Держись крепче, будет трясти.

      Драко и Гермиона аппарировали к подножию исполинской скалы.       Гора вздымалась ввысь, теряясь в стратосфере, окутанная непроглядным ковром облаков. Воздух внизу был густым и влажным, пахнущим плесенью векового мха и затхлой сыростью подземелья. Как в погребе, где каменные стены вечно плачут. Подъем на вершину, где скрывался нужный ингредиент, требовалось преодолеть пешком - аппарация здесь была заблокирована.       — Пешком так пешком, — Гермиона твердо ступила на крутой, усыпанный щебнем склон, игнорируя глухое ворчание Малфоя.       — Чёртовы запреты!— проклинал он под нос, подол его куртки цеплялись за колючий кустарник. Гермиона лишь прибавила шагу, привычно отсекая вечный фон его недовольства. Чем выше они карабкались, сквозь липкую пелену тумана, тем ощутимее менялся воздух. Сырая тяжесть отступила, уступив место странному, приторно-сладкому аромату. Но эта сладость была обманчива - что после мимолетного меда на языке обнажает горькую, терпкую изнанку. Фальшивый нектар висел в звенящей теперь высотной тишине, настораживая куда сильнее, чем низинная сырость.       Перед ними, словно вынырнув из самой чащи, возник невысокий домик. Не хибара, а именно хижина – маленькая, но удивительно крепкая, будто вросшая в землю вековыми корнями. Она утопала в буйной зелени. Стены, крыша, даже крохотное крылечко были щедро увиты нежным, но упорным плющом, чьй изумрудный ковер создавал ощущение прохладного, живого уюта. Но главным чудом были цветы. Они росли не просто вокруг – они ковром стелились под ногами, взбирались по стенам плюща, рассыпались яркими пятнами у самого порога.       И доминировали среди них фиалки.       Не скромные полевые, а роскошные, бархатистые цветы глубокого, пышного фиолетового оттенка, напоминающего сумерки. Казалось, сама хижина дышала этим фиолетовым сиянием.       Малфой, привыкший с детства к изысканной атмосфере оранжерей Малфой-Мэнор, где его мать увлеченно занималась редкими видами, мгновенно узнал сорт: Ночные Фиалки Шарме, известные своим пьяняще-сладким, почти одурманивающим ароматом, который ценится в самой дорогой парфюмерии. Его ноздри рефлекторно втянули воздух, ожидая знакомого густого, медового благоухания. Но... ничего. Только запах сырой земли, зелени и легкой пыльцы. Ни намека на тот мощный, опьяняющий шлейф, который должен был витать здесь, в этом фиолетовом царстве. Это было странно, неестественно. Его брови сдвинулись в легком недоумении и раздражении от диссонанса между видимым изобилием и отсутствием ожидаемого запаха.       Гермиона же, завороженная сказочной картиной, с теплотой в глазах разглядывала хижину, представляя, с какой любовью хранительница этого места ухаживает за каждым цветком, каждой̆ плетью плюща. Она уже мысленно восхищалась трудом, вложенным в этот зеленый уголок.       Резкий, грубый звук рвущейся плоти заставил ее вздрогнуть и резко обернуться. Малфой не срывал – он вырывал. Его пальцы, бесцеремонно впившись в нежный стебель на краю вымощенной тропинки, дернули с силой, не оставляющей шанса.       Раздался тихий, но отчетливый хруст. Он не просто оторвал бутон. Он вырвал его с куском стебля, грубо смяв несколько нижних лепестков в своей ладони. Земля, прилипшая к корням, осыпалась на камень.              — Тебе обязательно вечно портить все? Чем тебе цветы не угодили?       Ее глаза, еще мгновение назад сиявшие от умиления, сверкнули холодным осуждением. Она видела не исследователя, а вандала, бездумно вредящего хрупкой красоте, над созданием которой кто-то трудился дни и ночи.       Малфой игнорировал ее взгляд. Его внимание было приковано к смятому бутону в его руке. Он поднес его к лицу, резко втянул воздух носом, принюхиваясь с напряженной сосредоточенностью. Потом зажал хрупкий цветок между большим и указательным пальцами и начал механически перетирать его, будто пытаясь выжать невидимый сок или размять в порошок.       Фиолетовая пыльца запачкала его кожу. Но ожидаемого аромата не было. Только легкий, травянистый запах раздавленной зелени.       