Держись крепче, будет трясти.

      Гермиона провела все эти дни, выуживая из книг крупицы знаний о магическом масле, которое должно было послужить смазкой для механизмов Асцендента. Казалось, она перерыла всё: от трудов по временным перемещениям до фундаментальных основ самого Асцендента. Она не была инженером и не могла до конца понять, как его чинить и по каким принципам он построен. Она лишь встраивала математику в магию, пытаясь вычленить из этого симбиоза универсальную формулу ответов.       Малфой тоже занимался исследованиями, но без её одержимости и старания. После случая в казино девушка не то чтобы кардинально пересмотрела своё отношение к нему, но внутри неё застыл странный образ — словно чёрно-белый снимок того, какими она увидела его глаза. В них читалось когда он увидел ее облегчение… но она не могла поверить, что этот слизняк способен на что-то похожее на сострадание к ней.       Поэтому миссия продолжалась. Они оставались друг для друга лишь расходным материалом. И да — фальшивыми родственниками.       Гермиона стояла у огромной дубовой Доски Расписания, привычно вглядываясь в переливающиеся золотыми чернилами строки. Вокруг царило привычное, почти болезненно яркое Рождество Хогвартса. Гирлянды из живого плюща и мерцающих огоньков оплетали арки, в нишах горели толстенные свечи, источая аромат меда и воска, а в воздухе витало сладковатое дыхание только что срубленных елей. Даже каменные гриффоны по бокам лестниц были украшены бантами. Все дышало теплом, уютом и безопасностью – тем самым, от которого у Гермионы неожиданно сжалось горло.       Она провела пальцем по холодной поверхности доски, проверяя изменения в расписании на следующий день, но мысли были далеко. Последние Рождества... Не пышные залы и обильные ужины в Большом Зале, а сырая, промозглая палатка где-то в глуши. Запах не ели и пряников, а влажной земли, страха и вечной спешки в поисках неуловимых крестражей. Бесконечные перебежки, холодные консервы... И все же... уголки ее губ дрогнули в почти улыбке при одном воспоминании.       Рон, доставший чудом сохранившийся, помятый набор для выпечки от миссис Уизли. Они втроем. Она, Гарри и Рон копошились у походной горелки, пытаясь соорудить хоть что-то праздничное из скудных запасов.       Особенно запомнился ее "торт" – невообразимая конструкция из подгоревшей на сковороде лепешки, сдобренной найденными шоколадными крошками и сдобренный отчаянной надеждой. Готовка никогда не была ее страстью, но в тот момент... в тот момент это было их, маленькое чудо посреди хаоса, смех сквозь усталость. Она уже собралась уходить, оторвав взгляд от доски, когда почувствовала это – чье-то присутствие за спиной. Не видела, но узнала, по слишком громкому, отмеренному стуку каблуков по каменному полу, по тяжелому, приторному шлейфу парфюма, ворвавшемуся в чистый хвойный воздух.       Селеста. Желания видеть ее, а уж тем более разговаривать, у Гермионы не было ни капли. Она сделала вид, что не заметила приближения, резко развернулась, намереваясь раствориться в потоке студентов, направлявшихся к ужину.       Но было поздно. Голос ведьмы, низкий, нарочито томный и с легкой, раздражающей гнусавинкой (будто она вечно говорила, зажав нос платком или стараясь казаться выше и значительнее), разрезал воздух:        — Приве-ет, Гермиона.                  Попалась.       Мысль пронеслась молнией, но внешне она лишь плавно развернулась, инстинктивно прижимая к груди папку с драгоценными пергаментами, словно щит. На губа, отработанная, вежливо-холодная улыбка.        — Прости не заметила. Привет, Селеста.       Ее взгляд скользнул по фигуре собеседницы, намеренно задержавшись на изысканном, нежно-голубом шелковом платке, небрежно, но с претензией на безупречный шик обвивавшем шею девушки. Платок явно был от Madame Malkin's или даже дороже – тонкий акцент статуса и богатства, который Селеста обожала демонстрировать.       — Хорошо выглядишь, — добавила Гермиона, делая акцент именно на платке, ее интонация была гладкой, как лед, но в ней не было ни капли искреннего тепла. Это был комплимент-наблюдение, комплимент-шип.       — Как всегда.       Две маски, сшитые по лекалам светского приличия, но обе до жути фальшивые       — Слушай, не хотела бы ты… прогуляться по магазинам? Завтра, например?        Предложение прозвучало небрежно, слишком небрежно для Селесты, привыкшей к тону приказа, замаскированного под просьбу. В ее глазах читалось не праздное любопытство, а расчетливый интерес, словно она проверяла почву.       