалось. Раз Нагайна уже при нём, значит, до Кольца Марволо рукой подать. Значит, скоро наступит создание следующего крестража, и им нужно обязательно достать его. Или, точнее, не дать ему создать его.       Помешать.