Его лицо исказила гримаса разочарования и глубокого непонимания. Он чувствовал обман, фальшь этого места, но не мог его понять. Гермиона же видела лишь варварский жест, оскверняющий тихий уют волшебного уголка,       — Что ты делаешь, Малфой? Тебе занятья нечем?       Он прошел мимо нее, не глядя, резким движением отшвырнув смятый бутон. Цветок описал короткую дугу и шлепнулся на вымощенную камнем землю как раз в сантиметре от ее ноги. Гермиона инстинктивно отпрянула, но Малфой даже не повернул головы – он явно не целился. Его жест был не адресован ей, а продиктован глубоким, почти физическим отвращением к тому, что он держал в руке.       — Цветы фальшивые, — бросил он через плечо, голос пропитанный презрением к обману.       Гермиона, взволнованная его действием и словами, неуверенно огляделась. Перед ней располагалась все та же идиллическая картинка, словно сошедшая со страниц самой волшебной детской сказки: утопающая в зелени и фиалках хижина, сверкающая на солнце. Она развела руки в красноречивом жесте, охватывая взглядом скалистый пейзаж вокруг.        — Может... может в этой местности они просто не растут? — предположила она без тени издевки, констатируя очевидный факт. — Взгляни же, мы среди голых скал. Возможно, они... искусственные? Чтобы хоть как-то создать уют в этом каменном царстве?       Ее взгляд скользнул по буйству цветов, пытаясь найти в них признаки подделки – искусственный блеск, неестественную жесткость лепестков. Действительно, оглянувшись, понимаешь – кругом лишь суровые, серые скалы.       Логичное объяснение.       Но Малфой оставался глух к этому прагматизму. Его не убедили. Он уклончиво отвернулся от нее и уверенно подошел к невысокой, но крепкой дубовой двери хижины. На ее темной поверхности ясно выделялся изысканный орнамент – стилизованная фиалка, вырезанная или выжженная мастерской рукой. Малфой пренебрежительно постучал костяшками пальцев прямо по центру этого украшения. Звук был глухим, деревянным.              — Они не просто искусственные... — проговорил он тихо, горько, все еще избегая ее взгляда, уставившись на дверную фиалку, а не на живые цветы. — Они... будто бумажные. Пустые.       В его голосе звучало не презрение, а странное разочарование, растерянность знатока, наткнувшегося на бессмысленную подделку. Он понимал, что ей, Гермионе, бесполезно спорить с ним о ботанических тонкостях. Его знания, впитанные в оранжереях Малфой-Мэнор, говорили ему о глубокой неправильности этого места, о фальши, скрытой за сказочной красотой, и эта фальшь резала его профессиональное чутье острее, чем эстетическое чувство.       Дверь скрипнула и распахнулась, открыв им фигуру низкорослой, дородной старушки-ведьмы. Она буквально утопала в фиалках: крошечные искусственные цветочки были вплетены в ее седые, пышные, словно гнездо или клубок пряжи, волосы; бумажные фиалки украшали ворот и заплатки на ее потёртом, фартуке. Этот неуклюжий, но обильный декор напоминал стиль Молли Уизли. У Гермионы непроизвольно сжалось сердце, будто его окунули в чан с холодной водой. Воспоминание о том, что она может больше никогда не увидеть Молли, ударило с новой силой. Она сжала кулаки, сглотнула ком в горле и яростно отогнала прочь эти гнетущие мысли. Не сейчас.       Драко же стоял неподалеку, оценивающе взирая на старушку.       — Ооо, — протянула старушка, ее маленькие, живые глазки забегали от одного гостя к другому, пытаясь разглядеть их в сумеречном свете сеней. Голос звучал хрипловато, но искренне тепло. — Должно быть, вы заблудшие путники..? Забрели в наши края? — Она нервно промокнула сухие губы углом фартука.       Жест этот говорил скорее о глубоком нетерпении и радости принять гостей, чем о простой привычке. Словно редкие визиты были для нее глотком воздуха в долгом заточении. — Уж больно редко к нам захаживают... Те, что могли бы пролить свет, рассказать, что творится в большом мире...       Контрастом этим словам служили доносящиеся со двора звуки самой что ни на есть мирной жизни: кудахтанье кур, задумчивое мычание коровы. Картина полного, ухоженного фермерского хозяйства сквозила из каждого конца, говоря сама за себя – внешне им тут жилось сыто и спокойно, будто отгороженные от всех бурь мира.       