Гермиона не забыла. Не забыла те обрывки фраз, подслушанные тогда. Селеста ее недолюбливала. Гермиона научилась различать эту женскую злобу, приправленную фальшивым сахаром. И от Селесты, сквозь ее ослепительную, словно из журнала вырезанную улыбку, веяло только ледяным пренебрежением. Будто Гермиона уже успела ей насолить в прошлой жизни. Но ее собственная улыбка не дрогнула ни на миллиметр. Такая же вымученная, бутафорская. Броня.       — Повод какой-то особенный?        Магазины? С ней? Желание нулевое. Гермиона бы отдала последний галлеон, чтобы щебетать и смеяться с Джинни, выбирать наряды на выпускной, в эти розовые рюшечки платьев, от которых веяло детсадом. Но это было… давно. Она тогда и была ребенком. А сейчас…       — Конечно, — Селеста уже вцепилась в ее локоть, властно прокладывая путь сквозь толпу учеников. Ее свободная рука работала как веер, отмахиваясь от «плебса» с отвращением. — Что–то светского бала для магов. Рождественский. Том вероятно занят, что забыл сообщить о мероприятии где вы с братом тоже учувствуете.       Отлично. Добыча сама пришла в руки. Они идут куда-то наблюдая за Редлом.       — Вероятно, забыл… У него ведь невпроворот дел, — Гермиона обернулась к подруге, и на ее лице расцвело такое сияющее, радостное понимание, что казалось, она вот-вот засмеется от одного этого осознания. — Определенно, нужно куда-нибудь выбраться…       — Конечно, нужно! А то у меня уже складывается стойкое впечатление, что ты благополучно тухнешь в этой библиотеке больше, чем спишь в собственной постели, — бросила она с упреком, сверкнув глазами.       — Я там не тухну, — попыталась было возразить Гермиона, но ее слова повисли в воздухе, оставшись без внимания.        Селеста, не желая даже слушать что-либо о «занудстве пыльных фолиантов» и «скучных корешках», решительно взяла подругу под руку и повела за собой, безжалостно прерывая всякие попытки дискуссии. Она тут же снова погрузилась в захлестывающий ее рассказ о предстоящем событии. Насколько Гермиона смогла понять из ее сбивчивого, но полного восторга повествования, там соберется весь цвет светского общества, которое Том Реддл, очевидно, намерен прибрать к своим рукам. Честно говоря, это ее ни капли не удивило.       — Ты же не явишься в своем вечном траурном саване? –Лестрендж надула искусно подведенные губы, огненно-красные, и окинула Гермиону оценивающим взглядом, полным недоумения.       Селеста просто не могла взять в толк: как у Драко – этого эталона утонченности, ходячей картинки из журнала об аристократическом шике (достаточно было вспомнить, как он носил обычный свитер – небрежно, но с такой врожденной грацией, что ткань казалась шелком, а взгляд – оценивающим целое состояние) – могла быть такая… сестра.       Полная антитеза. Беспросветная безвкусица в вечном черном. «Колхозница», – мысленно язвила Селеста, отчаянно пытаясь найти хоть каплю общего между ними.       — А то ты вечно выглядишь так, будто либо на похороны собралась, либо… – она звонко засмеялась, – …на подпольные бои!              Попала в точку, сама не зная...              Гермиона лишь стиснула зубы. Потеряла. Потеряла слишком много, чтобы рядиться в павлиньи перья. Черный – универсален. Практичен. И да, Селеста, сама того не ведая, ткнула пальцем в самую суть. «Подпольные бои»… Сколько настоящих битв повидал этот простой корсет? Сколько раз он впитывал пыль руин, пот страха и запах пороха? Он был ее броней куда надежнее шелков Селесты.

***

                Целый выходной. Убит. На поиски платья, которое ей было так же нужно, как горная троллиха – корсет для бала. Гермиона носила маску вежливого интереса, пока Селеста разглагольствовала о «своем» кутюрье, разыгрывая из себя гуру моды. Каждое предложение Селесты сводилось к одному. Восхищению собой через призму дорогой ткани. Гермионе было плевать. Наверное, поэтому Том и слинял с их отношений, – мелькнула едкая мысль. Два нарцисса в одной лодке? Один должен быть здоровым донором для эго другого. У них явно не срослось.              День тянулся, как холодная патока. Селеста периодически вбрасывала «невинные» вопросы про Драко. Гермиона ловила себя на желании вывалить на нее настоящего Малфоя – саркастичного, колючего. Может, тогда Селеста охладеет? А может… наоборот? Эта мысль почему-то резанула острее. Стоп. Гермиона поймала себя на странном чувстве – будто ржавая пила зацепилась за что-то внутри. Она не хотела говорить о Драко с Селестой.        