Держись крепче, будет трясти.

      Как и заметил бы её отец, с присущим ему умением подмечать суть, Гермиона вышла из всей истории «сухой из воды». На палубе яхты ей виртуозно удалось выкрутиться, парировав каждое обвинение. И тогда Том сделал нечто, от чего у неё перехватило дух. Он предложил… нет, пригласил её протянуть руку и заглянуть в самую глубину его сознания. Выудить на свет любую тайну, какой только пожелает.       В этот миг мир сузился до точки их соприкосновения.        Это был акт невероятной, немыслимой близости, дар, столь личный, что у Гермионы перехватило дыхание. Она ощутила себя избранной, единственной во всей вселенной, кому он явил своё истинное лицо — не того, кем ему предстояло стать, а того, кем он мог бы быть. Того, кто доверяет.       Неужели это оно? Неужели это та самая, пьянящая и опасная, любовь?       Он видел смятение в её глазах, читал каждую кружащуюся в голове тревожную мысль. Но не требовал объяснений. Не приказывал отбросить сомнения. Он лишь мягко и терпеливо позволял ей самой распутать клубок её чувств, даря ей ту самую власть, которую никогда и никому не отдавал.       И в этом. В этой щемящей нежности, в этой добровольной уязвимости — заключалась страшная, раздирающая душу дисгармония. Это никак не вязалось с тем мрачным полотном, на котором уже проступал безжалостный лик будущего Тёмного Лорда. Гермиона не могла отказаться от возможности покопаться в его сознании.        Это был шанс, выпадающий раз в жизни. Но ударной силой в этой сделке была её цена: теперь он потребует допуска в её мысли. А этого она допустить не могла ни при каких обстоятельствах.                 Теперь она жила в состоянии лихорадочного ожидания, словно отсчитывая последние дни до казни. Или же — до гениальной аферы, которую должна была провернуть с той филигранной точностью, на которую только был способен её блестящий ум. Перед ней лежали две крайности: сокрушительный провал, ведущий к краху, или головокружительный успех, навсегда меняющий расстановку сил.       Она взяла отсрочку, и, как язвительно заметил бы Малфой: «Ты — идиотка и самоубийца. Теперь мы все точно подохнем». И он был по-своему прав. Контролировать собственный разум с такой же безупречностью, с какой она управляла заклинаниями, она была не в силах.       Успехи в окклюменции были. Драко, надо отдать ему должное, оказался неплохим учителем, а её пытливый ум схватывал всё на лету. Но этих навыков катастрофически не хватало для главного. Чтобы не просто выстроить защиту, а подсунуть Реддлу искусную ложь. Он почует обман с инстинктивной чуткостью акулы, улавливающей каплю крови за тысячу миль, и разорвёт её на части без малейшей жалости.       Но пока у неё был козырь — неделя. Том срочно отбыл по делам, подарив ей семь драгоценных дней на то, чтобы найти решение. И она его найдёт. Обязательно найдёт.       Она придумает, как огородить самые сокровенные уголки своей души и, заплатив ему той же монетой, проникнуть в его разум, чтобы выудить все тайны.        Они стояли напротив друг друга. Голос Малфоя отбивал команды, как метроном, а его палочка выписывала круги у ее виска, пытаясь пробить оборону сознания. Но Гермиона, закаленная часами тренировок, уже умела уводить его атаки. Не с блеском, но с упорной эффективностью. Он отступил из ее разума, не проронив ни слова похвалы.        — Лучше. Но недостаточно. — Сухо, будто констатируя погоду.       Словно признание ее успеха стоило бы ему пальца. Но он не скажет ей, что она схватывает поразительно быстро.       — У меня уже получается лучше! — она тряхнула головой, словно стряхивая остатки его воли, копошившейся в ее мыслях. — Признай же, Малфой!       Парень лишь придвинулся ближе, заполнив пространство между ними едким сигаретным дымом. Специально. Чтобы дым щипал глаза, давил на легкие, не давая отвлечься.       — Признаю, когда замечу разницу, Грейнджер. А пока слабо.       Она подавила кашель. Вдыхая его ментоловый дым, ощущала, как он обволакивает горло неприятным осадком. Но сладостное знание: он фактически признал ее прогресс — перевешивало раздражение.        — Теперь моя очередь. Я хочу попробовать проникнуть в твою голову. — она подняла палочку с вызовом. Малфой резко отшатнулся.       — Не способна. Тебе бы свою голову защитить научиться.       Но Гермиона, опьяненная минутной победой, перебрала пальцами на рукояти палочки, предвкушая бой. Ледяной ветер, порожденный их чарами, пронизывал до костей, трепал ее непослушные волосы, лезшие в рот. Она яростно сплюнула прядь, игнорируя его отказ.        — Ну же, Малфой, ты обещал. Я смогу.        Она резко взметнула палочку, направив её на Драко, всем видом демонстрируя готовность проломить его защиты. Однако по едкому изгибу его брови стало ясно: Малфой в её успех не верил.       — Чтобы штурмовать крепости, — холодно отрезал он, — Нужно сначала научиться держать оборону, Грейнджер. А ты всё ещё дёргаешься и пищишь, когда я всего лишь касаюсь края твоего сознания.       Его слова больно кольнули, впиваясь под кожу, словно игла для татуировки, оставляющая на память ядовитую чернильную строку. Он видел, что она делает успехи, но признавать этого не желал.        Таков уж Малфой.       Но Гермиона, с её тактическим умом, привыкла вести бой иначе. Она не бросалась на амбразуру — она разбирала сражение, как шахматную партию, раскладывая его на элементы. Их уроки окклюменции для неё были не дуэлью, а совещанием в штабе: она изучала карту местности, слабые места обороны противника, составляла планы маневров и дезинформации. Пока Драко упражнялся в пробивании стен, она анализировала саму структуру этих стен, искала скрытые лазейки и вычисляла ритм, с которым он их перестраивает.       — Что, просто боишься, что я что-то увижу? — она расправила плечи, чувствуя, как напряглись мышцы спины, будто готовясь к бою. Её поза кричала о правoтe. — Вот и не пускаешь к себе.       Эта Грейнджер умела выводить его. Казалось, она изучила карту его души, как талантливый инженер разбирается в микросхемах: она безошибочно находила нужные точки. Те самые контакты, спрятанные под слоем холодного высокомерия и умело на них давила.        — Вовсе я не боюсь, — сорвалось у него, попавшего на её крючок. — Ты ко мне даже зайти не сможешь. — Он резким движением швырнул сигарету в снег, и окурок угас с шипением, словно его уверенность в собственной непотопляемости — особенно перед этой заучкой в пальто.        — Раз ты так уверен… Я хочу попробовать. — она усмехнулась, как лиса, обнажив передние зубы в дразнящей ухмылке. — А то, может, я увижу то, чего ты так стыдишься… — игриво поджав губы, она скорчила насмешливую гримасу.       Малфой смотрел на неё и понимал, что от прежних ярлыков — «неудачница», «грязнокровка» — не осталось и следа. Словно каждый раз, когда он смотрел на неё, эти слова стирались, вымывались её настырностью и этим… этим светом внутри. Но виду он не подал, не позволил и тени сомнения коснуться своего лица.       — Я никогда и ничего не стыжусь, Грейнджер, — грубанул он, и слова повисли в морозном воздухе острыми осколками.       Слишком громко, слишком резко. Слишком много протеста в голосе, который пытался скрыть тень, мелькнувшую в его глазах.        — Тогда, — её голос прозвучал тихо, но с неумолимой уверенностью, — Докажи. Дай мне попробовать. Ну, пожалуйста! — Звучало нелепо, почти по-детски.       Малфой, наконец, сдался. Все равно не пробьет, — подумал он с привычным снобизмом.       — Ладно, дерзай... — его согласие было обреченным вздохом.       