Держись крепче, будет трясти.

      Гермиона шла по пустым каменным коридорам Хогвартса. Воздух после вчерашнего все еще звенел немой тишиной, а призрак убийства мерзко цеплялся за задворки сознания, как паутина за сырой камень.       Она видела смерть – много раз.        Но эта... не поражала жестокостью или изощренностью. Поражала своей неизбежностью. Один из ее постулатов всегда был железобетонен: иметь запасной план. Всегда. И вот – план «Не дать Тому убить Меропу» рухнул в кровавую пыль.       Ну и что ж. Не так уж страшно, — пыталась она втолковать себе, чувствуя, как слова звучат фальшиво даже в ее собственной голове.        Главное – кольцо. Оно было на нем. И сейчас – как раз тот самый момент, о котором говорил Дамблдор: Том должен превратить кольцо в крестраж. Пусть маршрут усложнился, но цель все еще ярко обведена в ее мыслях кроваво-красным маркером: изъять кольцо.         Уничтожить.        По законам Темной Магии, крестраж при создании должен быть рядом в момент создания. На тебе, в тебе, рядом. В этом Гермиона не сомневалась ни секунды.        Значит, путь один: с Малфоем найти последний элемент Ассценданта, потом – в щепки это проклятое кольцо, и... исчезнуть. Ура. Циничное, ледяное «ура». Она наматывала нити этого нового плана, мысленно прошивая каждую петлю, клянясь себе: в этот раз – никаких провалов.       Никаких.              — Гермиона.        Голос Реддла разрезал тишину коридора, холодный и резкий, как крюк, зацепивший подол ее юбки. Говорить с ним не хотелось ни капли крови в ее жилах, но приказ был сталью в тоне. Она должна была заставить себя.        — Зайди ко мне.        Гермиона подавила глоток воздуха, превратив его в ледяной комок в горле. Не сейчас. Никаких эмоций. Сейчас был шанс – единственный шанс втереться в доверие и стащить проклятое кольцо. Но цена ошибки... Он стал сильнее после вчерашнего, это висело в воздухе незримым гнетом. Любой огрех, малейшая фальшь – и он раздавит ее без колебаний. Черт. Мысль была острой иглой под сердцем.        Но Гермиона Грейнджер не из тех, кто сдается после первой неудачи.       Она вошла в кабинет, дверь захлопнулась за ней с глухим, окончательным стуком. Том сидел за массивным столом, погруженный в пергамент. Он опирался локтем о столешницу, пальцы впились в висок, будто сдерживая натиск невидимой бури. Голова, обычно гордо поднятая, была чуть склонена. Гермиона не разглядела, что он изучал. Ее взгляд мгновенно, с магнетической жадностью вороны, увидевшей блеск монеты, прилип к его руке. К печатке на длинном пальце. Кольцо. Золото и черный камень мерцали в дрожащем свете свечей, как зрачок спящего дракона.        Все остальное – фон, шум.              — Присядь. — Его голос звучал... приглушенно. Устало? Странно.       Видеть вечно собранного, непоколебимого Реддла с тенью изнеможения на лице – было диссонансом после убийства матери. Неужели он сожалеет? Мысль мелькнула ядовито. Она присела на краешек стула, сканируя его лицо с холодной точностью сейсмографа. Те же выточенные скулы, тот же бесстрастный рот. Ни малейшей трещины скорби. Просто... показалось? Или ее собственная надежда играла злую шутку?       — Ты что-то хотел? — Ее голос прозвучал ровно, дежурно, как стук метронома.       Том медленно провел пальцами по высокому лбу, откинув непокорную прядь черных волн. В этом движении была нехарактерная тяжесть. И в этот миг Гермиона уловила это. Тончайшее изменение. Будто гигантский ледник, столетиями недвижимый, вдруг дал микроскопическую усадку. Не растаял – нет. Но где-то в его недрах, на атомарном уровне, началась невидимая глазу эрозия.       — Ты избегаешь меня?        Гермиона откинулась на спинку кресла, с нарочитой небрежностью закинув ногу на ногу. Отражая его собственную, ледяную уверенность, как зеркало отражает лезвие. Любой страх она вбила глубоко внутрь, замуровала под слоями вымученного спокойствия. Казалось, она смотрит на него и не видит страха? От этой мысли ей хотелось дико, истерично рассмеяться.       