День икс. Гермиона стояла перед зеркалом, ощущая себя чуждой в собственном отражении. Конечно, ее первым и единственным выбором было бы черное, строгое, незаметное, ее. Но Селеста, в своем ослепительном бархате цвета спелой крови, проявила настойчивость хищницы. Она кружила вокруг Гермионы, как гриф, подкидывая «советы» с ядовитой сладостью.        — Черное? Милая, это же Рождество, а не поминки! – засмеялась Селеста, поправляя на Гермионе складки платья. – Том, между прочим, обожает красный. Считает его… цветом силы.       Она бросила этот довод небрежно, будто роняла крошку со стола, но взгляд ее был острым, наблюдающим.        Удар пришелся точно в цель. Гермиона ощутила, будто проглотила комок заплесневелого хлеба – тяжелый, противный, застревающий в горле. Господи. Гермиона берет красное платье, чтобы угодить тому, кого презирает. Ради иллюзии лояльности. Ради маски. Ради шанса найти проклятый крестраж.        Она сжала кулаки, гоня прочь волну тошноты. Это всего лишь задание, – твердила она себе, как мантру, глядя на свое отражение в алом шелке, резавшем глаза неестественностью. Роль. Ничего более. Играй. Может быть, в этой толпе самодовольных чиновников и приспешников, в этом море фальшивого веселья, она услышит шепот, уловит намек. Может, среди блеска и пустоты этого корпоратива скрывается ключ к уничтожению Тома Реддла.        А пока… пока она затянет потуже шнуровку этого алого панциря, заставит губы сложиться в вежливую улыбку и пойдет играть свою партию в этом опасном спектакле.       Красное – цвет крови, цвет опасности. Пусть так и будет.       Гермиона спускалась по парадной лестнице главного зала, и ее охватила странная волна ностальгии. Казалось, она так скучала по этим огням, музыке, шелесту платьев. По тому самому выпускному балу, который так и не состоялся. Она отчетливо вспомнила то платье – воздушное, цвета лунного света, в дорогом бутике на Тисовой улице. Они приглядели его с Джинни за год до окончания, смеясь и мечтая. Гермиона была уверена – купит, скопит хоть на чем-то другом. Но платье так и осталось пылиться на манекене. Началась война. Мечты растворились в пороховом дыму.        Ее мысли резко оборвались, когда взгляд упал на фигуру у самого подножия лестницы. Драко. Она замерла на ступеньке, рука инстинктивно сжала клатч. Она видела его в школьной мантии, в походной одежде, в черных одеждах сторонника Тома... Но таким? Будто ее сознание на мгновение абстрагировалось от всей его язвительной сущности, от их общей, тяжелой истории, и восприняло только визуальный образ.                 Мужчина.       Вместо привычной драпировки в черную кожу или мрачные ткани – безупречно сидящий темно-синий костюм из тонкой шерсти. Он подчеркивал его широкие плечи, стройную талию, длинные ноги. Никаких кричащих аксессуаров, только дорогие запонки, блеснувшие при свете люстр. Он стоял непринужденно, но с выправкой, унаследованной от поколений Малфоев. И в этом не было показного высокомерия. Была уверенная, почти аристократическая элегантность.       Гермиона, против воли, оценила. Не как однокурсника, не как "пятно", которое должно было выполнить миссию и исчезнуть с ее горизонта, а как... привлекательного мужчину. Мысль ударила неожиданно и резко.       Это точно она… Овуляция. Не иначе, — молнией пронеслось в голове, принося с собой спасительное, почти научное объяснение.              Но следующий шаг по каменным ступеням словно остудил пыл этой наивной мысли. Ее разум, всегда такой острый и проницательный, тут же нанес ответный удар, подвергнув жестокой критики саму себя. Что это было? Мимолетный сбой, помутнение рассудка? Она оценила его чисто внешне, на физиологическом уровне, в то время как ее внутренняя суть — все ее моральные принципы и интеллект — по-прежнему презирали этого самодовольного хорька.        Да, всего лишь минутная слабость. Помутнение. Не более того.       Голова была занята хаосом противоречивых мыслей: о крестражах, о Селесте, о фальши этой вечеринки. Она почти дошла до него, уже готовая пройти мимо с вежливым кивком, не задерживая взгляда...       И произошло немыслимое. Драко, не меняя выражения своего невозмутимого лица, плавно и совершенно естественно согнул руку в локте, подставив ее ей. Четкий, безупречный жест джентльмена, ожидающего даму.       — Ну что, сестрица? Идем? – слово "сестрица" прозвучало как шипящий шепот ядовитой змеи, обнажая всю абсурдность их притворного родства.       Гермиона ответила с такой же сладкой, смертоносной приторностью, прищурившись в подражание его манере.       — Конечно, братец.