Едва он кивнул, Гермиона вцепилась в палочку, будто собирая в кулак всю свою волю. Она готова. Она справится.       — Раз уж так рвешься покопаться в моей голове... Может, хоть увидишь, что такое по-настоящему оргазм что не давал тебе твой рыжий? — он пренебрежительно провел рукой по плечу, давая ей вспомнить те... компрометирующие детали, что выудил из ее памяти.       Но Гермиона даже не дрогнула, не то что покраснела. Ее жажда пробить его защиту горела ярче стыда.               — Ага-ага, — отмахнулась она, будто от назойливой мухи, пропуская его колкость мимо ушей.— Давай уже, Малфой. А то, глядишь, выяснится, что мистер «непревзойденный» укладывается в две секунды. — Она лениво прикрыла рот ладонью, фальшиво зевнув.       Малфой не повел и бровью. Глубоко, за нагромождением пошлых сцен с безымянными девушками (которые он и не думал скрывать), таилось одно воспоминание. Крошечное. Опаленное. Он сделает все, вывернет защиту наизнанку, лишь бы она не добралась до этого. Цена не имела значения.       — Предпочитаю не спешить, — хрустнул он шеей, завершая мнимую разминку. Взгляд, скользнувший по сосредоточенному лицу Гермионы, на секунду дрогнул. Что-то в ее позе говорило: она близка. Слишком близка. Но полного успеха он ей не отдаст. Никогда.        Гермиона утоптала ногами снег, будто ввинчиваясь. Широко расставив ноги для упора, она вросла в землю, как древний дуб, пуская незримые корни. Каждое движение дышало непоколебимым намерением.       — Легилименс!       И тогда случилось не просто вторжение — штурм. Ее сознание взломало его защиту с оглушительным треском раскалывающихся щитов, с яростью пожарного тарана, выбивающего пылающую дверь. Искры ментальной энергии осыпались в темноте, когда она ворвалась на запретную территорию.        Она очутилась не в пустоте, а в лабиринте. Извилистые коридоры разума Малфоя расходились во тьме, как жилы в мраморе. Сразу же ее атаковали призраки звуков: пронзительный, как стекло, смех девчонок-одноклассниц, звенящий где-то в прошлом. И глухо, словно подземный толчок, стукнуло в самой ее груди: Она внутри. У нее получилось!       Охваченная исследовательской лихорадкой, Гермиона принялась толкать тяжелые, резные двери памяти. Одни распахивались легко:.       Холодный кабинет Малфоя-старшего. Голос Люциуса, хлесткий, как плеть, секущий словами: «Позор семье! Ничтожество!»        Задний двор Хогвартса в сумерках. Подросток Драко, горько глотая огненную воду из потертой фляжки, плечи сгорблены под тяжестью ожиданий.       Затхлые подземелья. Становление Пожирателем Смерти: мертвенно-бледные лица в капюшонах, шепоты клятв, холодная тяжесть только что полученной Темной Метки, жгущей кожу. Гермиона прикрыла эту дверь, задержавшись на мгновение. В щель мелькнул юношеский лик, искаженный гримасой боли и отвращения, когда Тёмный Лорд вживлял Метку. Вопрос, острый как шип, вонзился в ее мысли: А хотел ли он этого? По-настоящему?        Ответ пришел немедленно, горький и знакомый: Конечно хотел. Он же Малфой. Его движет лишь холодный расчет и выгода. Всплыли вырезки из «Пророка»: трупы мирных жителей, пепелища. От этих образов ее сердце сжалось, и она мысленно отшатнулась, снова воздвигая стену между ними.       Она дернула ручку еще нескольких дверей.       Они не поддались — массивные, запертые наглухо, словно сейфы в Гринготтсе. От них веяло ледяным сквозняком запрета. Что он так отчаянно прячет? Значит, существуют глубины его мозга, куда ей нет доступа? Или... я просто неспособна? Осознание давило: даже увиденное стоило ей титанических усилий. Пот заливал спину, дыхание сбилось, каждый нерв звенел от напряжения. Опыта катастрофически не хватало.       