Но факт оставался фактом: Реддл, маг, чьим дыханием была смерть, чьи руки были в крови по локоть – послушал ее тогда. На той сцене с Меропой. Пусть в конце концов сделал по-своему, пусть финал был кровавым... Но он спас ее. Отвернул проклятие матери. Ее. А потом убил ту самую мать, потому что та посягнула на Гермиону. Этот парадокс висел между ними незримой, чудовищной глыбой.        Монстр, чья природа отрицала саму возможность защиты другого, нарушил свой закон. Ради нее. Это делало момент не просто глубоким – невыносимым.       — С чего ты взял? – Ее тон был ровным, почти легкомысленным, но внутри все сжалось в ледяной ком.        — Тогда почему ты игнорируешь меня. Я не терплю подобного. Никогда. И никому этого не позволяю.       Мы что, уже ссоримся? – ядовито мелькнуло у нее. Он был... поражен? Оскорблен тем, что Гермиона Грейндж осмелилась отвергнуть его внимание? Уму непостижимо. Он, Темный Лорд в зародыше, снизошел – пришел к ней вечером в комнату после! – а она... спровадила его, как назойливого первокурсника. Кто она такая, чтобы так с ним обращаться?! Ах, да. Та самая. Единственная. Ту, которую он избрал. Его слабость, ставшая его костью в горле.       Его собственность, осмелившаяся забыть о своем месте.        — Я хотела побыть одна.        Слова давились комом в горле. Гермиона чувствовала, как страх возвращается, навязчивый и острый, как ноющая боль в корне зуба – глухая, неизбежная, отравляющая каждую мысль. Но осанка оставалась прямой, отведенными плечами назад. Каркас из воли против дрожи внутри.       Том поднялся. Не спеша. Он обошел стол, как хищник обходит добычу. И вот он уже нависал над ней, уперев колено в край её стула. Пространство между ними сжалось до нуля. Осталась лишь призрачная теория невозможного: сама мысль, что он терпит ее, терпит этот ее дерзкий характер, казалась абсурдной, словно физический закон, отмененный в параллельной вселенной.       — Я не считал, что ты такая сентиментальная.       Его губы тронул ледяной полумесяц усмешки. Но глаза, прикованные к ней, не улыбались. Они сканировали, переоценивали. Сомнение, холодное и тяжелое, витало в них: Верно ли я поступил, позволив ей быть рядом? Допустимо ли, чтобы кто-то – чтобы она – смотрела на меня так?        Внутри Гермионы каждый орган бешено плясал ламбаду под гипнотический ритм его взгляда. Это было невыносимо. Его умение смотреть сквозь, заставляя душу обнажаться, вызывало первобытный страх, парализующий миндалевидное тело мозга. Даже Малфой не обладал такой разрушительной силой взгляда.       Сидеть внизу, под его давящим присутствием? Нет. Что-то щелкнуло внутри – не храбрость, а инстинкт выживания, резкий, как выброс адреналина. Гермиона уперлась ногами в пол, оттолкнув стул с резким скрежетом по камню, и поднялась. Теперь она стояла с ним на равных. Глаза в глаза. Будто тот всепоглощающий страх был лишь местной анестезией и вот действие яда закончилось, сменив паралич на острый, четкий фокус. Страх никуда не делся, но он больше не управлял ее телом. Теперь он был лишь фоном, на котором разворачивалась их молчаливая дуэль.       Осторожность была не просто советом – она была законом выживания. Гермиона вела себя вопиюще нецелесообразно. Том Риддл – не Драко Малфой, которого можно безнаказанно треснуть по лицу. Здесь цена дерзости – мгновенная смерть. Или, в лучшем случае, призрачный шанс уцелеть. И все же, сквозь ледяной страх, она упрямо держалась этой зыбкой грани, не позволяя себе переступить, но и не отступая.        — А разве это проблема?        Она играла не с ртутью, отравляющей легкие. Она ее вдыхала. Глотала этот сладковатый, смертельный яд.       — Моя сентиментальность может помешать? – продолжал внутренний диалог ее разум, работавший на износ, на автопилоте логики. – Чем же? Тем, что пыталась как лучше? Для тебя?       Не переступать черту. Но – играть. Играть у самого края пропасти, где сердце, поддавшись безумному ритму, подрагивало, как пойманная птица. Разум же орал. Вопил. Выкрикивал в лицо ей же самой все рассказы Альбуса о хладнокровных убийствах, о существе, лишенном даже проблеска человечности. О том, что любовь – это чуждая ему планета, недостижимая звезда. Он не способен на нее. Не должен был быть способен!        