Держись крепче, будет трясти.

      Сознание Гермионы медленно возвращалось к ясности, будто сквозь густой туман. Встреча с матерью Тома оставила после себя тяжёлый, липкий осадок, а ядовитый разговор с Драко и вовсе пригвоздил её к суровой реальности. Он был прав, чёрт возьми. Ничего ещё не было предрешено. До того рокового момента, когда должен был родиться крестраж, оставалось время. Время, которое могло растянуться мучительной паузой или сжаться в мгновение — она не знала.       Господи, как вообще это можно понять? Каждый их шаг, каждая попытка исправить прошлое напоминала заделку трещин на тонущем корабле. Дыр становилось всё больше, и жалкий гуталин их миссии уже не справлялся. Отчаянное чувство бегущего сквозь пальцы песка сводило с ума.       Единственным якорем был её план: продолжать слежку. Быть рядом. Надеяться, что она сумеет уловить тот самый миг, когда ничем не примечательное кольцо на пальце Реддла превратится в сосуд для части его души. Мысль пронзила её, как стрела, в один из вечеров, когда она увидела его на его руке. Вот оно. Неужели момент близок?       Но её ведь не обманешь. Сидя рядом с ним, она чувствовала — сейчас кольцо было просто кольцом. Она знала необходимое заклинание, её чутьё подсказывало: крестража там пока нет. И всё же она цеплялась за уверенность, что нужный им, последний крестраж, должен будет оказаться именно там. В кольце. Так было в её времени, значит, так должно случиться и здесь.       Сотни вопросов вихрем кружились в голове, а ответы оставались где-то в тумане. Но одно Гермиона осознавала с железной ясностью: сейчас она была ближе к Тому Реддлу, чем кто-либо другой. И какой бы сложной ни была эта загадка, она её разгадает. Во что бы то ни стало.       Гермиона скользнула в зал, создавая тень сквозь трещину в стене. Воздух здесь густел от запаха ладана и поты, а голоса прихожан скользили в едва слышный гул, как жужжание мух над гниющей плотью. Но среди этого культа толпы Реддла ее взгляд цеплялся только за одно : Белую макушку , словно снежная клякса на зелёной траве в горах — такую, которую невозможно не заметить, даже если закрыть глаза.       Она плавно обогнула ряды скамей, ступая так тихо, что пол не скрипел под ногами. Но тут грубый тон Малфоя врезался в тишину, как нож в масло:       — Свалил. — Его рублёное слово оказалось острее любого проклятия. Мужчина, сидевший рядом с Драко, вздрогнул, словно его ударили, и исчез в толпе, как будто его и не было. Гермиона даже не посмотрела на свободное место рядом с Драко — она знала. Оно всегда сидела рядом, как ключ к замку, который не нужно поворачивать.        Они молчали. После того поцелуя слова застряли в горле, как колючка в коже. Ни он, ни она не пыталась объяснить — просто молчала, что это был сбой в коде, ошибка в программе , которую даже магия не могла исправить. Никаких ожиданий, никаких вопросов. Только легкое напряжение в воздухе, как статическое электричество перед грозой.       Но вот его рука — расслабленная, словно забытая на спинке ее кресла, отдавала тепло, как угольки костра. Которые грели спину после морозной ночи. Не навязчиво. Не как прикосновение. Просто там, где должно было быть пусто, теперь было живое тепло .       Сторонников становилось больше. Это было видно по переполненному залу. Когда все началось? С момента, как распахнулся занавес. Божественное сияние на сцене, но с появлением Реддла в воздухе повис холод.         Гермиона чувствовала, как под ребрами зачесалось, будто зуд въелся в кости. Не кожа — нервы, протянутые от сердца к позвоночнику, постукивали ритмом : Тук-тук. Тук-тук. Будь начеку. Каждый удар впивался в плоть, как игла, прокалывающая кожух , напоминая: Это не страх. Это предупреждение.       — Рад видеть всех вас, – фигура Реддла возвышалась над толпой.       Казалось, с каждым новым адептом, вливающимся в зал, он крепчал, словно вбирая их силу. Даже пламя свечей, лизавшее его черты, отбрасывало резкие, глубокие тени, подчеркивающим нечеловеческое величие и дозволенную лишь избранным власть.        — Вы слышали их голоса. — Он резко оборачивается к толпе, указывает пальцем на гущу мрака. — Голоса тех, кто смеет называть нас. Магов. «Ты больной. Ты ненормальный. Ты — позор для семьи» .Они боятся. Не вас. Не ваши заклинания. Себя. То, что в их пустых глазах отражается вся правда : они — ничто . А вы — всё .       Гермиона не сводила глаз с Тома, пока его голос проникал в уши толпы, как треснувший провод в стене . Каждое слово — ток , который его протирали смоченной губкой , жадно, до последних искр. Она видела, как их зрачки сужаются , как иглы на фоне грампластинки, готовые выполнить любой приказ. Даже если бы он прошипел: «Убейте», они бросились выполнять, не дрогнув.       И от этого внутри всё сковало. Не страх. Застой. Ее капилляры соскользнули , образовав провода под напряжением, перегорая от одного осознания: Слепая вера в Реддла. Он говорил о «крови, чище золота», о «маглах, что ползают в пыли», а толпа вздрагивала, как струна, натянутая до предела. Но Гермиона слышала то, что скрылось за словами : «Ваша ненависть — мой трон. Твоя слепота — мой щит». И они дали ему это. Давали свои руки, чтобы он заказал им жертву. Давали свою душу, чтобы он превратил ее в оружие .       А эти люди? Они — не армия . Они — мост из плоти , по которому он взойдет на трон. И когда мост обрушится — он даже не вспомнит их имён .       Рядом молчал Драко , его рука всё так же лежала на спинке её кресла, как якорь в шторм. Но Гермиона уже не чувствовала его тепла . Только ледяной след от слов Тома, вползающий в вену.       — Они топчут ваш дар, потому что не могут его украсть. Они внушают вам, что магия — это проклятие , потому что для них она — смерть .       Он останавливается перед молодым адептом, дрожащим от слёз. Наклоняется, почти касаясь его уха.       — Ты думаешь, с тобой что-то не так? — Резко держит его за подбородок, задерживая взгляд в глазах.— Нет. С тобой всё в порядке. Проблема в них. В их слепоте . В их зависимости. — Том обернулся ко всем, раскидывая руки, как проповедник над паствой. — Сжигают. Уничтожают. Притесняют. Потому что боятся. Но самое ужасное — они внушают это нам.       