Ее Легилименс был неуклюжим подростком против изощренной защиты мастера Окклюменции. Границы ее возможностей сомкнулись. Она стояла перед неприступной крепостью в лабиринте его разума, изможденная, но не сломленная. Тайна Малфоя оставалась под замком.       Она лихорадочно дергала ручки многочисленных дверей в его сознании, не в силах понять — то ли он позволяет ей видеть всё это, то ли её навыки окклюменции действительно выросли до такого уровня. Ответа не был. Лишь смутное ощущение, что копаться в его памяти нужно быстрее. В любой момент он мог мысленным пинком вышвырнуть её из своей головы.       Когда очередная дверь податливо отворилась от толчка бедром, её уши будто пронзила мощная колонка, оглушительная и неприличная.       Женский стон, гулкий и влажный.       — О ДА! Драко!       Её рука сработала на опережение разума, резко захлопнув проём. Малфой. Это он подсунул ей эту пошлую картинку, и сейчас, наверняка, самодовольно ухмыляется. Она ринулась к двери напротив, и та неожиданно легко поддалась. Но переступить порог Гермиона не успела. Из щели доносился голос, который она узнала бы из тысячи. Она замерла, не поворачиваясь, чтобы увидеть говорящего.       — Я не смог, мама. Там было столько детей...       Это принадлежало Малфою. Но голос… он был выпотрошенным, лишённым привычного сарказма и язвительности. Он звучал так сокрушённо и обнажённо, что Гермиона слышала подобный тон лишь сейчас — обращённый к его матери. Краем глаза она заметила край платья Нарциссы, сидящей на кушетке. Девушка застыла, рот её приоткрылся от изумления. Она не видела лица Драко, но её сердце сжалось от чужой боли, подсказывая — он сожалеет. Искренне.       Это был тот самый человеческий фактор, ту самую уязвимость, которую Гермиона никогда не предполагала в нём найти. И сейчас, против воли, она могла подумать только одно: он живой. По-настоящему живой. И ему так же больно.        Её выбросило из комнаты с такой силой, что дверь, захлопываясь, едва не ударила её по лицу. Здесь, в лабиринтах чужого сознания, не существовало физической боли — лишь первобытный инстинкт, что заставил её рефлекторно откинуть голову назад. Словно невидимая рука Малфоя грубо вытолкнула её за порог и навеки захлопнула дверь. За которой оставалось нечто слишком личное. Разговор, принадлежавший только ему.       — Достаточно, Грейнджер. — голос его прозвучал как скрежет камня по металлу, но лишенный ожидаемой ярости. Странно. Он не вышвыривал ее немедленно — лишь выставил незримую черту. Она свершила задуманное: пробила броню его разума. Теперь — вон.       Но Гермиона, ведомая азартом исследователя и ледяным страхом перед изгнанием, уже рванулась к последней цели. Ее мысленная длань впилась в холодную ручку той самой двери. Массивной, неприступной, дышащей запретом. Она должна была узнать. Сейчас или никогда.        Воля её сгустилась в кулак. Мысленным усилием она уперлась в дверь и пошла на пролом. Дерево застонало, сопротивляясь, но она уже видела узкую полосу света из-за косяка. Рискуя быть отброшенной с «расшибленным» самолюбием, она жаждала лишь одного — заглянуть внутрь.       Плевать на его запреты! Плевать на последствия! Она должна увидеть. Должна понять, что за демон скрывается за маской циничного сноба, считающего ее грязью под ногами. Пусть ее проклятое любопытство снова ввергает в пучину проблем. Пусть. Сегодня она добавит к его черному, отлакированному портрету мазок истины — кровавый, грязный или, быть может... невыносимо человечный. И пусть этот мазок сожжет их обоих дотла.        Гермиона очутилась у окна. Густой, едкий дым стелился по улице, смешиваясь с предрассветной мглой. Взгляд наткнулся на обугленные остатки вывески, едва державшиеся на покореженных кронштейнах.       Лондон. Сомнений не оставалось. И не мирный Лондон ее студенческих лет, а Лондон, изуродованный войной. Этот день навсегда врезался в память – день, когда они опоздали. Опоздали спасти их.       