Но сейчас… Сейчас он методично, неумолимо крошил этот незыблемый бастион ее убеждений. Его тяга к ней. Его защита. Каждое движение, каждый взгляд – все кричало об обратном. Пусть ненависть клокотала в ней черной лавой, одно изменилось навсегда: ее неудержимо тянуло к нему. Прямо сейчас еще больше, чем прежде. Как мотылька к огню, обжигающему крылья. Как путника к зияющему жерлу вулкана, где бурлит расплавленная кара. Она не могла объяснить это. Не хотела. Знала лишь, что идет навстречу пламени, где может сгореть дотла, и это знание не останавливало, а лишь завораживало своей роковой красотой.       Тишину разрезал его голос, низкий и нарочито задумчивый, будто он только что сделал неожиданное открытие:       — Я решил, что ты куда сильнее, чем показала себя вчера.         Внутри него шевелилась гадкая мысль: цель его проклятия – эта чувствительная ведьма, осмелившаяся жалеть его мертвую мать. Мать, которая заслужила свою смерть как никто другой. Сам факт жалости был оскорблением.       Он продолжил, и в его тоне появились стальные нотки, лезвия, обернутые в шелк разочарования:        — Кажется, когда мы познакомились… я решил, что ты куда холоднее. Рациональнее. Без этих… сантиментов.       Манипуляция висела в воздухе, плотная и ядовитая. Он не просто констатировал факт – он судил. Он выносил приговор ее вчерашней "слабости", ее жалости, ее человечности, которую он презирал как признак глупости.       И самое ужасное – это сработало.        Взгляд Гермионы, только что полный внутренней бури и сопротивления, на мгновение дрогнул. Острая, унизительная искра сомнения пронзила ее. Он прав? Мелькнуло невольной мыслью. Проявила ли глупость? Его слова, как яд, просачивались в трещины ее уверенности. Разочарование в его голосе звучало так убедительно, так… оскорбительно по отношению к ее интеллекту, что она на миг поверила в свою ошибку.        Ее взгляд, бессознательно ища спасения от этого пронзительного осуждения, скользнул вниз – не к его глазам, а к его губам. И там, в уголке рта, где тень легла чуть глубже, мелькнул лишь еле заметный кончик языка. Мимолетное движение, быстрее взмаха крыла птицы. Не насмешка, нет. Нечто более страшное и властное: удовлетворение.        Удовлетворение хищника, почувствовавшего, как дрогнула жертва в его капкане.        Удовлетворение того, кто только что убедил ее усомниться в самой себе, и теперь наблюдал, как его яд начинает действовать. Он был доволен. Крайне доволен тем, как легко его слова взяли под контроль ее сомнения.                 — Я все такая же, без изменений, – выпалила Гермиона, слишком быстро, слишком резко. Защитная стена слов, хрупкая, как лед под первым лучом солнца.       Ложь.           Он уже это знал.                 Она вдохнула, и следующая фраза вырвалась сама, оголенным нервом, поразив даже ее собственную откровенностью:        — Если слабость и сантименты – это моя преданность тебе и желание уберечь... то да, это низость.       Она резко хмыкнула – короткий, сухой, почти истерический звук. Боги, я это сказала? Сказала ему, этому, о преданности. Как будто подписала себе смертный приговор собственной рукой.       Ее взгляд, полный самоиронии и чего-то дико уязвимого, метнулся к его рукам. — Тогда я виновна.       Пауза. Если бы он стоял не так близко... Подумала она, и тело почти рефлекторно отозвалось на эту мысль. Ее руки едва заметно дрогнули, ладони слегка развернулись наружу, запястья подались вперед – неуверенный, почти неосознанный жест, как будто она готова была протянуть их со словами: "Вот они. Скуйте наручниками. Я сдаюсь."        Она чувствовала жар его близости, слышала собственное бешено колотящееся сердце. Если он убьет её прямо сейчас... Мысль была ясна, как лезвие. Логика кричала, что это неизбежно, что она только что подписала свой конец этой чудовищной откровенностью. Страх сжал горло.        