***

      Позже. Лондонский Порт. Ночь.        Влажный, соленый воздух смешивался с запахом мазута и далекого моря. Тусклые огни доков отражались в черной, маслянистой воде Темзы. И среди этого индустриального пейзажа, у причала, стояла она. Яхта. Не стальная громадина будущего, а воплощение ушедшей эпохи. Довольно большое, изящное судно с высоким носом и длинной палубой.       На корме, строгие золотые буквы названия, которое Гермиона не разглядела в полумраке. Она казалась одновременно мощной и элегантной – дорогая игрушка для избранных, вынырнувшая из туманного прошлого Лондона.        — Наконец-то вы пришли.       Селеста возникла перед ними, как видение из готической легенды. Ее черно–холотое платье было шедевром мрачного шика. Тяжелый бархат облегал стан, а кружева, словно ночной туман, ниспадали с плеч, обрамляя лебединую шею. В этом наряде она казалась одновременно хрупкой и невероятно властной.       — Драко... — рука ведьмы протянулась к Малфою, движение плавное, обволакивающее.               Гермиона выдавила дежурную улыбку. Глаза ее непроизвольно метнулись в поисках Тома. И нашли.       Селеста усмехнулась – коротко, с едва уловимым торжеством. И в этот миг Гермионе показалось, что невидимая черта была перейдена. Что-то изменилось. Драко подтвердил догадку: его рука стремительно, почти грубо обвила осиновую талию Селесты, притягивая ее к себе в немом утверждении прав.       Гермиона от неловкости закатила глаза к небу, будто изучая звездное полотно. Мысленно она уже рвалась прочь. Видеть эту картину? Слышать сдавленный всхлип их страстного поцелуя? Нет уж, спасибо.        Но ее взгляд снова наткнулся на его. Серые зрачки Малфоя, холодные и оценивающие, ловко поймали ее отведенные глаза. Ее закатывание повторилось – рефлекс смущения. А он... он целовал Селесту. Но его взгляд, прикованный к Гермионе, был совершенно отдельным действом. Не похоть. Не влечение. Это был вызов. Чистой воды провокация. Игра, где фигурой была ее неловкость.       Мурашки пробежали по коже Гермионы – но не те, сладкие и трепетные. Скорее – как перед грозой. Как от прикосновения к чему-то опасному и чужеродному. Инопланетное чувство. Ловушка паука, дразнящего муху.                 Она резко прокашлялась, разрывая этот незримый контакт. Голос прозвучал нарочито громко, слишком бодро:       — Думаю, не буду вам мешать... Селеста, а бар здесь где?

***

       Она быстро направилась к импровизированному бару, установленному под навесом на причале, ее красное платье мелькнуло в темноте, как сигнальная ракета.        Пока она шла, ее аналитический ум, начал сканировать толпу. И то, что она увидела, заставило похолодеть внутри. Высокопоставленные лица. Члены Визенгамота, чьи портреты висели в Министерстве. Владельцы крупнейших аптечных сетей и банков Гринготтс. Издатели влиятельных "Пророков". Даже пара откровенно темных фигур, которых подозревали в связях с контрабандистами, но никогда не могли доказать.       Том набирает обороты, – пронеслось у нее с ледяной ясностью. – Он не просто ищет союзников. Он вербует элиту. Тех, кто проведет его прямо на самый верх. И эта яхта... этот вечер... все это – его сцена.        Крестраж казался вдруг еще более недосягаемым в этом море власти и лжи. Она схватила бокал с чем-то игристым, не глядя. Холодное стекло было единственной реальной опорой в этом кружащемся маскараде. Глоток вина обжег горло. Начинается.       — Красный… превосходно.       Том сделал паузу, давая этим двум словам восхищением… странным, извращенным одобрением. Его дыхание, прохладное и легкое, коснулось чувствительного участка шеи ниже уха. Разве можно шептать так… интимно? – мелькнула паническая мысль у Гермионы. Но Том умел. Умел превращать воздух в оружие.        Гриффиндорка инстинктивно выгнула шею, отстраняясь на сантиметр от этого ледяного прикосновения-шепота. Ее движение было одновременно защитным и вынужденно грациозным. Она повернула голову, заставляя себя встретить его взгляд. И попала в ловушку.       Его глаза. Не просто темные. Бездонные. Лишенные тепла, лишенные души. Они держали ее, как булавка – бабочку. В них читалось не просто превосходство – владение. Он знал силу своего гипнотического взгляда и пользовался ею, как скальпелем. Каблуки красных туфель, на которые Селеста настояла, приподнимали Гермиону, почти уравнивая их в росте. Почти. Но этого досадного сантиметра не хватало, чтобы почувствовать себя на равных.        Она все еще вынуждена была слегка задирать подбородок, чтобы удержать этот поединок взглядов, ощущая себя неловко вытянутой, уязвимой под его всевидящим оком. Высокие каблуки давали иллюзию силы, но перед его абсолютной, леденящей уверенностью она все равно чувствовала себя маленькой.         