Всплыла картина: безымянные маглы, согнанные, как скот на бойню, по приказу Темного Лорда. Их было так много... Истребление. Она до сих пор ощущала привкус пепла на языке, а в ноздрях стоял невыносимый смрад горелой плоти и волос. Гермиона судорожно сглотнула, пытаясь подавить подкатившую тошноту, как вдруг... резкий, хриплый смех разорвал тяжелую тишину.       — Ты возьмешь правую сторону, Малфой, я левую,! — прозвучал приказ, холодный и лишенный эмоций.       Инстинкт сработал быстрее мысли. Гермиона метнулась в соседнюю комнату, прижимаясь к стене. И замерла. Фигура в дверном проеме, спиной к ней... Она узнала его мгновенно, по осанке, по белесым волосам, мелькнувшим в полумраке. Драко. Он шагнул за голосом, не оборачиваясь. Оба – Пожиратели Смерти. Оба здесь, исполняя волю Волан-де-Морта.       Прежде чем последовать, Гермиона успела мельком увидеть страшную картину за дверью. Две комнаты, соединенные общим входом. В одной – сбившиеся в кучу женщины, дети, старики, мужчины. Мирные. Обреченные. Их сторожил один из Пожирателей. В другой комнате – такая же толпа маглов, и над ними, словно палач, возвышался Малфой.       Доносились всхлипы, сдавленные вопросы, переходящие в отчаянные крики, леденящие душу стоны и мольбы. И все стало ясно до жути. Господи...       Это были те самые люди. Те, кого убили, взорвав здание. Те самые невинные, чья смерть тогда потрясла мир. Погибло столько... Просто потому что Реддл приказал истребить их, как тараканов. Чистый, беспощадный геноцид.       И именно этот миг... Этот миг станет переломным. Завтра все газеты будут кричать о "Монстре Малфое". О трусе, на чьих руках кровь десятков. О династии, чье имя не отмыть от позора до скончания веков. Гермиона зажмурилась, отчаянно не желая видеть грядущую бойню. Но что-то неумолимо удерживало Гермиона в его голове. Сила? Магия? Или... Неужели он? Неужели Драко нарочно хочет, чтобы она видела? Чтобы она стала свидетелем этого убийства?        — Заткнись, шлюха, пока я не убил тебя! Или хочешь, начну с твоего ребенка?! — Голос пожирателя, прозвучавший из комнаты, был грубым и полным немотивированной ярости, похожим на рычание.       На его фоне Драко казался призрачной тенью. Он стоял за спиной этого человека-горы, пожирателя, чья фигура напоминала разъяренного гориллу. Гермиона отчаянно пыталась разглядеть лицо Малфоя.       Черт возьми, так хотелось увидеть! Увидеть его глаза – покрасневшие ли от безумия, готовые ли совершить немыслимое? Но он ловко увернулся от ее взгляда, направляясь в другую комнату – ту самую, что предназначалась ему. Место казни, которое он был обязан совершить, обрушив смертоносное заклятие на беззащитных.       Потом мужчина-горилла поднял палочку. Гермиона инстинктивно зажала рот рукой, понимая: сейчас он убьет тех, кто молит о пощаде. Внутри у нее все похолодело и сжалось в тугой комок, а затем растянулось, как липкий, холодный слайм. И вдруг – истошный, пронзительный женский крик. Кажется, тот пожиратель перешел к пыткам. А палочка Драко… его палочка… была неумолимо направлена на согнанных в кучу, загнанных как скот людей.       И ударила.       Не по маглам.       Смертоносная зеленая вспышка с чудовищной силой ударила в спину его же "товарища".Того самого, кто только что угрожал ребенку.       Гермиона отпрянула, будто получила физический удар. Сглотнула ком в горле, пытаясь переварить немыслимое: Драко Малфой только что убил своего. Убил пожирателя смерти на глазах у обреченных и… у нее.       А потом Драко начал поднимать людей, выводя их из здания. Словно пастух, ведущий испуганное стадо из загона на убой, но – к спасению.       