Том замер на первой ступени, его тень упала на толпу, как тень виселицы. Голос — тихий, но пронизывающий, будто игла под кожу.       — Нашим братьям. Нашим детям. — Его палец резко указал в толпу, заставляя молодого адепта вздрогнуть. — «Вы — уроды. Грех. Предмет изучения».        Эти слова разливаются, как мазут в океане где чёрная пелена, которая задушит каждую искру света, — Пока вы сами не начнёте верить, что вы — мусор. Они заставляют нас прятаться! — Том шагнул вверх. — Вы думаете, Статут Секретности вас защитит? — Резкий смех, как удар хлыста.— Ложь. Это цепь, которую они навязали вам, чтобы вы сами затыкали себе рот. Вы прячетесь в подполье, а маглы режут ваших детей на столах, как безнадёжных крыс! А Министерство? Они закрывают глаза. Для них важна не ваша жизнь, важна секретность. Важно, чтобы маглы не узнали, что их твари могут заговорить.       Пауза. Он медленно провёл ладонью по горлу.              — Плевать им на вас. Вы — пыль в их глазах. Пыль, которую можно смести тряпкой. Но я вижу гнойник.— Том взлетел по ступеням, как тень, вырвавшаяся из-под земли. Каждый шаг — освобождение от оков. — Я вижу, как гной скапливается под этой ложью. Как Статут Секретности — не щит, а петля на шее. И знаете что? Я разорву эту петлю. Даже если рана загноится. Даже если рак разъест всё до костей.       Его палец указал в небо, как приговор.       — Потому что лучше умереть, прорвав гнойник, чем жить, задыхаясь в его смраде!        Толпа гудела, как разъярённый улей , но один взмах рук Тома — и всё замерло. Не тишина. Пустота. Её можно было черпать ложками, как сгущённый мёд, и задыхаться от сладкой тяжести.       — Поэтому я хочу показать вам того, кто стал жертвой давления маглов, — его голос вытекал , как яд из капельницы: медленно, точно дозируя яд , одно неверное движение и всё вспыхнет. — Того, кто поверил, что быть волшебником — это грех.        Гермиона поджала ноги, словно пытаясь спрятать себя в кармане. Внутри сжалось что-то до размеров молекулы.       — Она считает, что её дар — это проклятие. Потому что маглы внушили ей, что она — ничтожество. Они осрамили её, назвав падалью. Вычеркнули из жизни, будто ошибку в реестре. Игнорировали, пока она ползала в их тени, как тварь, недостойная света. Но я скажу вам правду. Быть магом — это не проклятие. Это дар высших сил. Знак, что вы выше их. Знак, что вы сильнее их. Поэтому покажите ей эту правду! Покажите, что её дар — не позор, а сила. Покажите, что она не урод, а избранный, рождённый править, а не прятаться. Выйди ко мне, Меропа.       Пауза. Тишина, густая, как смола. Каждый вздох в зале — предательский шум. Том не смотрит на мать. Он смотрит сквозь неё.              Она здесь. Мать Тома стояла в зале. Он привёл её — чтобы наказать? Пристыдить?​ И она пришла. Теперь ее тонкая фигура просачивалась между рядами, как тень, боящаяся света. Толпа уже оклеймила ее взглядами, поставив под прицел, зарядив обойму напряжения .        Каждый шаг Меропы звучал, как щелчок курка. Каждый вздох — как предсмертный хрип.       И будто на зубах у Гермионы скрипнул песок, а внутри возник привкус гари. По его молчаливому повелению головы сторонников повернулись единым порывом.        Только не это.       Пальцы матери Тома нервно теребили край одежды точь-в-точь как тогда, на кухне. Гермиона ловила взгляд Малфоя, но тот, казалось, даже не шевельнулся, не удостоив ее вниманием. Пока она, почти не отдавая себе отчета, не провела рукой по его рукаву. Сам жест был небрежен, но в прикосновении сквозило что-то неведомое, тревожное, словно она передала ему часть своей смятенной души.       Меропа вела себя странно. Она будто не понимала, куда и зачем идет. Гермиона сомневалась, в здравом ли уме та пребывает. Потому что женщина замерла на первой ступени, когда Том лишь отступил, освобождая место матери в центре сцены. Словно цирковому зверю перед выходом на арену, где сейчас начнется представление. И что-то в груди Гермионы подсказывало: спектакль этот будет пропитан смердящим ароматом беды.        — Ты все же пришла. Я рад. – Последние слова прозвучали с холодной ехидцей. Том приподнял палочку, беззвучно призывая к тишине, когда мать неуверенно пробубнила:       —Ты же позвал меня...        Казалось, она жаждала выдохнуть "сын мой", но сдавленный стон застрял в горле. То, что она видела вокруг, ничуть не походило на теплую семейную посиделку, о которой писал в письме её сын. Гермиона впивалась взглядом в разворачивающийся сценарий, словно читала страницы зловещей пьесы. И финал ее проступал все яснее. Ужасающий, неотвратимый.        Зачем? Зачем Том позвал её сюда? Неужели леденящее предчувствие, сдавливавшее Гермионе грудь, было правдой? Неужели кара, которую он готовил для других, обрушится теперь и на неё?       Том Реддл стоял неподвижно, его высокий силуэт доминировал над замершей толпой. Его палец, изящный и смертоносный, указал на Миропу, застывшую у ступеней сцены, как на редкий, уродливый экспонат.       — Эта женщина здесь, – его голос, низкий и вибрирующий, заполнил зал, не нуждаясь в усилении. – Меропа Гонт. Моя кровь. Моя мать.        Он сделал паузу, позволяя шёпоту удивления пробежать по рядам. Его взгляд скользнул по ней с холодным, клиническим интересом. — Посмотрите на нее. Посмотрите внимательно. Вы видите перед собой не просто заблудшую душу. Вы видите трагедию нашего рода. Трагедию, рожденную... страхом. И презрением.       Он медленно прошелся по краю сцены, его глаза сверкали, ловя взгляды сторонников.       — Она ненавидит нас. Ненавидит всем своим существом ту грязь, ту ограниченность, из которой пыталась вырваться. Но эта ненависть... она гнилая. Больная. Потому что обращена не только вовне, но и внутрь. Она презирает магов, но в этой спеси, в этом высокомерии – она презирает и себя. Она считает себя ничтожной. Ничтожной из-за капли магической грязи в ее жилах? Из-за того, что была рождена среди нас? Она позволила маглам сломить ее дух, принизить ее сущность! — Он резко повернулся к Миропе, его взгляд был подобен удару. — Потому что страх – вот ее истинный владыка.       Реддл воздел руки, обращаясь теперь ко всем.        — Но разве в этом слабость только ее? Нет! В этом – язва, разъедающая многих! Слишком многие из нас, рожденные с даром, позволяют магловской тине сковывать их разум! – Он опустил руки, его лицо стало жестким, как высеченное из камня. — Но мы здесь не для того, чтобы завидовать жалким! Мы здесь не для того, чтобы прятаться! Мы здесь, чтобы заявить о своем праве! Праве сильного! Праве чистого! Меропа Гонт – это предупреждение. Предупреждение о том, что происходит, когда великая кровь разбавляется слабостью, когда страх побеждает гордость, когда величие приносится в жертву ложному смирению!       Внутри Гермионы все клокотало и бродило, как прокисшее молоко, подступая горьким комом к горлу. Она видела, как Меропа беспомощно шевелила губами, пытаясь вставить слово, как ее запавшие глаза метались, ловя взгляд сына. Но Том уже направил на нее ледяное острие своей воли, а за ним – и взоры всей своей паствы.        Каждый лик в толпе, каждая пара глаз. Они уже расчленяли ее заживо, пригвождая к невидимому кресту своей новой, жестокой идеологии. Они видели в ней скверну, осквернение крови, живое подтверждение своей ненависти. Они видели отступницу, предавшую свою суть, и через нее, таких как она, вечную угрозу со стороны маглов.       Том мастерски, словно сапогом утоптанную грязь, вминал в помост сцены и без того раздавленную мать. Меропа, вероятно, застрявшая в трясине отрицания и шока, едва ли осознавала, куда ее притащили. Гермиона видела эти пустые, выжженные глаза – глаза загнанного зверя, глаза человека, чей разум отступил под натиском непостижимого ужаса. В них не было мысли – только первобытный, животный страх и глубокая, неизлечимая боль.       Началось. Том закладывал фундамент своей идеологии, кирпич за кирпичом скрепляя их фанатичной верой. Гермиона слышала, как позади перешептывались, восхищаясь его «беспримерной честью», его «непоколебимой благодатью». «Даже мать! – доносились сдавленные восторги. Даже она не стала помехой на его праведном пути!» Он отринул родственные узы и в этом бесстрастном равенстве перед жертвой они видели высшую справедливость, возносящую его в их глазах до небес.       Гермиона впилась пальцами в подлокотники кресла, когда зал взорвался гулом – не просто одобрением, а клокочущей, почти религиозной любовью. Они не боялись его. Они вожделели его силу, его жестокую непреклонность. Они были готовы разорвать себя на части по его слову, принести в жертву все.       Но сквозь этот адский гул в ее сознании, как набат, «Не дай ему создать крестраж».       Вот она. Мать. Живой щит, живое доказательство его бесчеловечности, которую он вот-вот превратит в орудие вечной жизни. Нельзя этого допустить.        Гермиона следила, как Том, бог, снизошедший к пастве, шел по проходу. Руки тянулись к нему, прикасались к одежде, словно к святыне, «облизывали» его своим обожанием. Она вжалась в плечо Драко, и сорвавшийся шепот был едва слышен даже ему:        — Кольцо...        Взгляд Малфоя, резкий и понимающий, скользнул за спину Тома, к его руке. Пальцы Драко непроизвольно сжались, когда он увидел то, что искала Гермиона. Губы шевельнулись, выводя беззвучное, но отчетливое подтверждение.       Да. То самое, – пронзила Гермиону ледяная догадка. То самое кольцо на его пальце – холодный, заряженный смертью артефакт. В него он вложит отнятую жизнь матери, запечатав частицу своей души в вечном мраке. Нельзя допустить. Ни за что.        Сейчас. Прямо сейчас. Нужно было остановить необратимое. Выполнить последний наказ Альбуса – переломить ход истории, пока кровь Меропы не скрепила новую, чудовищную вечность Тома Реддла.       — Мы не допустим этого! Мы не позволим нашу кровь, наше наследие, нашу магию принижать! Мы не позволим страху диктовать нам законы! Мы очистимся! От слабости! От сомнений! От той грязи, что пытается засорить наши вены! Мы возвысим то, что делает нас избранными – чистоту нашей крови, чистоту нашей силы! И такие, как Меропа... – его взгляд вновь скользнул по матери, полный ледяного презрения, – станут лишь горьким напоминанием о том пути, по которому мы больше никогда не пойдем. Они – прошлое. Мы – будущее. И это будущее будет чистым!        Последнее слово прозвучало как приговор, как клятва, как начало новой эры. Зал взорвался оглушительным, почти истерическим ревом одобрения. Меропа стояла, сжавшись под этим взглядом и этим ревом, живое воплощение всего, что новый мессия клеймил и отвергал.       — Но для начала... – он медленно отступил, вновь возносясь по ступеням сцены, словно восходя на алтарь, – Мы дадим тебе слово. Даруем право... покаяться.        Покайся!        Господь все видит!       Голос его звенел ложным милосердием. — Господь требует, чтобы ты очистила душу признанием.        Господь требует покаяться.       От этих слов в Гермионе, как вспышка магниевого света, прорезалось воспоминание: безумие в глазах матери, избивающей маленького сына. Наказывающей его... за саму магию в его крови. Теперь Меропа слышала, как толпа шипит "Виновна!", как это клеймо жжет ее кожу. Ее залитые слезами глаза метались, отчаянно ища взгляд сына – но натыкались лишь на полный ужаса взор Гермионы.       — Неужели ты забыла эти слова? – Том протянул слова, словно катая на языке драгоценную конфету, сладость которой была отравлена ядом памяти. — Твой господь все видит.       Но Меропа лишь невнятно забормотала, бессвязные звуки, похожие на стон раненого зверя. Она беспомощно переминалась с ноги на ногу, словно пытаясь укорениться в шатком мире, что рушился у нее под ногами. Том ждал. Ждал ответа с ледяным терпением палача. Ждал тех самых слов. Слов признания ее вины, слов рабского подчинения, которые, как он верил, она должна была выстрадать за все годы его унижений.       Но чего он ждал на самом деле? Извинения? Прощения? Этот вопрос висел в ледяном воздухе зала, не имея ответа даже в безднах вселенной. Зачем он притащил ее сюда, если не для убийства? А если лишь для этого. Почему жаждет услышать не предсмертный хрип, а сокрушительное признание ее ничтожества? Почему требует, чтобы она сама назвала себя грязью, которую ненавидит? Чтобы она отреклась от самой сути своего существа и признала: не то, что она породила. Чудовище, – а она сама и есть та самая скверна, подлежащая уничтожению? Ее капитуляция должна была стать последним, самым сладостным гвоздем в крышку ее собственного гроба, освящающим его "праведный" гнев.        