Но глубоко внутри, под слоем льда ужаса и ненависти к самой себе, теплилось что-то иное. Интуиция. Тихий, настойчивый шепот в самой глубине ее существа: Он не причинит тебе вреда. Не сейчас. Не в этот миг. Это не было надеждой – это было знанием, странным и необъяснимым, как само это тяготение.       Знанием, что она, в своей безумной слабости к нему, все еще нужна. Или, быть может, просто... интересна. Достаточно, чтобы жить еще немного, пока игра не закончена.       Ее тело оставалось неподвижным, лишь легкая дрожь в сжатых кулаках выдавала внутреннюю бурю. Шея горела румянцем стыда и гнева. На себя, на него, на эту невозможную ситуацию. Она ждала. Затаив дыхание. Готовая и к удару, и к... чему-то еще, чему она не смела дать имя.       — Впрочем… если это так…– произнес Том, его голос был гладким, как отполированный черный мрамор, но в нем не было ни капли истинной веры. Он отстранился от нее, разрыв физической близости ощущался почти болезненно. — Но впредь не смей вмешиваться. Иначе я решу, что ты куда глупее, чем я думал. А я не терплю рядом с собой слабых.         Ты нужна ему со своей уникальностью…       Он возвращался к столу, но это был не уход – это была стратегическая перегруппировка. Он проверял ее. Ему яростно хотелось обнажить ее. Докопаться до сути той, которая своими поступками – этим нелепым, опасным сочувствием к Меропе! Гермиона позволила себе слабость, сантименты – то, что он презирал всей душой, считая уделом слабых умов. Хотя сам... Мысль, как шип, вонзилась в него: сам он погряз в этих чувствах к ней, в этом необъяснимом притяжении, которое было грязью на безупречной ткани его разума.        Разговор сковывал их обоих, как неудобный костюм. Он был похож на попытку смешать краски, категорически не подходящие для картины. Грязно-желтый сентиментализма Гермионы в его мрачно-холодную, выверенную до оттенка серости палитру. Получалась лишь грязь.       Том резко опустился в кресло за столом, его движения были резкими, вымещающими внутреннее напряжение. Пальцы с нервной силой потянули за галстук, освобождая воротник. Гермиона не могла отвести взгляд от этих пальцев – длинных, сильных, с безупречными ногтями, перебирающих ткань.    От того, как выступала косточка на запястье. От холодного блеска перстня на мизинце. План. Помни план. Надо было решить, как незаметно забрать и уничтожить нужную вещь.       Его слова висели в воздухе тяжелым молотом, словно он пытался не сказать, а вбить ей в череп: она не смела препятствовать. Никогда.        — Впредь прощу, если будешь вмешиваться… – он бросил фразу, как кость собаке, не глядя на нее, разбирая бумаги. — В следующий раз я могу решить вопрос иначе с тобой.        Вопрос с тобой. Иначе.              Ее зрачки резко расширились, превратив радужки в узкие ободки вокруг черных бездонных точек. И вдруг стало до жути смешно. Он... запугивает ее? Великий Том Реддл, будущий Повелитель Тьмы, угрожает ей? Ирония ситуации была настолько гротескной, что она не могла понять: страшно ей или абсурдно? Убьет? Скорее всего, да. Рано или поздно.        Но она промолчала. Нельзя провоцировать конфликт. Он был ей нужен. Живой. Без права на его разрушительный гнев. И внутри, как хорошо отлаженная машина, программа самосохранения выдала нужный ответ. С губ сорвалось, ровно, без интонации:       — Хорошо. Как скажешь.       Гермиона резко развернулась, движение было резким, отрывистым, выдававшим желание бежать. Она не успела спуститься с первой ступени лестницы, как его голос догнал ее, холодный и лишенный даже тени сомнения или вины. Чистая, непререкаемая установка:       — Сегодня в пять вечера будь готова. Я заказал столик.       Не приглашение. Ультиматум. Факт, с которым она должна была смириться.       Они идут на ужин. Противиться – смерти подобно. Гермиона замерла, повернувшись к нему лишь наполовину. В горле комом встали слова, которые рвались наружу, царапая душу: Я не могу сегодня! Мне нужно штудировать книги, искать последнюю деталь для асцендента! Но язык не повиновался. Внутри что-то мощное, темное и сладкое, не позволяло отвергнуть его. Или... она просто не хотела сейчас отказываться. Когда знала, что должна быть рядом. Ради плана.       