Гермиона рванулась было следом, порыв такой сильный, что сердце колотилось о ребра... Но ничего. Только обрывки. Память предательски рассыпалась, как старые, крошащиеся кирпичи. Мысли не складывались в картину, оставались лишь смутные ощущения и этот непреодолимый зуд в душе – увидеть его лицо!        Она зашагала за ним сквозь дым и хаос, движимая не логикой, а этой всепоглощающей потребностью. Ей отчаянно нужно было увидеть черты того, кто осмелился не убить. Кто, зная цену ослушанию – свою гибель, а возможно, и мучительную смерть всей семьи по приказу Темного Лорда – все равно выбрал иное.       Он спас маглов. Он намеренно взорвал здание, приняв на себя роль палача в глазах мира и своего господина. Он сознательно выбрал путь, где единственной наградой будет клеймо убийцы и труса. Он знал: с этого мгновения его имя в списках Пожирателей поднимется на самые верхние строчки. Его будут ненавидеть, проклинать, на него будут охотиться – как на одного из главных приспешников Волан-де-Морта. Он станет мишенью номер один для всех, кто борется со Злом.              Но он не станет тем, кто вырезает беззащитных. Он заплатит самую высокую цену – свою репутацию, свою безопасность, возможно, жизнь семьи – только чтобы не заплатить цену своей совести. И мир никогда не узнает правду. Для всех он навсегда останется Малфоем-Убийцей, Малфоем-Трусом, исполнившим грязную работу своего Лорда.       Именно это лицо – лицо человека, добровольно шагнувшего в кромешную тьму позора ради искры света для других. Ей нужно было увидеть. Любой ценой.       — Много насмотрелась?        Гермиона судорожно вырвалась из лабиринта его воспоминаний. В кромешной темноте леса задержались лишь два острия света – его сапфировые глаза, холодные и неотрывно впившиеся в нее. И желваки, резко вздрагивавшие под кожей. Медленно, с мертвенными паузами. Он был вне себя от ярости. Она видела то, что не должна была видеть. Знала то, что ей знать не полагалось. Так почему же он позволил?       Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Малфой не находил ответа. Он давно расплатился за свое непослушание – кровью, страхом, клеймом предателя в глазах обеих сторон. Цена была выжжена в нем огнем.        — Урок окончен.              Казалось, она вырвала из него клок живой плоти. Ту самую часть души, что он фанатично скрывал годами. Ведь чем меньше чувств, чем меньше этих предательских трещин в броне, тем выше шанс выжить.       Особенно в мире, где малейшая искра сострадания карается пыткой и смертью.       Она лишь молча наблюдала, как его силуэт растворяется в темноте гущи. Что она хотела сказать ему? Что могла сказать? Слова застревали комом в горле, бессвязные и жалкие. Она лишь осознавала одно: те кроваво-пепельные краски, что внезапно проступили на монохромном портрете его личности, вызвали в ней нечто немыслимое – уважение.       Боже, да я схожу с ума? Уважение к Драко Малфою? К одному из тех двоих, кого она еще вчера готова была предать анафеме, сжечь на костре собственного праведного гнева, представляя, как они наконец ответят за горы своих злодеяний? А теперь... Теперь что? Она безнадежно запуталась, отчаянно пытаясь найти ключ к этой чудовищной загадке.       Но увы. Души человеческие – не уравнения.        Нельзя взять аккуратные формулы добра и зла, подставить значения и получить ясный, однозначный ответ. Это лабиринт без карты, сплетенный из тьмы и света, где каждый поворот – новая бездна или нежданный луч. Несоизмеримо сложнее.