Гермиона, металась взглядом от Меропы к Реддлу, инстинктивно впилась пальцами в рукав Малфоя, будто застыв на низком старте. Он не должен убить её. Нельзя. Твою мать.        Он ненавидел свою мать. Ненавидел яростно, без остатка, и теперь мстил за годы унижений, за удушающий кокон её фанатичной любви и отвращения. И вот не стало её бога, не стало её силы. Лишь слабая женщина перед всесокрушающей мощью сына. Сына, который до сих пор чувствовал на щеке жгучий след её пощечин и плевков.        Это была сцена дикарского ритуала, кровавый театр, где развязка была предрешена. И ствол, нацеленный в упор, уже готов был выстрелить.       — Я... я... я вас не знаю! – Ее первоначальное бессвязное бормотанье внезапно окрепло, прорвавшись хриплым криком. – Вы... вы! Я не знаю вас! – Меропа прижала руки к груди, словно пытаясь удержать разбитое сердце, ее пальцы судорожно теребили нательный крестик. Губы шептали обрывки молитв, смешанные с безумием.        Гермионе стало ясно. Меропа окончательно теряла рассудок, погружаясь в спасительный туман неведения.       Но Том не видел. Или не хотел видеть. Ему было нужно зрелище. Публичное крушение.       Гермиона дернулась вперед, словно натянутая струна, но Драко резко обхватил ее за руку. В ответ он получил лишь укоризненный, сдавленный всхлип:        — Не лезь, Грейнджер! Можешь сама пострадать! – прошипел он, пытаясь втянуть ее обратно в тень рядов.       Гермиона резко, с силой, откинула его руку, словно отшвырнула горячий уголь. Что он несет?! Разве он не знал? Не видел тех архивов памяти? Не видел тех глаз юного Реддла в проклятом доме Гонтов – глаз, полных первобытной, недетской ненависти, жаждущих материнской крови? А Гермиона была живой свидетельницей. И сейчас она видела тот же взгляд – только многократно усиленный батареями обретенной власти, опьяненный миссией и обожанием паствы. Медлить было нельзя.       Она ринулась вперед, поднимаясь по ступеням сцены. В момент, когда молитвы и безумный лепет Меропы слились в один жуткий пассакалью отчаяния, Гермиона повернулась к Тому, ее голос прозвучал как удар хлыста в гробовой тишине:       — Что ты делаешь?! Она не соображает! Она не понимает, чего ты от нее хочешь!        Гермиона замерла внизу, у подножия сцены, маленькая и отчаянная. Том медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, опустил голову, его взгляд упал на нее сверху вниз. Картина сложилась жуткая, до боли напоминающая "Оплакивание Христа". Меропа, как изможденное тело Спасителя, лежащее на холодном камне. Том – безутешная, но исполненная скрытой власти фигура Богоматери или Иоанна, скорбно склонившаяся над жертвой; а Гермиона – словно одна из плачущих женщин на заднем плане, чье лицо искажено немым ужасом и протестом против неотвратимости жертвоприношения.       Только в этой картине не было святости. Лишь ледяная жестокость и театр абсурда, разыгрываемый сыном над безумием матери. Том замер в этой позе – богоподобный, неподвижный, невыносимо величественный в своей чудовищности.        Голос Тома прокатился по залу, холодный и безличный, как указующий перст судьи:       — Гермиона. Прошу, сядь на место.       Но она стояла непоколебимо, островком дрожащего мужества в море застывшего фанатизма. Ее ответ прорвался наружу не криком, а сдавленным, разрывающим душу шепотом. Последней молитвой на краю пропасти:        — Я не знаю, что ты хочешь…Но прошу... Не делай этого.       Пауза повисла, звенящая и ледяная. Гермиона впилась взглядом в его непроницаемую маску, пытаясь найти хоть щель, куда могло бы просочиться сострадание.       — Ты не должен уподобляться ей... – Слово "ей" прозвучало как проклятие, отсылая к призраку безумной женщины, ломавшей детские кости за проявления магии. – Ты не такой...        Слова вырывались из самой глубины ее существа, каждое капля крови на алтаре безнадежности. Это было не просто обращение. Это было последнее прошение, брошенное к подножию его нарождающегося божества жестокости.        — Что бы ты ни задумал... что бы ни скрывалось за этим... не делай этого... — И тогда, сквозь сдавленное горло, сквозь ужас, парализующий разум, пробилось самое страшное, самое немыслимое, самое человечное: — ...Не убивай мать.       Фраза повисла в воздухе, простая и чудовищная. "Мать". Не "Меропу Гонт", не "скверну", не "ошибку" – а мать. Она назвала самое святое и самое растоптанное в этом зале, связь, которую он методично рвал клещами своей ненависти. В этом одном слове "мать" был весь немой ужас Гермионы, вся ее тщетная надежда. Весь немыслимый кощунство готовящегося действа.         Он смотрел на нее. Не шелохнувшись. Безмолвный, как изваяние из черного льда. Эта пауза, тяжелая и невыносимая, вдруг зажгла крошечную, опасную искру надежды в груди Гермионы. Неужели?.. Неужели там, в недрах его души, в той части, что еще не осквернена первым убийством родной крови, нашлась трещина? Сдвинулся камень на краю пропасти?       Он смотрел на Гермиону – не сквозь нее, как раньше, а видел – и сам казался завороженным этим внезапным параличом воли. Будто ее слова, ее отчаянный вызов, нашли невидимую щель в его доспехах абсолютной власти, и теперь его безжалостная машина уничтожения застопорилась, скрипя шестернями. Значит ли это... что крестраж не будет создан? Что жертвоприношение отменяется?        — Я помогу... – Гермиона протянула руку сквозь разделявшее их пространство, словно через толщу темной воды. Ей казалось, будь она ближе, она коснулась бы его лица, провела пальцами по резкому, точеному контуру скулы, по влажному мрамору щеки, по лезвию носа. Не для утешения, а как заклинатель касается древнего артефакта, пытаясь нащупать в нем спящую искру жизни. Чтобы доказать себе. Да и ему что где-то там, в бездне, должно же теплиться что-то... человечное. То, за что она так отчаянно цеплялась.       — Помогу спасти ее.        Спасти твою душу...       