Только ради плана?        Или — почему-то именно сейчас кровь сжималась в жгуте под кожей, как будто предательски трубил в рог , призывая к тому, чего нельзя было назвать по имени. Сердце билось — предательски нежно , касаясь каждой капли крови, словно ласкало ее, требуя ещё. И ещё.       Она смотрела на него. Я хотела остаться. Готова взять. Прижаться — к тьме, к острому краю, к запаху пепла и плесени на его лице.        Как впервые попробовал травку — всё ещё думающий, что «это ради успокоения», что «всё под контролем», что «можно бросить в любой момент».        Но момент уже прошёл.       Она подсела. Не по своей воле. Не от слабости.       А потому, что он ввел это в вену ее души капля за каплей , пока она не начала задыхаться от легкокости , пока не стала жаждать тьмы, как воздух.       Подсадил. Тихо. Незаметно. Как яд, что сначала греет, а потом разъедает кости изнутри.         И теперь, бросить было уже нельзя. Потому что она больше не знала, где кончается он и начинается она. Все последствия уже наступили , шаг за шагом, по ступенькам, чего она сама не заметила. Она метнула головой, поймав его взгляд. И в ее глазах вспыхнул не просто вызов, а флирт. Опасный, как игра с гремучей змеей.

***

       Гермиона вырвалась из кабинета, ее каблуки яростно стучали по каменным плитам коридора Хогвартса, высекая искры гнева и стыда.         Дура!         Бичующий шепот в ее сознании звучал громче шагов. Зачем?! Зачем ты призналась в преданности ему? Это была чудовищная ошибка!        Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из головы его лицо – то холодное, удовлетворенное, поймавшее ее на слабости. Ты же умная, не так ли? Самая сообразительная! Тогда почему, почему ты вручила ему отточенный кинжал и сама подставила горло?       Дала ключ к полной власти над тобой?        Отчаяние сдавило горло. Это несоответствие было самым ужасным. Ее поступок, эта признание – оно словно принадлежало не ей. Не той Гермионе Грейндж, которая знала цену логике, осторожности и гордилась своим железным самоконтролем. Будто в ее разум втерся чужой, иррациональный вирус, перекодировавший саму ее суть.       Неужели.        Неужели те самые чувства, что она давила в себе, как опасную инфекцию, вдруг прорвали плотину? И только потому, что ты позволила себе – о, безумие! – увидеть в нем проблески человека?       Но истина была страшнее, глубже и лежала за гранью ее понимания. Она не просто "увидела человека". Она сама стала его зеркалом. Его тайником. Его крестражем

***

       Пыль веков висела в воздухе библиотеки, смешиваясь с запахом старого пергамента и тревогой. Гермиона сидела, заваленная фолиантами, как островок отчаяния в море знаний.        Перед ней, подобно обвинителю на суде, лежал монструозный том «Генеалогия и Наследие Слизерина».        Страницы шелестели под ее пальцами, сухим шорохом напоминая о тленности всего. Она искала пророчества… искала, пока в голове, навязчивым эхом, крутились слова Меропы Гонт, жгучие и неотвязные.       Из-за него... глаза... ты закроешь... и не откроешь        Каждое слово ведьмы, Поцелуй Гарпии ложился на ее плечи новым грузом. Бетонными плитами. Сдавливающими, не оставляющими места для воздуха. Они складывались в мрачную, неумолимую картину: Гермиона Грейнджер не вернется домой. Означало ли это, что она уничтожит крестраж и погибнет?        Что ее жертва – предопределенная цена спасения?        Мысли роились, черные и беспокойные. Она пыталась вернуть себе рациональность, схватить ее, как спасательный круг.       Даже если я готова умереть… – убеждала она себя.        Но знать с леденящей точностью, что дни ее сочтены, что в ближайшем будущем она окажется в сырой земле… Эта конкретность ужасала. Гермиона, всегда предпочитавшая неведомый конец знанию точной даты, теперь чувствовала, как эта дата, пусть расплывчатая нависает над ней черной тенью. Хотя… если эта смерть спасет мир, ее близких… в этом не было сомнений. Цену она заплатила бы. Охотно.       