Ее губы, накрашенные в тон платья, растянулись в том самом приторном подобии улыбки, которое она отрепетировала заранее.        — Рада, что тебе по душе. – Ложь. Каждое слово было булыжником на дне ее желудка. Но маска держалась. Пока держалась. Она не позволит этому взгляду ее сломать. Не здесь. Не сейчас. — Прекрасный вечер.        Его глаза скользнули мимо Гермионы, зацепившись на фигуре мужчины в безупречно затянутом офицерском мундире – явном представителе военной или чиновной элиты. Том кивнул ему с холодной учтивостью.        — Мне нужно отлучиться, прости. Встретимся чуть позже. Я найду тебя. — фраза прозвучала как констатация факта. Он уже повернулся к офицеру, отводя Гермиону на второй план.       Гермиона замерла на мгновение, чувствуя себя внезапно невидимой. Отпечаток ее губ – ярко-алый, как кровь – остался на краю хрустального бокала. Она машинально подняла бокал, наблюдая, как Том ведет офицера в сторону. Но прежде чем полностью отвернуться, он сделал паузу. Его взгляд, тяжелый, оценивающий вернулся к ней. И тогда его рука, длинная, с тонкими пальцами, провела по ее обнаженному плечу. Нежно. Почти ласково. Задерживаясь.       Пальцы скользнули по контуру тончащей бретельки, напоминая. Но, не для нее, для них. Офицер, еще не отошедший, заметил этот жест. Его взгляд – заинтересованный, расчетливый – скользнул от руки Тома к лицу Гермионы и обратно. Хорошо, казалось, говорил этот взгляд.       Он метит свою территорию. Показывает, что она с ним. Его трофей. Его.       Сердце её колотилось где-то в горле, гневно и гулко. Потому что это не для нее. Потому что этот жест был унизителен, как поглаживание дорогой вазы на полке. Он не просто показал офицеру, что она с ним. Он показал, что она принадлежит ему. Как бокал. Как яхта. Как все в этом проклятом мире, что он хотел заполучить.       Она заставила себя сделать глоток из бокала, смывая со рта привкус его притворной ласки и собственного бессилия. Игра продолжалась. Но цена ошибки выросла вдвое.        Гермиона провела большую часть вечера одна.       Отсутствие Тома не удручало – скорее, облегчало. Она нашла тихий уголок на самом краю палубы, облокотившись о холодные латунные перила. Внизу темнела вода, рассекаемая килем яхты, а на берегу мерцали огни Лондона, растворяясь в ночной дымке. Звуки вечеринки – смех, звон бокалов, фальшивый восторг – доносились приглушенно, как из другого мира. Здесь она была чужая. Не потому что ненавидела веселье – просто находиться среди чужих, лживых лиц было невыносимо. Она не могла следить за Томом, будучи рядом, он явно выстраивал здесь что-то личное, что-то, куда ей вход был закрыт.       План провалился, – горечью подумала она. Настоящее Рождество – это запах елки, теплый свет камина, родительские объятия... Рон, Гарри... их дурацкие шутки и тот самый, подгоревший по краям торт Рона.       Домашний. Настоящий.       Ноготь нервно постукивал по латуни, пытаясь упорядочить хаос мыслей. И вдруг – тихие шаги, запах. Морская соль резко смешалась с дорогим табачным дымом. Том возник словно из самой ночи, прислонившись к перилам рядом.

***

      Гермиона ступила внутрь яхты. Здесь всё и вправду дышало морем. Она могла видеть закат через иллюминаторы, чьи стекла, казалось, впитали в себя томную негу вечера. Сама Гермиона чувствовала себя измотанной, особенно ноги в высоких каблуках. Хотя ботфорты, выбранные ею, были устойчивы, а их магические каблуки работали как кроссовки, смягчая каждый шаг, усталость все равно брала свое.              Изначально она противилась этой обуви, считая её неуместной. Но Джинни, с присущим ей упорством, настаивала: даже в самые мрачные времена стоит выглядеть хоть немного лучше. Словно бы это прибавляет воли к победе. И, как ни странно, подруга оказалась права. Едва надев сапоги, Гермиона мгновенно в них влюбилась.       — Как прошел вечер? — Ее голос, окутанный усталостью, должен был звучать в ее сознании как успокаивающее для Тома, чьи пальцы медленно водили по бокалу виски.       Он был погружен в свои мысли с головой, рука засунута в карман брюк. Весь его вид кричал, что общение с высокопоставленными чинами выматывает куда сильнее, чем уроки. Хотя Гермиону поразило то, что оказалось их общей чертой: Том владел искусством планирования в совершенстве. Будто в его сутках действительно было все тридцать часов… хотя Маховика Времени у него не было. И казалось – этот скрытый симбиоз, будь Реддл иным, мог бы превратиться в поистине уникальный тандем между ними.        Реддл заметил ее и кивком пригласил присоединиться, предлагая выпить.       — Сумбурно, — бросил он. — Меня воспринимают как ребенка. Для них я, жалкая пародия на Альбуса. — Он глотнул виски, и по тому, как обожгло его горло, было ясно: сравнение это ему ненавистно.       