Она нашла это. Последний, решающий компонент для починки Асцендента.       Хроносталь.       Металл, что не добывают, а находят по велению небес. Он рождается в самых высоких и неприступных пиках, где камень встречается с грозовым фронтом. Но не в любой горе, а лишь в тех, чьи недра пронизаны жилами «Громового Кварца» — особого минерала, что веками накапливает в себе статическое электричество атмосферы.       И вот, раз в столетие, когда небесная буря достигает своего апогея, в самую вершину такой горы ударяет молния невероятной мощи. Энергия разряда, проходя через жилы Громового Кварца, не испепеляет камень, а совершает алхимический акт преображения. Сила небесного огня и накопленная за века энергия земли сплавляются в единое целое, рождая в сердце скалы жилы Хроносталя.       Это не просто металл. Это сгусток времени, материализованная молния. Его структура — это запечатленный миг колоссального энергетического взрыва, растянутый и упорядоченный в кристаллической решетке. Он не плавится в обычном огне, не поддается стандартным заклинаниям трансформации. Именно эта связь с мгновенным, но вечным актом творения — ударом молнии — и делала Хроносталь единственным веществом, способным стабилизировать разорванную ткань времени в Асценденте. Он был якорем, сплетенным из самого мгновения.       — Нам нужен металл Хроносталь, — отрезал Драко, обрубив все возможные прелюдии одной безапелляционной фразой.       Его голос звучал как удар топора по тишине крыльца. Гермиона мгновенно перехватила инициативу, шагнув вперед, словно заслоняя его резкость своей принужденной вежливостью. Она ослепительно улыбнулась старушке.       — Здравствуйте! — ее голос зазвучал нарочито тепло и громко, контрастируя с ледяным тоном Малфоя. — Меня зовут Гермиона, а мой... спутник ...Драко. Мы здесь с целью добыть, разумеется, с вашего доброго разрешения! Металл из недр Громового Кварца. Мы узнали он есть у вас. И вы должно быть добываете его тут...       Она сложила руки перед собой в универсальном жесте мольбы и покорности, пытаясь уловить взгляд старушки, всеми силами удерживая на лице сияющую улыбку. Доброта, любезность, уважение — вот истинный ключ, верила она. А не эти глупые кулаки и грубая сила, которыми пользовался Драко, словно тупым инструментом. — Нам потребуется совсем немного. Буквально крошечный образец.       Старушка замерла. Мгновенная пауза повисла в воздухе тяжелым, неподвижным полотном, словно само время остановилось под тяжестью слов о металле. Ее маленькие, живые глазки померкли, устремились куда-то внутрь себя или вглубь хижины. В этой внезапной тишине резко проявились другие звуки: шорох ветра в плюще, далекое мычание... и быстрый, тихий топоток лап по каменному полу сеней.       Прямо за спиной старушки промелькнул кот. Гермиона, обычно питавшая к животным теплоту и нежность (любые, даже самые диковинные и страшноватые на вид, казались ей милыми и достойными любви), невольно вздрогнула. Этот... этот показался ей жутковатым. Его шерсть, будто выцветшая от времени и болезни, была покрыта обширными, розовато-серыми проплешинами лишая, на загривке и боках. Безжизненные, призрачно-зеленые глаза скользнули по ней холодным, равнодушным взглядом, не выражающим ни любопытства, ни страха, ни злобы – лишь пустоту. От него веяло не болезнью, а чем-то глубоко неправильным, что вызвало у Гермионы необъяснимое, леденящее чувство.       Но пауза лопнула так же резко, как началась. Старушка вдруг всплеснула руками, и лучезарная, широкая улыбка расползлась по ее морщинистому лицу, сметая тень задумчивости.       — Для добрых целей, голубчики? — прощебетала она, и в ее голосе зазвенела нарочитая бодрость. — А то ведь... если вы решите обратить силу этого металла во зло — на мечи ли, доспехи ли темных дел — увы-увы, ничем не смогу вам помочь! Ни крошки не получите! — Она погрозила пухлым пальцем, но улыбка не сходила с ее лица, будто приклеенная. Условие было высказано легко, но железная воля просвечивала сквозь этот фасад радушия.       — Нет-нет, что вы! — поспешно воскликнула Гермиона, стараясь убедить. — Ни в коем случае! Только для добра! — Она невольно бросила быстрый, молящий взгляд на Малфоя. Тот едва кивнул, медленно сжимая веки в знак полного, хотя и молчаливого, согласия. Жест был краток, но не двусмысленно.       — Мы узнали, что именно вы храните Хроносталь, — голос Гермионы прозвучал громче шепота, но ему мешала легкая дрожь от высоты и напряжения. — Мы правильно пришли?       Женщин, чье лицо напоминало высохшую горную трещину, медленно кивнула. Ее глаза, яркие и пронзительные, как у орла, изучали путников без суеты.       — Да, дитя. Столетия наш род оберегает эти степи и то, что рождается в их утробе, от тех, чьи помыслы черны.       Она смолкла, дав словам повиснуть в воздухе.       — Многие хотели прикоснуться к силе Хроносталя, Одни — ради власти над другими. Иные — ради богатства. Но были... и те, чьи цели были светлы. Их было мало. Наш род хранит саму жизнь этих гор. Ибо тот, кто возжелает Хроносталь для зла, не остановится ни перед чем. Он рассечет недра, обратит эти степи в пыль и пепел, лишь бы завладеть силой мгновения. Мы здесь для того, чтобы этого не случилось. Ну тогда прошу пожаловать, заходите, я вас все расскажу! — распахнула старушка дверь шире. — Буду рада услышать, на какое благое дело он вам потребовался.       Драко шагнул вперед. Его один шаг, широкий и уверенный, легко преодолел порог. Едва переступив границу, он едва заметно вздрогнул: крылья его тонкого носа резко задрожали, словно у зверя, уловившего первый намек на опасность или добычу. Он начал "читать" хижину. Впитывая запахи, ощупывая взглядом углы, оценивая пространство с холодной расчетливостью солдата, вырабатывающего стратегию перед боем.       Гермиона поспешила войти следом, но едва ее нога коснулась пола сеней, старушка легким и точным движением взмахнула своей неприметной палочкой. На полу, прямо на пороге, вспыхнула и застыла тонкая, искрящаяся линия синего огня, отделяя внутреннее пространство от входа.       — Ох, голубчики мои, — сказала она ласково, но в глазах не было и тени улыбки. — Как бы я ни хотела поскорее угостить вас чаем да познакомиться поближе, но безопасность превыше всего. Уж простите старуху. Прошу вас – сдайте палочки. Здесь, перед чертой. До поры. Сами понимаете, безопасность превыше всего...       Даже периферией сознания оба гостя уже ощущали глухую, каменную уверенность: они не отдадут свои палочки. Никогда.       Гермиона переплела ноги, обдумывая, как мягко дать понять, что палочку она не отдаст. Но инициативу перехватил Драко.       — Ну, разумеется… — его голос прозвучал тихо, но словно стальной затвор, защёлкнувший намертво. В сознании Драко, будто вспышка, пронеслись кадры молниеносного нападения: один резкий бросок — и старуха, сраженная немым заклинанием, застынет без звука. Затем — стремительный обыск лачуги, изъятие хроносталя и бесшумное исчезновение еще до того, как Грейнджер успеет ахнуть. План был отточен и ясен, как стальной клинок.       Но тут же, подобно цепи, сковывающей волю, вставала она — Грейнджер. С её дурацким, негнущимся принципом «старух не бьют». Она непременно встанет у него на пути. А если колдунья ещё и вздумает запретить ему курить в её гнилой лачуге…       И всё же в складках куртке была та самая запасная палочка. Она могла стать не орудием, но ключом, тонкой нитью доверия, что свяжет его со старухой и заставит её добровольно расстаться с знаниями об ингредиенте для асцендента. Ведь по легендам, местные старожилы ведают тайны здешних металлов.       А возможно, всё было куда проще. Возможно, сама Гермиона, этот ходячий свод правил, действовала на него так, что сжимающиеся для удара кулаки разжимались сами собой. И вместо грубой силы ему приходилось выбирать обходной путь — источать мнимую учтивость, терпеливо выжидая, пока старуха не сообщит нужное… или сама не протянет блестящий слиток хроносталя.       — Хорошо. — Одно это банальное слово Драко выбило почву из-под ног у Гермионы.       Мозг Гермионы лихорадочно проигрывал ожидаемый сценарий: он вскинет палочку, оглушит старуху, схватит металл силой... Но это? Эта покорность таранила все, что она знала о Малфое, оставляя лишь осколки непонимания.       