Взгляд, скользящий по пожелтевшим строкам, вдруг зацепился. Замер. За словами, которые она подсознательно искала и боялась увидеть:       Карделия Слизерин. Прямая ветвь рода. Отмечена Даром Истинного Ви́дения. Ее пророчества о Кончине не знали ошибок…       Воздух вырвался из легких Гермионы коротким, болезненным всхлипом. Значит… в роду Слизеринов действительно были провидцы. Сильные. Неоспоримые. Потомок Меропы… Карделия… Она могла видеть, значит и Меропа могла.        Видеть правду.        Значит, слова Меропы на сцене, ее проклятие-пророчество… это не могло быть ложью. Как и Поцелуй Гарпии – древний символ неминуемой гибели. Два знака. Два совпадения? Совпадения, указывающие на ее, Гермионы, скорый конец?        Разум, ее верный слуга, тут же поднял щит скепсиса. Может, я верю только потому, что сама преподаю Прорицания? Профессиональная деформация? – язвительно спросила она себя.       Другая, трезвая часть та, что всегда опиралась на факты и логику – настойчиво твердила: Это все еще бездоказательно! Слова полубезумной женщины и древний символ – это не доказательство твоей судьбы!       Но холодок, пробежавший по позвоночнику, был сильнее доводов.        Карделия Слизерин. Истинное Ви́дение. Меропа Гонт. Поцелуй Гарпии.        Цепочка выстраивалась с пугающей четкостью. Рациональность трещала по швам под тяжестью этой генеалогии смерти. Гермиона отодвинула том, будто он обжигал пальцы. В тишине библиотеки ее собственное сердцебиение казалось громом, отсчитывающим секунды до неизвестного, но вдруг ставшего таким возможным… конца.        Тяжелые мысли Гермионы разорвал резкий скрежет ножки скамьи по каменному полу. Она вздрогнула, оторвавшись от зловещих генеалогических древ. Перед ней, с непринужденной наглостью наследника самого грязного состояния, расположился Драко Малфой. Он перекинул ногу через лавку, устроившись напротив так, будто это его личная территория. Его руки с грохотом, похожим на рассыпанный горох, шлепнулись на стол. Длинные пальцы – небрежно, с претензией на владение – повернули древний фолиант к себе, впиваясь взглядом в заголовок.        «Генеалогия и Наследие Слизерина».                   Уголок его тонких губ дернулся в презрительной усмешке. Сущая наглость.       — Не думал, что ты такая суеверная, Грейнджер, – прозвучало с сладковатой ядовитостью.       Всего одной фразой он расколол ее как орех. Выставил напоказ ее сокровенный страх, ее отчаянные поиски подтверждения пророчества Меропы. Пазл ее тайной тревоги был собран им в мгновение ока.        Он не остановился. Его голос, нарочито легкомысленный, резал воздух, как тупой нож:               — Ты бы еще на чайной гуще погадала? Или в хрустальный шар заглянула... – Он ехидно пустил смешок, прищурив бледно-серые глаза, напоминая ей о ее же предмете с убийственной точностью. — Похоже, ты совсем поехала, раз теперь веришь в подобное... как та шизичка когда мы учились, – он намеренно сделал паузу, наслаждаясь моментом, – как ее звали? Ах да... Трелони. ...еще не успею оглянуться, как ты мутируешь в эту больную.       Слова повисли в пыльной тишине библиотеки.       Малфой откинулся на спинку скамьи, довольство искрометной (в его понимании) шуткой расплывалось по его лицу. Слишком довольное. Слишком самодовольное. Казалось, каждая морщинка смеха кричала: «Смотрите на нее! Грейнджер, умница, поверившая в бред сумасшедшей!»         Было ли это просто глупым весельем? Или издевательство над ее страхом, над ее незащищенностью в этот миг, так явно бодрило его, как глоток крепкого огненного виски?       — Вовсе я не суеверная, и в эту чепуху не верю! – выпалила Гермиона слишком громко для тишины библиотеки. Она резко захлопнула тяжелую книгу, едва не прищемив пальцы Малфоя, которые он успел убрать в последний момент. Пыль взметнулась маленьким облачком. — Я просто читала. Ради интереса.       Голос звучал фальшиво даже для нее самой – плохой актер, отбивающийся от обвинения.       