Остановить это мракобесие. Не дать крестражу воплотиться в кошмар. Спасти мир от того, что ты вот-вот станешь. Так дай же ей эту возможность.        — Если... ты просишь меня, Гермиона...        Его слова обрушились на нее не звуком – физическим ударом. Словно волна раскаленного металла, они окатили ее с головы до пят, сжигая кожу, прожигая мышцы, плавя кости изнутри. Он... согласился? Принял ее мольбу? Неужели?.. Вдруг все обрело чудовищный смысл. Именно этот миг. Именно здесь, на этой проклятой сцене, в этот невыносимый час – здесь Том Реддл, еще не Волан-де-Морт, был способен на отголосок сострадания, на шаткий мостик человечности.       И этот мостик – была она. Та, что стояла внизу, затерянная и ничтожная на фоне его нарождающегося культа, и просила. Молила. Спасти не тело Меропы, а его душу от вечной тьмы, не обречь ее на страдания, которым нет конца.       И казалось – сквозь толщу льда, сквозь броню ненависти и расчета, сквозь все пласты его окаменевшего сердца – ее отчаянный крик достиг той узкой, невидимой щели. Добрался до крошечного островка неоскверненной боли, где еще теплилось что-то... уязвимое. Господи, спасибо... – эта беззвучная молитва вспыхнула в ней ослепительным, болезненным светом.       — ...То так тому и быть.        Том произнес эти слова с таким выдохом, словно выдыхал из себя последний глоток воздуха перед падением в бездну. Словно исторгал из самой глубины то, что было дороже любой власти – последние крохи своей невостребованной, затоптанной человечности. Той самой, что Гермиона своим безумием и верой сумела на миг пробудить. — А теперь... вернись на место.       Он не убьет ее. Эта истина горела в Гермионе жарким, почти невыносимым светом. Потому что она просила. Потому что где-то там, под грудой льда и расчетов, он еще... человек. Этого мига хрупкого сострадания – купленного ценой его собственных "крох" хватило, чтобы остановить убийственный удар. Том повернулся к Меропе, и его поза сменилась. Теперь он напоминал не судью, а строгого, но милосердного целителя. Голос потеплел, обретя ложные ноты жалости:        — Прошу... Мама. – Слово "мама" прозвучало чуждо, как заученная роль, но толпа вдохнула глубже. – Скажи, что покаешься. Признай свою гордыню... и я отпущу тебя. — Он воздел руку, словно благословляя. – Излечу от твоей слепой спеси. Помогу тебе... обрести смирение.        Паства, пусть и не до конца понимая подоплеку, ловила каждое слово, каждую интонацию. Их вера в него была абсолютной, слепой. Они внимали, как божественному откровению, боготворя этот спектакль милосердия. Лица светились обожанием: их мессия был не только силен, но и милостив.        Гермиона все еще стояла на ступенях, чуть ниже сцены. Она чувствовала, как тончайшая, невидимая нить – та самая, за которую она уцепилась в бездне его души, – натянута до предела. Одно неверное движение, слово, взгляд – и она порвется. Он встретила растерянный, безумный взгляд Меропы.         Их взгляды встретились в тот миг, когда Миропа подозрительно прищурилась. Будто бы могла разглядеть нечто, сокрытое от всех остальных. Словно она отодвигала завесу и видела... понимала...        И тут Гермиону будто подкожно обкололи просроченным препаратом. От этого взгляда, внезапно трезвого и пронзительного, захотелось спрятаться, исчезнуть.       — Я покаюсь... — её голос был похож на ледяное прикосновение могильной земли. — Покаюсь...       Том снисходительным жестом позволил ей говорить. Миропа опустилась на колени, сжимая крест в пальцах так, будто хотела вдавить его в саму свою плоть, раствориться в нём.        — Я покаюсь в слабости своей. Покаюсь в страхе перед Господом Богом, пред Единственной Силой...         Под её молитвенный бубнёж Том сплюнул с презрением — всё тот же фанатичный бред. Но что-то изменилось: прежнего страха и растерянности в ней не осталось. Словно кто-то щёлкнул внутри неё тумблером.        — Продолжай, — потребовал Реддл, и голос его был лезвием, приложенным к горлу.        Меропа сжала кулаки так, что кости проступили под кожей. Она сковала себя жестом молитвы, будто наручниками, пока её сухие, потрескавшиеся губы шептали об одном-единственном грехе.       — Я прошу милости Господней перед взором Божьим за слабость свою… за то, что не хватило духа…       С каждым её словом Том водил языком по внутренней стороне губ, точно волк, оттачивающий клыки, готовый услышать то заветное. Её искупление. Её вину. Но Меропа не извинялась — она каялась. Только перед Богом. Только за свою слабость.       — Прости меня, рабу Твою, за то, что не хватило духу убить антихриста… не дала ему умереть… позволила вырасти… Каюсь пред Тобой за грехи свои…       Сердце Гермионы кувыркнулось где-то в горле. С каждым словом, падавшим из уст Меропы, и с каждой секундой, что глаза Тома стервенели. Она успела заметить лишь смутное движение, прежде чем рванулась вперёд — заслонить собой старуху.       — Не слушай её! — выдохнула она, уже видя, как Реддл заносит палочку. Видя, как он горит желанием разорвать, уничтожить. И то, как она мешает ему. — Она несёт бред! Как и всегда!             — Я не несу бред, грязнокровка.        Голос Миропы прозвучал как скрип двери в заброшенном доме — тот, что раздаётся перед тем, как из темноты покажется нечто клыкастое и неумолимое. Грязнокровка? Сердце Гермионы на мгновение замерло. Как она могла знать? Никто, кроме Малфоя... Не могло быть совпадением. Нет. В каждом слоге сквозила леденящая уверенность.        — Разве не за этим ты здесь?        Это был не вопрос — утверждение, вогнанное ей под рёбра, точное и безжалостное, как удар кинжала.       — Исправить мою ошибку. Убить выродка.        Том не выдержал. Он двинулся вперёд, грубо отталкивая Гермиону — не в силах выносить этот ядовитый поток слов. Потому что где-то в глубине сознания уже шевелился ужас: а что, если в этом безумии есть доля правды?        — Хватит нести чушь!       — О, это не чушь… — её голос упал до могильного шёпота, но каждое слово било наотмашь. — Это спасение, что Господь уготовил нам. От тебя.       Неужели она знала? Читала в Гермионе как в открытой книге, угадывая намерения по биению сердца, по тени в глазах? Видела её миссию — закончить то, что не смогла сама.       