И когда палочка Драко оказалась в морщинистых руках ведьмы, та жестом, похожим на шелест паутины, поманила Гермиону, приглашая последовать его примеру.       — Милая, это простая предосторожность, — голос её скрипел, словно несмазанные петли. — Палочки будут на виду... Не волнуйся, я не съем их.       Её хихиканье прозвучало сухо и коротко, точно скрип старого дерева.       Гермиона, не отрывая взгляда от Малфоя, будто в замедленной съёмке, протянула свою. Мысль о том, что с палочкой нельзя расставаться, даже если старуха не вызывала опасений, яростно билась в её сознании. Но то, что было спрятано у неё за спиной, грело куда сильнее, чем палочка что только что она отдала. И потому она, повинуясь невысказанному решению Драко, сделала этот шаг. Казалось, в этот миг она не просто последовала его примеру, а доверилась ему. Не одобряя, но повторив, приняв его правила этой странной, напряжённой игры.       — Многие приходили сюда с дурными намерениями. За столетия у стражей этих земель осторожность стала второй кожей. Сами понимаете — мир полон опасностей, — любезно, с шипящим придыханием, протянула старушка, её пухлая, испещрённая морщинами ладонь уже ждала.       Коснувшись деревянной палочки Гермионы, она ловко, почти невесомо, извлекла и её. Два жезла оказались в её цепких пальцах. Дерево на миг прижалось к ткани фартука. Затем легонько похлопала сверху ладонью, словно убаюкивая встревоженных птенцов.       — Полежат тут, покуда не уйдете. И вам спокойнее, — её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась стальная твердыня векового уклада, — и мне. А теперь не стойте, проходите голубчики…                  Гермиона ошарашенно следила за Малфоем. Он уже отвернулся и медленным, целеустремленным шагом прошелся вперед, глубже в хижину.       Он отдал свою палочку с таким видом, будто вышвырнул сор. Будто этот символ его силы не значил ровным счетом ничего. В этом жесте не было и тени покорности — лишь что-то холодное, выверенное, как шахматный ход, разгадать который у нее не хватило проницательности.        И тут, глядя на его спину, освещенную призрачным светом хижины, Гермиону пронзила ледяная уверенность: здесь что-то не так. Невыносимо не так. Это пахло жертвой, принесенной до начала игры. Как отдать королеву, чтобы забрать всю доску.       Она стремительно сомкнула дистанцию, прильнув к Драко вплотную. Рост мешал, и она вскинулась на цыпочки, едва касаясь его плеча для равновесия. Губы почти обожгли мочку уха в порывистом шепоте, сорвавшемся с губ:       — Что это было? Как ты мог просто так...?        Ответ прилетел тихим, ледяным выдохом, предназначенным лишь для нее одной:       — Правило первое. Имей всегда вторую, Грейнджер.         Ну, конечно. Малфой. Глупая! Слепая! Две палочки — как она могла не догадаться? Волна стыда за собственную непростительную наивность накатила на нее, но тут же отхлынула, встретив внутреннюю броню. Ведь она, в конце концов, тоже не осталась без оружия.        Не успели они сделать и шага в глубину тесной гостиной, как за спиной Гермионы раздалось голос:       — Салазар! Касандрас! Неужели у нас гости?!        Гермиона резко обернулась, неуклюже задев плечом Малфоя. Тот едва заметно дрогнул. Даже его , внезапное движение второй хранительницы выбило его из состояния расчетливой сосредоточенности.                 В арочном проеме, ведущем, судя по всему, из сада, стояла старушка. Почти точная копия первой. Такая же приземистая, дородная, в потертом платье и грубых садовых перчатках, испачканных влажной, темной землей. Сестра. Сходство было пугающе полным: те же кукольно-округлые щеки, тот же широкий лоб в рамке из седых прядей. И улыбка… О, эта улыбка! Та же лучезарная, болезненно-открытая гримаса, которая казалась делом рук невидимого марионеточника, с силой оттягивающего уголки вверх. Кожа натянулась до предела, и Гермионе почудилось, что еще мгновение и хрупкая пленка приличия лопнет с тихим, ледяным треском.        — Да, Саландрас, — откликнулась первая старуха, — Путники. Ищут металл Хроностали. Знакомься, сестра.        