***

      Двое стояли на самом краю. Под ногами – не просто обрыв, а пуп Земли, как Марианская впадина. Ее бездонное горло, уходящее в черноту, куда не долетал ни один луч солнца, зияло перед ними. Драко и Гермиона стояли на солнечном уступе, и яркий свет заливал их спины, отбрасывая длинные, искаженные тени в зияющую пасть планеты. Контраст был апокалиптическим: за спиной жизнь, свет, тепло; впереди абсолютная, живая тьма.       Гермиона резко взмахнула палочкой, шепча "Фриго Сфера!". Свет упал и потонул в пропасти с хриплым шипением. Малфой, не отрывая взгляда в бездну, шагнул к самому краю, туда, где солнечный свет делал последний, отчаянный рывок. Лучи пробивались всего на несколько метров вниз, создавая жутковатый эффект              — Кольская Сверхглубокая Скважина, — протянул Малфой. — А если просто, колодец в ад. На самом дне то, что нужно для асцендента.        Сердце Гермионы трепыхнулось — глубина скважины пугала. Даже её, не боявшуюся высоты.       — Я читала, что Эфир Терры образовался из слёз древней богини земли, — выдала она декларативным тоном, — пролитых при сотворении мира и впитавшихся в самые глубокие породы…       Малфой слушал, и по его лицу было ясно: он из последних сил сдерживается, чтобы не толкнуть её вниз вместе с её занудством.        — Да-да… Оставь свою болтовню. Берём эфир и уходим.                  Внутри слизеринца будто работал маленький диктофон, на котором было записано: Только бы сегодня без проклятых приключений.       Метлы в их руках казались хлипкими тростинками перед лицом Бездны. Они стояли на краю гигантского разлома – Кольской Сверхглубокой, устья в самое нутро Земли, где солнечный свет умирал, не добежав и сотни метров. Гермиона чувствовала, как холодный сквозняк из черной пазухи тянет за полы брюк, словно пальцы мертвеца. Малфой оперся о ржавый каркас шахтного лифта, закинув ногу с изящной небрежностью аристократа на пикнике у края ада. Его метла – дорогая, темного дерева – покоилась в другой руке. Он затянулся дымящейся сигаретой, стряхнув пепел в пропасть. Искра падала долго, растворяясь во тьме, как последняя надежда.       Он сделал последнюю, глубокую затяжку, будто консервируя дым в легких на случай долгого воздержания внизу. После всех их «прогулок» по склепам, логовам тварей, он научился запасаться малыми удовольствиями сполна. Сигарета была его броней против ужаса.        Гермиона молча кивнула, перекидывая ногу через свою практичную, метлу. Ее взгляд скользнул вниз, в зияющую глотку планеты. Там, за тонкой полосой тусклого света, царила абсолютная темень. Не просто отсутствие солнца. Живая, вязкая, враждебная тьма. Она казалась осязаемой, словно черная маслянистая вода, готовая захлестнуть смельчаков. И в этой мгле чудилось движение. Тени теней. Шорохи, которых не могло быть. Ощущение древнего, спящего зла, к которому они уже, увы, привыкли. Как к грязной погоде.        Она резко отвела взгляд, будто стряхивая наваждение.              — Что-то еще? — спросила она, голос звучал ровно, но ледяно. — Или ты опять что-то недоговариваешь, Малфой, как в казино? — Она не смотрела на него, пальцы привычно сжимали древко метлы, принимая позу для старта.       Он не удостоил ее вниманием. Казино все еще висело между ними тяжелым камнем предательства.       Малфой фыркнул, коротко и беззвучно. Ему было не до ее обид. Он запрокинул голову, глядя в ослепительно-синее небо над краем пропасти, пока последние клубы дыма таяли в солнечных лучах. Его профиль был резким, почти отрешенным. Потом он обхватил метлу, поворачиваясь к черной пасти.       — Ты все еще можешь не идти со мной, Грейнджер, — бросил он через плечо.       Голос был странно плоским, лишенным обычных колючек. Не вызов, не издевка. Просто констатация. Возможность отступить. Для нее. — Я справлюсь с флаконом жижи и без тебя.       — Ну, уж нет, — парировала Гермиона.— Я иду с тобой. Если ты там помрёшь, Селеста прожужжит мне все уши о тебе. А мне слушать о тебе уже поперёк горла.       Малфой отлично читал по её лицу неприязнь к Селесте. Да он и так это видел.        