Гермиона застыла, полуобернувшись. Сердце колотилось где-то в висках, бешено и бесполезно — как насос, качающий пустоту в пробитое колесо. Бесполезно. Миропа преображалась на глазах. Казалось, из нее выползала та самая, настоящая — та, что дышала черным смогом фанатизма и не боялась ничего, кроме гнева своего Господа. Она была готова к смерти. Как знала ее точный час и минуту. Ее спина выпрямилась, расправляя невидимые крылья тьмы.       — Вы все — спесь и грязь, недостойные ходить по этой земле! — ее слова шипели, переходя в безумное бормотание. — Все вы жалкие… Мерзкие…       Она расщепляла слова, будто капли кислоты, оставляющие на камне дымящиеся узоры. — Вы все достойны гореть в вечном костре праведности!        Ее взгляд, дикий и нефокусный, метался по толпе, вызывая волну испуганного шепота, единым скрипом: «Убить…». Том сжимал палочку так, что кости пальцев побелели. Сдержать себя, не швырнуть в нее Смертельное заклятье прямо сейчас, было сродни попытке удержать в руках солнечный луч. Абсурдно, невозможно и против всяких законов природы. Сама мысль, что он позволяет ей говорить еще хоть секунду, висела в воздухе наравне с этим безумием, кричащим и невыносимым.        — Сколько бы ты ни старался, сын мой, тебе не затмить будущее. — Голос Меропы звенел, как надтреснутый колокол, призывающий на суд. — Тот кровавый океан, в котором ты утопишь мир… Будущее, где такие, как ты, будут смердеть и гноиться в собственной власти.       Каждое её слово било точно в цель. Она не просто говорила — она видела. Чувствовала грядущее, что пахло разложением плоти на солнце. Будущее, которое принесёт с собой Волдеморт.       — Заткнись.       Он попытался оттолкнуть Гермиону — резко, почти грубо. Но она не сдвинулась с места, будто ноги её срослись с деревянным полом. Одеревенели, ушли корнями вглубь, как у старого могильного дерева.       — Она несёт чушь… — начала Гермиона, но её голос, лишь скреб по нервам Реддла.       Он резко притянул её к себе, и его пальцы впились в её плечо с такой силой, что могли оставить синяки даже через ткань. В его глазах стояла ярость — холодная, отточенная, готовая на всё.         — Или ты сядешь сама, — прошипел он, — или я усажу тебя силой.        Его слова отсекли все дальнейшие попытки возражать. Реддл не шутил. Давление его пальцев усиливалось, обещая боль, подчинение. Даже сквозь онемение, даже сквозь страх она не отступала.       — А что? Убьёшь меня, Том?       — Ты обречена умереть, ведьма, — три слова Меропы. Как звон погребального колокола. Начало твоих собственных похорон.        Если бы не свет, причудливо преломлявшийся на её лице, Том мог бы не заметить, как Гермиона резко побледнела. Она развернулась, прикрыв рот ладонью, будто слюна во рту за секунду превратилась в соль. Солоно и блевотно.                Звуки зала, дыхание, даже свет — всё ушло под тонны спрессованной темноты, где слышен только глухой шлёпок лопаты, утрамбовывающей могильную землю.       — Да ещё от чьих рук… От его… — Меропа оскалилась, как ведьма, вбрасывающая в мир пророчество, не терпящее возражений. Она поднесла к губам крест, и казалось, будто старое дерево нашептывает ей сквозь время что-то леденящее. — И даже он тебя не спасет… — выдохнула она, и в её голосе звенела не злоба, а нечто куда более страшное, уверенность. — Он погубит тебя, хотя полюбит всем сердцем.       Тишина, последовавшая за этими словами, была гуще крика. Они повисли в воздухе, ядовитые и неотвратимые:        Он погубит тебя. Хотя полюбит всем сердцем.       Гермиона застыл неподвижно, словно ледяной холод сковал её тело. Каждая произнесённая больная женщиной фраза проникала внутрь, будто тонкая игла, впивающаяся под кожу, не находя вену, разрывая плоть. Миропа методично вскрывала раны, оставленные поцелуем гарпии, наполняя сознание мучительными образами неизбежности. Видит ли женщина правду? Приближается ли тот самый роковой миг, финал, предначертанный самой судьбой для Гермионы?       Где‑то в глубине уже шевелился финал, и она не знала, чьим голосом он заговорит, когда придёт.       И в этих словах было столько пророческой истины, что сомнений не оставалось. Только тихий, бездонный ужас.       Меропа замотала головой, как загнанная лань, ее запавшие глаза неотрывно следили за Гермионой, но видели что-то сквозь нее, за гранью реальности. Мать узрела то, что было сокрыто от всех. Ту страшную истину, за которой Гермиона пришла в этот мир. Покайся. Но это требование звучало не для Гермионы – оно било в пустоту, адресованное самой Вселенной, потому что Меропа, в своем искаженном сознании, уже считала себя святой. Отмеченной свыше. Голоса в ее голове, нашептывающие кошмары, вели ее не к спасению – а к пропасти, откуда не было возврата...       Она знает. Меропа, сквозь пелену безумия, читала ее мысли, видела самую сокровенную цель, тайну, ради которой Гермиона прыгнула сквозь время. Женщина вытянула костлявый палец, сгибая его крючковатым жестом, словно незримыми нитями подтягивая Гермиону к себе, заставляя принять на себя тяжесть этого прозрения.       Том едва заметно прищурился. Разум твердил: бред, чепуха, лепет сумасшедшей. Но что-то глубинное, инстинктивное, звериное – вздрогнуло. В мути ее безумия мерцало пугающее, необъяснимое знание. Она видела ложь Гермионы. Видела то, что он сам лишь смутно ощущал как угрозу, но не мог ухватить.        — Не верь ему... – Меропа прошипела, ее голос стал шипящим шелестом сухих листьев.       Что это значило? Слова висели в воздухе, обжигая Гермиону ледяным предчувствием. Меропа, не сбавляя натиска, продолжала нагнетать жуть, ее палец дрожал, указывая на Гермиону:       — ...Из-за него... глаза... ты закроешь их... и не откроешь...       Гермиону бросило в ледяной пот. Второе пророчество о смерти. Хоть и смутное, хоть она и не верила в эту "дурацкую науку магии" – слова падали в душу черными камнями. Для Тома это был фарс. Для Гермионы – леденящее душу предвидение.       — Довольно! – Том рявкнул, видя, как мертвенная бледность покрывает лицо Гермионы. Его гнев был резок, как удар кнута.       