Гермиона тут же машинально протянула руку для приветствия, пока вторая старушка засуетилась, стараясь стряхнуть комья земли с перчаток.        — Здравствуйте, меня зовут Гермиона, а мой напарник… Драко… — её голос на мгновение дрогнул, когда холодная, жесткая кожа перчатки сжала её пальцы с силой, несоразмерной хрупкому виду старушки. Та не могла сдержать радости от нежданных гостей.         Судя по их виду и тому, с какой мягкой, почти детской восторженностью они встречали путников, Гермиона была права. Сюда, в самую глушь, редко забирались волшебники, и сестры жили в почти полном затворничестве, храня свою землю от разграбления и вандализма, как и подобало их древней сторожевой доле.        — Фаландрас, наверное, застряла на кухне... — сестры переглянулись, и в их взгляде мелькнула тайная усмешка, словно они делились шуткой, понятной только им одним.       Их было трое. Они принялись рассказывать, и их голоса, сплетаясь, звучали как древнее заклинание. Они вещали о столетиях, проведенных в охране этих земель от любых недругов, о том, как бережно они хранят породу, из которой добывается столь полезный металл. Их история витала в воздухе, густая и пыльная, как воздух в гробнице.       — Саландрас, Касандрас, Фаландрас, с непривычки сложно запомнить, но это по началу.                 Гермиона заставила себя повторить про себя, закрепляя имена с самого начала.       Одна из них — Касандрас — хохотнула, коротко и резко, словно сорвавшаяся с ветки птица. Она шагнула вперёд.       — Глупее имен не слыша... — не удержался Малфой шепотом, но не успел закончить едкую шутку.       Гермиона, не меняя выражения лица, нежно, но с отточенной точностью двинула локтем ему в бок, заставив его резко выдохнуть и замолчать. Её жест был беззвучным приказом, выговором и предупреждением в одном. Благо, старухи из-за своего возраста и подтупливающего слуха не расслышали его опасной насмешки, уловив лишь сдавленный вздох.        — Ооо, рада знакомству, голубчики! — пронеслось по залу, и голос этой сестры был словно кривым зеркальным отражением голоса предыдущей — тот же тембр, но выше, пронзительнее, будто стекло царапает камень. Она резко протянула руку, не удосужившись снять грубую перчатку, испачканную въевшейся глиной и чем-то темным, маслянистым. — Очень-очень рада!                  Малфой, не скрывая отвращения, демонстративно заложил руки за спину, отвернув ладони даже от призрачной возможности соприкосновения с этой грязью.         Гермиона же, сквозь напряженную, натянутую улыбку, исполненную дежурной учтивости, вынужденно протянула свою. Пальцы Саландрас сомкнулись на ее кисти с неожиданной, железной хваткой и принялись радостно трясти.        — Ох, голубка ты наша, вижу, сильно с дороги-то измотались! — захлебываясь от собственной радушности, тараторила старуха, не отпуская руку. — Ничего, ничего, отдохнете у нас, подкрепитесь... Мы как раз готовим ужин… Надеюсь, вы нас не расстроите, поболтаете с нами старухами.. А то уж больно тут подчас скучно без нового общения. Кроме как мы втроем, тут и поговорить-то не с кем, друг от дружки аж устаем порой! — Она подмигнула сестре, и их взгляды пересеклись в понимающей, старческой ухмылке.       И внешне все это казалось до жути привычным, вырванным из той, довоенной жизни Гермионы. Из тех вечеров, когда они с родителями ходили по гостям к таким же милым, болтливым соседкам.       Но ее сладковатый, прилипчивый поток слов был грубо перерублен ледяным голосом Малфоя.        — Мы не за отдыхом сюда плелись. Дайте нам металл. И мы уйдем. Мы торопимся.           Его «торопимся» прозвучало не как просьба, а как предельно четкий ультиматум, от которого застывал воздух. Старухи, будто марионетки, едва заметно качнули головами в унисон, столкнувшись с чем-то совершенно немыслимым.        — Ох, но мы будем просто счастливы, если вы все же разделите с нами скромную трапезу! — защебетала Саландрас, ее глазки-бусинки забегали между гостями, пытаясь поймать хоть какой-то проблеск уступчивости. — Фаландрес там, на кухне, уже вынула из печи наивкуснейшие пироги с голубикой! Словно предвидели ваш визит!        