Пока сравнение не закончится, он для них так и останется не более чем недостойным наследником великого мага. — Для этих министерских крыс я всего лишь мальчишка, дерзко занявший место истинного волшебника.                 Гермиона тихо посочувствовала, хотя внутренний голос нашептывал, что в их словах есть доля правды. И пусть смерть Альбуса была неизбежной, она не желала видеть именно его на месте столь великого человека.       — Хоть я и не была знакома с Альбусом лично… — Гермиона небрежно облокотилась бедром о край стола, мысленно вызывая образы: будто она была близка с ним, училась у него, восхищалась этим магом. Но сейчас из ее уст лилась лишь ложь. — …уверена, ты достойный, чтобы занять его место.       Лесть. Почему-то сейчас она давалась ей пугающе легко, хотя обман и ложь никогда не были ее сильной стороной. Да, врать приходилось. Но теперь она словно получила членский билет в изысканный клуб лжецов. И это щекотало нервы, даря ей странное право. Главное, не запнуться, не выдать себя, Грейнджер.       — Он был уникальным, — проронил Том, проходя мимо и доливая себе виски. Его спадающая прядь, теперь уже не уложенная в привычную волну, придавала ему что-то от развязной небрежности. И что-то… обыденное. Словно в этот миг он был почти заурядным парнем, тем самым, на чью отточенную красоту Гермиона могла бы отвлечься в толпе.        Но сейчас-то она знала наверняка: за этой красотой дремлет неразорвавшийся снаряд. И если он рванет, то разнесет вдребезги пальцы того, кто осмелится его обезвреживать. Или… Неужто это уже не его образ? Ведь после того, как Гермиона видела его спасающим и помогающим… Этот призрак чудовища казался теперь неуместным, как теория эфира в мире квантовой запутанности.       — Без этого человека я бы здесь не стоял. — Том замер с бокалом у губ, и в этой заминке читалось что-то искренне болезненное. Странно было слышать, как он открыто восхищается Альбусом и благодарен ему за то, что тот дал ему право учиться в Хогвартсе. — Будь ты знакома с ним лично, он бы оценил тебя по достоинству.        По замыслу, эта лесть должна была вспорхнуть в ее душе роем ослепительных бабочек. Но Гермиона лишь сдержанно пробормотала слова благодарности, отчетливо понимая: это флирт. С ней. И она не могла разобрать – нуждается ли она в этом, или нет. Осознание того, что он уже так близко, неумолимо сокращая дистанцию между ними, сдавливало грудь. От него резало обоняние дорогим одеколоном. Еще чуть-чуть, и она перестанет чувствовать запахи вовсе. Но парадоксально: что-то неодолимое тянуло ее к нему, в то время как разум вопил в панике, что это лишь часть задания. Сердце же колотилось, выбивая неровный ритм, как радиорубка, пробивающаяся сквозь помехи с сигналом SOS.       Том медленно поднял руку. Его палец легко, словно волна, скользнул по ее коже. В ответ Гермиона расплылась в улыбке, словно та, что сама инициировала этот шаг. Хотя внутри все сирены выли тревогу, как на корабле, что вот-вот сорвется в водоворот Бермудского треугольника.        И когда его губы скользнули по ее верхней губе, а язык осторожно, но настойчиво попытался пробить плотину ее сжатых зубов, она оцепенела. Это мгновенное заперлись шлюзы, наглухо перекрывшим любую возможность ответа. Он мгновенно заметил эту заминку.       Его задело это отторжение. Ощутимо, как пощечина. Он резко отстранился, и Гермиона отчетливо увидела, как раздраженно задвигались мышцами, желваки напряглись под кожей.        Ты проиграла, Грейнджер. Такой шанс… а ты променяла его на свою драгоценную честь и мораль.       Да черт с ними, когда на кону крестражи! Ему, черт возьми, интересна именно ты. Теперь твоя задача – только грамотно обыграть этот интерес. Выйти сухой. Но как, когда каждое прикосновение заставляет чувствовать себя продажной тварью, хоть и шепчешь себе про "высшую цель"? Двж твою мать!        Ляг под него, если это даст тебе крестраж.       — Знаешь… — Том отстранился, его палец все еще витал в воздухе там, где секунду назад касался ее кожи, пока ее сознание лихорадочно перебирало сотни ответов. — …если я тебе настолько не по нраву – скажи прямо. Я не терплю недосказанностей.        Голос его покрылся инеем, обретая оттенок мрачной опасности, что теперь навис над ней со всей неумолимостью.       — Вовсе не так!..Просто...       Боже, что придумать?! Думай, Грейнджер, думай!       — Ты нравишься мне, Гермиона. — Слова сорвались с его губ легко, будто выдох. Сказать подобное ему было естественно, как дышать. Но исходило ли это из глубины души? Гермиона не могла прочесть. — …но мне куда больше нравится взаимность. И если ее нет… как и истинной преданности… то нам не по пути.       Он отвергал ее. Вот так. Просто. Ладони вмиг намокли. Потерять этот шанс – смерти подобно! Но как? Единственный выход – поддаться. Довериться течению. Но где гарантия, что оно вынесет к берегу, а не утянет на дно?        — Ты… ты тоже мне нравишься, Том. — она вложила в его имя всю медвяную сладость, какую только смогла выжать из потаенного уголка души. — Но… не слишком ли мы торопимся?..        Она казалась неуверенной школьницей, и тень разочарования мелькнула в его глазах. Гермиона уловила этот миг – его взгляд уже начал отворачиваться, интерес угасал с каждым ее словом. Тогда хватит прятать козыри! Выкладывай на стол, даже если это значит проиграть все!        — Я лишь… хочу, чтобы все было по-настоящему серьезно, — она состроила гримасу, пытаясь отразить тень его же недовольства на своем лице. — Моя жизнь научила: доверять нужно с величайшей осторожностью. Поэтому я хочу узнать тебя… понять истинного тебя, того, …настоящего.       Его холодные зрачки, отражавшие осколки перемолотого камня, внезапно вспыхнули странным огоньком.              — Но я же принял тебя… доверился, — он сделал шаг вперед, и теперь его дыхание снова обжигало ее лоб. Он был так высок, что даже ее каблуки проигрывали эту битву. — …а ты все еще сомневаешься во мне, Гермиона. И это… гложет. А я крайне редко позволяю кому-либо сеять во мне сомнения.       Он швырнул бокал на стол со звоном, словно сметая невидимую черту между ними. Бокал стал символом прорыва, разрушения демилитаризованной зоны.                 Он сомневается во МНЕ? Он чуял фальшь! Чуял, но не мог распознать ее источник. И возможно, именно это – то, что он еще слушает, еще говорит с ней и делает ее столь особенной в его глазах. Никому другому такой привилегии не даровалось.       — Стала бы я здесь стоять, сомневаясь в тебе? Стала бы я поддерживать твои идеи, не веря в тебя всем сердцем?       Осторожно, Грейнджер! Ты играешь с огнем, поливая его бензином.       Он может влезть в твою голову – и тогда конец. Дозируй этот радиоактивный плутоний с ювелирной точностью.        — Я верю в тебя, как верят твои самые преданные последователи, но я не хочу быть просто рядовой последовательницей, слепо бросающейся исполнять приказы. — она намеренно, с вызовом сдвинула ЕГО бокал.       Жест был настолько дерзок, что задрожала каждая клеточка ее тела. Страх больше не парализовал. Он толкал вперед. — Я хочу быть… больше. Больше, чем просто исполнитель.        Она замерла, требуя ответа всем своим видом. Она рвалась в круг его ближайшего доверия, в высшую иерархию. Пока он метил лишь в постель? Нет. Если играть – то по-крупному. Только так.       Том принял ее дерзость. Казалось, его раздирало: раздражение кололо, как иглы, но и манило это бунтарство, как красота молнии, к которой так и тянется рука – коснуться, обжечься.       — Вы с братом… удивительно противоречивы, — проговорил он, нарочито выделяя слово «брат». — Он действительно хороший окклюмент... — Том перевел взгляд на иллюминатор, будто в темных водах за стеклом искал ответ о способностях Малфоя. — Я вообще не могу уловить его чувства. Это… высший пилотаж маскировки… — звучало ли это как восхищение? Или он просто оценивал ценный экземпляр для своей коллекции редких умений? — Но вот ты… Твою сущность я ощущаю иначе…       От его слов Гермиону будто ударило током. Все внутри сместилось, сжавшись в ледяной ком где-то в районе пяток. Что именно он чувствует?! Нет. Только общий эмоциональный фон. С трудом, но может. — …и ты не доверяешь мне? Я не сумел тебя убедить?        Он бил точно в цель, словно расставлял мины в темноте и вдруг натыкался на спрятанный заряд. — Ты считаешь меня пугающим? Или как еще объяснить эту стену между нами?       Господи, он бьет наугад, не ведая, что попадает в самое сердце ее плана! Собраться. Нужно собрать волю и переиграть. Не упустить шанс повернуть все в свою пользу. Гермиона решала задачу со смертельными ставками.       Она медленно обернулась к креслу, игнорируя его с нарочито запоздалой реакцией, растягивая паузу, наполняя ее томным, почти запретным напряжением.       — Это не так, Том. Я просто не знаю тебя. Ты молчишь о себе, пока я выкладываю перед тобой душу. Ты не чужой для меня… Мои сомнения – лишь о том, что я жажду познать истинного тебя, а не маску, что блистает на сцене.        Он внезапно опустился в кресло напротив нее, так близко, что колени их почти соприкоснулись. Теперь он разглядывал ее не как собеседника, а как экспонат под стеклом. Холодно, детально, вырезая взглядом каждую черточку ее лица, каждую микротрещинку в броне.       Внешне – поза прежняя, поза завоевательницы, лишь нога ритмично покачивалась, словно маятник, отсчитывающий время ее нерешительности. Это дергало нервы Гермионы: Один промах – и капкан захлопнется. Как подступиться? Вдруг эта вольность оттолкнет? Этому в Хогвартсе не учили…        — Ты действительно полагаешь, что на сцене я – не настоящий?        — Я полагаю, что буду следовать безусловно лишь за тем, в ком буду уверена до глубины души. Ты нужен мне... — слова висели на острие ножа.— Откройся мне...       Том сдвинул челюсти. Эта девчонка – вылитый братец. Та же ядовитая изысканность. Но именно она оставалась для него непрочитанным фолиантом темных искусств, манящим тайной, которую он жаждал поглотить целиком, от переплета до последней страницы.       — Хорошо. Я дам тебе эту возможность.        Его ответ обрушился, как лавина, похоронив сомнения под тоннами холодного снега.       Он отошел, закрывая дистанцию одним властным шагом, и эта внезапная близость была красноречивее любых клятв. Вот чего ты хотела? Получай. Но она знала: это игра. Он сам определит, какие страницы открыть, а какие навеки запечатать.       — Дам заглянуть… в самые глубины. Раз хочешь увидеть меня настоящим, Гермиона... Я дам тебе то, чего ты жаждешь, — Том произнес медленно, как бы взвешивая каждое слово на весах власти. — Но потребую взаимности.        Речь шла о взаимном проникновении в разум. Он все еще жаждал увидеть ее насквозь, вывернуть душу до последней извилины, убедиться, что ни тени тайны не останется меж ними. Стоило лишь галантно ступить на порог ее сознания, не врываясь, как голодный зверь. Сейчас ему важен ритуал, томная прелюдия доверия.       — Потому я потребую того же. Раз ты так жаждешь увидеть мое истинное «я»...       Пауза растянулась, густая и липкая, как смола. Гермиона лихорадочно соображала: Отказаться? Потерять единственный шанс проникнуть в святая святых его разума? Это же… алмаз чистейшей воды! Согласиться? Рискнуть всем, позволив ему вытянуть из нее каждую мысль, каждую тень сомнения? Сердце колотилось, как птица в клетке.       Но Том, казалось, уже решил за нее.       — Я не люблю, когда меня обманывают, — бросил он фразой, отточенной, как клинок, и столь же шаблонной. Пустая угроза? Или блеф, за которым скрывалась стальная воля? Значение имел лишь подтекст: Выбор сделан. Игры окончены. — Поэтому я позволю заглянуть в голову, а это дается не каждой.       Уникальность. Бери пока позволено.              Но как? Думай, Грейнджер, не зря же ты здесь — гений.       — Нечто вроде просмотра маггловского кино, только… в сознании другого человека, — выдавила она с наигранной легкостью, смакуя момент и надеясь, что ее голос не выдаст внутренней дрожи.       — Именно так, — кивнул Том, но, заметив ее малейшую заминку, истолковал ее как простой испуг, лишенный скрытого подтекста.        Он поспешил развеять ее опасения, и его голос прозвучал почти как успокоительное из натуральных трав.       — Не тревожься. Я не стану вламываться в твое сознание грубой силой, причиняя боль, как это бывало с другими. Для тебя — исключение.       Какая же честь, — язвительно подумала она.       — Мой страх не в этом, — отмахнулась она с игривой небрежностью, запрокидывая голову и обнажая линию шеи.         Она не могла не заметить, как он непроизвольно смочил губы. Девушка не понимала этого влечения, но одно было очевидно: ее притягивала его манера — то, как он не торопил события, не навязывал близость, проявляя какую-то странную, почти старомодную галантность. И Гермиона изо всех сил старалась оттянуть неизбежную развязку, даже зная, что впоследствии это отзовется еще более болезненным ударом.       — Я просто не хочу, чтобы ты увидел, как я весь прошлый урок перед каникулами отпускала учеников с занятий раньше времени, — шутливо продолжила она, стараясь говорить своим обычным, непринужденным тоном, — И то, как они в благодарность величали меня лучшим преподавателем…        Гермиона виновато поджала губы, искусно приправив свои слова оттенком женской невинности, и сама удивилась, насколько естественно вошла в эту роль. — Кажется, я уже составляю тебе прямую конкуренцию за звание учителя года в этих стенах.        Напряжение между ними на мгновение ослабло, словно разрядившись после удачной шутки. Том снисходительно усмехнулся, принимая ее игру.       — В таком случае мне придется найти способ отстранить тебя от должности. Я не потерплю столь сильного соперничества, — произнес он с игривой угрозой в голосе.       Гермиона резко отпрянула, но не от страха, а с вызывающим видом, заложив руки за спину и вызывающе фыркнув.       — Еще чего! Уж нет, этого я не допущу. Я напишу на вас официальную жалобу о беспричинном увольнении… — с этими словами она с нарочитой дерзостью взяла его бокал из рук, делая глубокий глоток, будто бросая ему вызов.       Ей показалось, что его зрачки вспыхнули от этого смелого жеста, от того, как ее язык скользнул по краю стекла, будоража его сознание. — Уж поверьте, я подойду к этому вопросу со всей свойственной мне дотошностью.       — В этом, Гермиона, у меня нет ни малейших сомнений...