Но Малфой не купился. Его бледные глаза сузились, изучая ее. Казалось, он пришел сюда не только чтобы поделиться какой-то «хорошей новостью», но и... погасить ее панику. Странное наблюдение заставило его самого нахмуриться. С чего бы ему волноваться о том, как поникшая Грейнджер копается в книгах о своей смерти? И все же...       — Пророчества его мамаши и той гарпии – полная ерунда, Грейнджер, – его голос потерял часть привычной ехидцы, став почти... настойчивым. — Если бы ты действительно хорошо знала то, что преподаешь, то помнила бы: даже лучшие предсказания – лишь туманные предположения. А Прорицания в целом – самый сомнительный предмет в Хогвартсе. Тебе ли не знать?       На этих словах он значительно кивнул, его взгляд ловил ее реакцию. Он ждал согласия. Ждал, что она вспомнит тот день в кабинете Трелони. День, когда она, в приступе рационального гнева, швырнула хрустальный шар. Тогда Малфой, хоть и хихикал, ощутил под приторной сладостью насмешки что-то странное. Что-то вроде... горького осадка о полном согласии глупости этого предмета.        Предмет был идиотским, да. Но ее ярость, ее отрицание слепой веры в рок... это отозвалось в нем неожиданным эхом. Ему этот предмет был так же ненавистен.         Сейчас он пытался нейтрализовать ее страх. Как щелочь гасит разрушительную кислоту, превращая бурлящую, разъедающую субстанцию в безвредную соленую воду.        — Единственный, кто тебя вообще может убить – это я, – проворчал Малфой, отводя взгляд от ее слишком бледного лица. Его пальцы привычно полезли во внутренний карман пиджака, нащупывая пачку сигарет. – Потому что ты уже бесишь меня своим вечным занудством и этими... – Он замолчал, только что осознав, где находится. – ...книгами.       Библиотекарша Мадам Пинс, как страж ада у врат чистилища, возникла из-за стеллажа и бросила на него ледяной взгляд, полный немого обещания расправы. Драко смерил ее взглядом, полным такого же презрения, но пальцы все же перестали искать запрещенное. Он фыркнул.       — Ладно, слушай сюда, Грейнджер, раз уж ты так погружена в свои мрачные пророчества, надеюсь про асцендент ты не забыла? – он наклонился через стол, понизив голос до резкого шепота.       — Нет, я нашла где последний компонент... Поэтому выдвигаемся завтра на рассвете. Вероятно, поездка будет долгой и мерзкой, но компонент будет у нас.       — Ура. Наконец сможем свалить отсюда к чертовой матери. – Его взгляд снова метнулся к Пинс. – Пока я не прибил всех, кто запрещает мне курить в этой проклятой каменной коробке.        Он откинулся, скуловые срезы резко сдвинулись в его фирменной, издевательской гримасе, адресованной ей:       — Поэтому намотай свои сопли на кулак и выдвигаемся за камнем что даст возможность отремонтировать ассцендент. – Пауза. Глаза блеснули едким огоньком. — Как вы, борцы за светлое будущее, как там говорите?.. Ах да. Спасать мир во всем мире.        Слова о компоненте, о завтрашнем выезде, о конце их мучительного ожидания – они должны были вызвать облегчение, ликование. Но Гермиона смотрела на него будто сквозь туман.           Драко Малфой не желал ее смерти. Более того, он гарантировал, что ее смерть – прерогатива его личного раздражения, а не какого-то там пророчества или гарпии. Это звучало как безумие. Но это звучало как правда.       Драко рисковал собой ради своей миссии, вытащил её из переделок, терпел её присутстви и вот теперь пришёл сюда. Не просто с ключевой новостью. А с этим… странным порывом — выдернуть ее из-за трясины страха, словно схватили за руку, не позволив утонуть.        Союз. Слово всплыло в сознании, тяжелое и невероятное. Нерушимый? Вряд ли. Но несвойственный – да.       Несвойственный всему, что было между ними раньше. Несвойственный законам их миров. Но он был. Заложенный взаимным спасением, скрепленный общей целью и теперь... этой грубой, неловкой, но осязаемой заботой, замаскированной под раздражение и угрозы.       Она смотрела на его все еще ехидное лицо и вдруг почувствовала, как ледяной ком страха внутри начал таять. Не исчез, нет. Но отступил, уступив место хрупкой, но жгучей надежде. Завтра. Они едут завтра.