Внутри Гермионы все оборвалось, осыпалось, словно древняя фреска от прикосновения. Но Меропа лишь сменила пластинку. Будто заглянув в самую бездну Гермионы, она обрела новую, жуткую силу. Она резко, почти яростно, сдернула слипшиеся волосы с мокрого лба и преобразилась. Это был уже не жалкий зверь, а метаморфоза скорби и вины, воплощенная в хрупком теле. Ее глаза горели фанатичным светом, когда она обратилась к Тому, сжимая крест не от страха, а как жест, уверенно изгоняющий демона:        — А ты... – ее голос звенел холодной ясностью, – мой грех... Живое воплощение греха, за который я готова платить вечно.       Она подняла крест выше, словно щит против тьмы, что стояла перед ней.        — Я знала... – в этом слове была вся тяжесть проклятого знания, – Знала, что наш род сгниет в крови. И эту отраву, эту кровь... я принесла в мир, родив тебя. А теперь...       Она медленно обвела взглядом толпу, и в ее глазах читался немой ужас перед тем, что она натворила. Она видела это – видела каждую каплю крови, что прольется из-за ее сына. Видела ночи, когда кошмары шептали ей убить его еще в утробе, пока он не стал тем, кем стал. Видела свой трусливый отказ, свою слабость: Не смогла. Не решилась. Слабачка. И теперь мир... весь этот зал, все будущие жертвы... должны были расплачиваться за ее малодушие. Ее голос сорвался в шепот, полный невыносимой горечи:       — ...Теперь миру суждено кровью искупать мою слабость.       — Я сказал прекратить!       Том вскинул палочку, нацелив острие в мать. Но Меропа лишь усмехнулась – ее щуплые, горящие безумием глаза не отрывались от Гермионы, словно видя в ней корень всех зол.       — Ты не должна его жалеть. Он недостоин этого. – Ее слова лились все быстрее, будто она уже прозревала развязку, знала кровавый финал.       Она взвизгнула, откинув руки в стороны – вызов, полный презрения и бесстрашия перед собственным сыном. Она была готова к тому, зачем пришла. И в этот миг воздух словно вырвало из комнаты, погрузив всех в ледяной, беззвездный вакуум космоса. Давление небытия сдавило груди, вогнав присутствующих в немую, задыхающуюся тишину.        — Вы все – сор! – прошипела Меропа, и ее голос, казалось, резонировал в этой внезапной пустоте. – Вы носите спесь, которая должна быть стерта в пыль! Уничтожена!       Под этот визгливый приговор Том инстинктивно шагнул назад, но Гермиона рванулась вперед, выхватив его руку и вставая между матерью и сыном щитом. Либо ты идиотка, Гермиона, либо храбрее всех. Но ее пальцы впились в его руку с силой отчаяния. Ее глаза, широко раскрытые, кричали без слов: "Не надо! Остановись!"       Меропа сгорбилась, но не отступила ни на шаг. Искаженная ненавистью гримаса обнажила ее зубы.       — Она не спасет тебя! – выкрикнула она, тыча пальцем в Гермиону, но глядя прямо в душу Тома. – Ты – змеиное отродье, которому гореть в аду!       Том смотрел на нее — плотноядно, как зверь на расстоянии, глаза его вспыхивали алчным огнем.        — Ты ждёшь своего бога? — прошипел он, и его голос, гортанный, как стон из преисподней, прокатился по залу.        Он раскинул руки — как распятый на древе Иисус , но не в муках, не в жертве. В триумфе, в обожествлении, в царственном безумии.       — Вот он, твой бог, — прохрипел он, и каждый слог звенел, как цепь, брошенная в бездну. — Я — их бог.        Аплодисменты вспыхнули, как огонь на сухой траве — не просто поддержка, утверждение , как будто сама тьма склонялась перед ним в поклоне.        Гермиона чувствовала, как кровь отхлынула от конечностей. Медленно, как душа покидала тело казнённого. Холод расползся по венам, онемение сжимало сердце.                 — Я — тот, кто несёт миссию, — произнес он, и произнес его падали, как приговор с уст ангела падшего. — А ты… ты лишь жалкая, ничтожная тень. Недостойная даже называлась моей матерью.                  И он отрёкся от неё. Как отрёкся Иуда от Учителя, как отрёкся Каин от брата, как отрёкся ад от света.       Внутри Тома все вскипело, взорвалось адским пламенем. Каждая клетка его тела вопила от ярости и древней, нестерпимой боли. И та самая "крупица", та слабость, что должна была его остановить – образ Гермионы, ее защитный жест – стала запалом. Запуском необратимого.       Меропа протянула руку в том самом отвратительно знакомом жесте, каким когда-то в доме Гонтов она пыталась убить Гермиону. Но рука ее была пуста. Не было ножа. Но этого хватило. Этого хватило, чтобы последние остатки человечности Тома, за которые цеплялась Гермиона, разорвались в клочья.       — Скажи последние слова, перед своим очищением.       — Нет… остановись, — прошептала Гермиона, пытаясь отвести взгляд, будто спрятаться в пустоте, зажмуриться от неотвратимого. Но сила, чужая и всепроникающая, вытеснила ее сознание, как дым из комнаты, оставив ее повисшей на границе.        И тогда — она поймала его глаза.        И взор его окаменел. Очи вспыхнули — багровые, как вино, пролитое на жертвенник проклятых. Зеницы раздвоились — как у аспида, что ползет сквозь пепел веков.        Не было в нем искушения. Не было предложения. Лишь чистое, бездонное, голодное.        Готовое сжечь плоть.           Разорвать память.                 Стереть имя.       И тогда – без мысли, без колебаний, чистой реакцией на вековую ненависть и угрозу тому, что он смел назвать своей – палочка Тома взметнулась. Губы, холодные и тонкие, извергли единственное слово, способное разорвать пустоту:       — Авада Кедавра!        Ослепительно-зеленый луч смерти, ярче любой звезды в мертвом космосе комнаты, пронзил пространство.       Он прошел в сантиметрах от Гермионы, которую Том рывком отшвырнул назад, прижимая к себе в инстинктивном порыве. Защищая свое. Защищая ту, что была живым воплощением его единственной, невыносимой слабости. Мать пала, сраженная его собственным проклятием, в безмолвии вакуума, который она сама и вызвала.                  Гермиона подняла глаза. И замерла.       В зрачках Тома не осталось ни следа былого холодного расчета, ни даже ярости. Лишь абсолютный, необратимый багровый отсвет, как закат над выжженной землей. Он был живым мертвецом в этот миг – страшнее любого гнева. Страшнее самой смерти, которую он только что принес.        Ужас ледяными иглами впился в Гермиону.        