Гермиона сама не заметила, как произнесла это с такой лёгкостью. Словно впервые за всё время между ними проскочил тот сейсмический толчок, который не уловить без приборов. Она сказала это почти по-дружески. Не со старой злобой. Неужели всё потому, что она больше не видела в нём убийцу? Это позволило заглянуть в душу циника глубже, чем обычно. Она не могла сказать точно. Но сдвижение их ледяного айсберга вражды началось. Точно.       И Малфой, будто только и ждал ее слов в качестве сигнала, подтверждая ожидание презрительной усмешкой, отшвырнул сигарету резким, отточенным щелчком ногтя. Зрачки Драко, закатившиеся до белизны, будто отражали холод лунного света, скользнувшего по облаку. Он замер подняв ногу на выступе метлы – та самая, до боли знакомая поза с первого курса, когда они с Поттером неслись в погоне за шаром Долгопупса.       Но теперь в ней было нечто большее: непринужденная, почти небрежная грация мастера.        С вызовом, брошенным через пропасть между ними, как перчатку, он парировал:       — Тогда... Кто последний – тот грязнокровка.       И прежде чем последний слог растаял в воздухе, Драко, с доброй усмешкой, искривившей его губы, резко наклонил рукоять. Метла, послушная малейшему движению его запястья, нырнула вниз, стремительно унося его в зияющую бездну, оставляя за собой лишь свист ветра.        Гермиона инстинктивно вжалась в древесину своей метлы, пальцы впились в нее до побеления костяшек.       — Хорек противный...       Каждая мышца ее тела напряглась, как струна, сдерживая яростный, почти физический порыв – рвануться вслед, толкнуть его в спину и смотреть, смотреть безжалостно, как этот спесивый силуэт стремительно уменьшается, кувыркаясь в свободном, неостановимом падении к холодным камням внизу.       Но это лишь фантазии...       Гермиона перехватила рукоять метлы крепче, найдя чуть более устойчивую точку опоры в седле. И, оттолкнувшись носками ботинок от невидимой опоры пустоты, ринулась следом.       Она погружалась вниз, в зияющую пасть шахты, где темнота сгущалась с каждым метром, как черная смола. Вскоре свет скукожился до жалкой, мерцающей точки где-то далеко-далеко наверху. Внутри нее пробежала ледяная волна – не мурашки, а словно мириады крошечных ледяных термитов закопошились под кожей. Перебегая от темени к пяткам, оставляя за собой колючий холод и дрожь. Спуск давил нудной, вязкой тяжестью, втягивая в самую глухую, беспросветную утробу.        И тут ее осенило: она забыла спросить, сколько это займет времени.       Но прежде чем страх успел парализовать, в кромешной тишине раздался звук – резкий, сухой, как щелчок ломающейся кости. Древесный скрежет метлы. Не ее. Его.        В голову Гермионе врезалась картина: Малфой, теряющий контроль, кувыркающийся в темноте.       — Малфой!? – вырвалось у нее, но крик, словно разбитое стекло, рассыпался в безвоздушной мгле на беззвучные атомы, не достигнув ничьего слуха. — Ты в порядке?       Сердце бешено заколотилось. Она резко наклонила рукоять вперед, посылая свою метлу в ускорение, вглубь звука.       И тут – удар. Метлу тряхнуло. Жестко, как от удара снизу. Раз. Два... И Гермиона почувствовала это всем нутром – не просто тряску, а предательство. Связь рвалась. Магия, питавшая полет, утекала сквозь пальцы.       Метла дергалась под ней, как раненая птица, внезапно ощутившая непосильную ношу. Отчаянно, последним усилием воли, она рванула рукоять на себя, пытаясь вытянуть нос вверх. Метла вздыбилась, подпрыгнула – слабая, судорожная попытка поднять хозяйку, сбросить неожиданную тяжесть. Но Гермиона теперь казалась невероятно, чудовищно тяжелой, будто внутри нее залили свинец. Последний толчок. Отчаянный, беспомощный.       И – тишина магии. Связь магии порвалась окончательно.       Она летит вниз.