Она почувствовала это физически: под ее ладонью, все еще вцепившейся в его руку, сердце Тома билось с пугающей, почти могильной медлительностью. Контраст был невыносим: ее собственное сердце колотилось где-то в горле, бешено нагоняя его мертвенный ритм. Два полюса существования – паника жизни и ледяное бездушие смерти – сцепились в одной точке прикосновения.        Она не видела комнаты, не видела последствий. Весь мир сузился до этого багрового взгляда и всепоглощающего, приторно-сладкого смрада горелой плоти Меропы. Запах висел в воздухе тягучим, удушающим саваном, проникая в легкие, въедаясь в кожу, в память.       И тогда – сквозь гул в ушах, сквозь кошмарную реальность – в ее сознание врезался Голос. Не ее собственный, не шепот разума. Чужой. Металлический. Безжалостный. Он звучал не в ушах, а прямо в костях черепа, как наковальня по стали.       Ты – ничтожество, Гермиона. Миссия провалена.        Она прокашлялась — глухо, с хрипом, словно из горла рвалась не мокрота, а пепел. Хотелось выхаркать всё: его взгляд. Его убийство. Его самое — как сгусток тьмы, застрявший в глотке.        Ощущение было чужим. Нечеловеческим.       Будто ее опустили в кипяток, где кожа не просто обжигается. Она поворачивается лохмотьями, отслаивается, вспухает нарывами, как тело предаёт душу.       — Я пойду… — прошептала она, голос — как трещина в камне. — Я выйду на улицу…

***

       Холодный ветер впился в кожу Гермионы, как иглы, когда она вышла на сырые ступени. Он задул за воротник, заставив вздрогнуть – физический шок, возвращающий в реальность. Позади чиркнула спичка, зашипела сигарета. Малфой вышел следом, прислонился к косяку. Тень в дымке. Страж? Друг? Она уже не знала. Союзник по необходимости – да. Но враг ли в душе? Границы стерлись, как чернила под дождем.        Она резко развернулась. Драко даже бровью не повел, лишь втягивал дым, наблюдая, как ее всю трясет – не от холода, а от гнетущего осознания: проигрыш. Провал. Слова вырвались, острые и беспомощные:       — Почему?! Почему ты не вмешался тогда? Почему не помог?!       Она отчаянно ступила в лужу. Грязный шлепок разорвал тишину. Малфой медленно выдохнул струю ментолового дыма, будто выпуская пар. Его лицо выражало не восторг, а глубокое, презрительное раздражение. Как будто он смотрел дешевый, истеричный спектакль, за который зря заплатил.       — Может, потому что я не идиот, как ты? – бросил он с ледяной четкостью, от которой ее гнев вспыхнул ярче. Ледокин ярости ударил в виски, побежал по венам.        — Дамблдор сказал... – начала она, цепляясь за последний авторитет.       — Грейнджер! — его голос впился, как колючая проволока, натянутая на живом теле. Режет горло, впивается в поры, рвёт кожу изнутри. — Я говорил тебе не лезть!       Он резко сбросил пепел, показывая его окончательного терпения. Шагнул к ней. Впервые за все время Гермиона инстинктивно отшатнулась. Его глаза горели холодным бешенством.       — Какая, нахер, уже разница, что он говорил?! Он сходил с ума! Каждое его слово – бред сумасшедшего старика! А ты думала, если бы я влез, что-то изменилось?!        Он вдохнул, грудь вздымалась от накала. — Открою тебе страшную тайну: НИХЕРА бы не изменилось! Он прибил бы нас там же, как назойливых мух! Тебе повезло, что ты вышла оттуда живой, а не с перерезанным горлом!         Он видел это тогда – отчетливо. Один жест Реддла. И сотни фанатиков в тенях бросились бы разрывать их на части за попытку спасти Меропу Гонт.        — Не знаю, что ты ожидала, – его голос шипел, как раскаленное железо в воде. — В отличии, от тебя у меня одна жизнь. Запасной нет.        Он видел, как губы ее дрогнули для возражения, и опередил, добивая. Дым струился из ноздрей, как дыханье дракона:       — Поздно жалеть. Ты облажалась. Провалила задание Альбуса. Теперь остается только одно: стащить проклятое кольцо. И точка. На этом миссия заканчивается.        Гермиона яростно промассировала виски — костяшками пальцев, будто хотела просверлить ими черепную кость. Лишь бы забыть. Выжечь память.       Те глаза. Глаза Миропы, остекленевшие и пустые. И те зрачки — зрачки Реддла, что сузились и разделились, точно у змеи, холодные и бесчеловечные. И её собственная, дикая паника, что свила себе гнездо где-то под рёбрами и теперь билась о них птицей, попавшей в западню.        А этот нервный тик… он не унимался, локально, навязчиво дёргая где-то в глубине груди, словно второе, испуганное сердце.         Неужели она так… слишком близко восприняла эту смерть? Слишком пропустила её через себя? Или это нечто иное, куда более страшное? Осознание. Что теперь придётся идти дальше. Забрать кольцо. Кольцо, что покоится на пальце Тома. Где теперь затаился крестраж.        От этой мысли в темечке разгоралась тупая, раскалённая боль. Но нужно было собраться. Собрать себя воедино, как пытаешься сгрести в ладони разлившуюся по полу воду — бесполезно, всё расползается, просачивается сквозь пальцы, не удержать. Блядь.                 Гнев Гермионы – белый, яростный, готовый выплеснуться в проклятие или удар – схлопнулся.       Мысль пульсировала в висках, четкая и неумолимая, как заклинание прямо в лицо: «Стащить Кольцо и уничтожить. Благо, чем у Гермионы было».       Теперь, когда первая часть плана с грехом пополам выполнена, главная цель вырисовывалась во всей своей пугающей сложности. Мозг, отточенный годами учебы в Хогвартсе, автоматически раскладывал задачу на компоненты: найти последний компонент Асцендента, украсть Кольца и, что самое важное, найти точку сохранения.       Слова Драко вонзились в сознание с жестокой точностью шприца при лоботомии. Ментоловый холод его правды проник в самые укромные уголки ее ярости, парализуя ее. Малфой был прав. Абсолютно. Холодно. Безжалостно. Что она могла сделать тогда? Спасти Меропу? И быть растерзанной ордой будущих Пожирателей смерти? Ей действительно повезло. Реддл мог убить ее на месте за дерзость вмешательства. А она еще жалуется...        Она стояла, опустив голову. Ветер трепал ее волосы, но не мог сдуть тяжесть унижения и горького, леденящего признания поражения. Правда Драко Малфоя была страшнее любого пророчества Меропы. Она была здесь и сейчас. И пахла ментолом и пеплом.