Она сложила руки на груди, изображая восторг. — Мы бы с радостью послушали, зачем вам этот камень, да еще и как вы сумели преодолеть такое невообразимое расстояние? Добраться-то до нас крайне трудно...        Гермиона и Малфой обменялись мгновенным, молниеносным взглядом — будто синхронизировались в невидимом контакте. Лесть. Слишком густая, слишком навязчивая. Они отнюдь не выглядели как изможденные путники, сражавшиеся с драконами на пути. Это была ловушка, тактика — эти старухи пытались заманить их за стол.       И все же... внутри Гермионы что-то дрогнуло. Щенячий восторг в глазах Саландрас, этот приторный, почти удушающий вид уютной норы, и вдруг — теплый, сахарный аромат свежей выпечки, плывущий из глубины дома... Он ударил прямо в память, вызвав острое, болезненное воспоминание. Молли Уизли у печи, облако пара и пьянящий запах яблочного пирога... Сердце сжалось от внезапной, тоскливой боли. Всего на пару минут... утонуть в этом обманчивом тепле... разве это так уж страшно?       Разум торопливо подбрасывал аргументы для самоуспокоения: Малфой всегда начеку и вооружен до зубов, включая ту самую вторую палочку, что пряталась в нарукавнике. Страх здесь был неуместной, почти запретной роскошью. Да и она сама, даже лишенная основной палочки, отнюдь не была беспомощной овечкой.                  И в самом деле... Три старухи на забытой богом скале, в глуши, веками охраняющие металл. Вероятно, они и впрямь одичали от одиночества, их жажда общения была почти физической. Это можно было понять. Хоть отчасти. Этой мысли, подогретой дурманящим, ностальгическим ароматом голубичного пирога, оказалось достаточно. Гермиона сделала легкий, почти покорный жест, пожимая плечами:         — Хорошо. Но ненадолго.        — Отлично! Отлично! — захлопала в ладоши Саландрас, забыв о грязной перчатке и хватая Гермиону за рукав, чтобы потащить за собой. — Идемте, голубчики! Какой чай вам налить? У меня есть с ромашкой... с мятой... с...       Она не успела закончить. Драко резким, змеиным движением вклинился между старухой и Гермионой, насильно развернув последнюю к себе. Его лицо было искажено не извинением, а ледяным, ядовитым презрением.        — Мы вас догоним, — бросил он через плечо старухам, которые, потирая руки, уже направились к столу.       А затем его пальцы впились в предплечья Гермионы. Он наклонился так близко, что острый подбородок почти коснулся ее щеки.         — Тебя не учили, Грейнджер, не пить и не есть в неизвестном месте? — прошипел он ей в ухо ледяным шепотом. Его дыхание обожгло кожу, очертив призрачный, опасный контур. Казалось, это было базовое правило выживания: не принимать угощений от тех, чья слащавость пахнет ядом.       Гермиону резко передернуло от его щекотки на ухе, но в ответ не последовало ни смущенной улыбки, ни испуга. Лишь прямой, стальной взгляд, вонзившийся в него в ответ:        — Как и тебя — вежливости.        Их глаза встретились в упор, и в этот миг Малфой, сам того не осознавая, уловил нечто непривычное. Это был не тот выцветший, серо-грязный оттенок. Нет, сейчас ее радужка отливала глубоким, теплым цветом спелой пшеницы, а при определенном свете казалась почти... васильковой? Странно успокаивающий, почти гипнотический оттенок, невольно притягивавший взгляд. Но не до разглядывания радужки Грейнджер было сейчас.       — Никто не заставляет тебя есть, — парировала она, и ее голос звучал вызывающе тихо, лишь для него. — Посидим полчасика, сделаем вид, и они сами выложат про металл. Возможно, даже отдадут его без боя. — Она едва заметно приподняла брови, и в этот момент из глубины дома донесся «милый», придушенный спор сестер о том, достать ли самый дорогой сервиз старой эпохи, чтобы «удивить» гостей. — Или ты этих старушек испугался? О да... Они уж точно заколют двухметрового амбала вроде тебя садовыми ножницами!       Реакция Малфоя была мгновенной и чисто физической. Он резко поднял руку — не для удара, а чтобы опереться ладонью о косяк двери прямо над ее плечом, нависая над ней, словно ястреб, заслоняя собой весь мир.        Гермиона не отпрянула, но все ее тело вздрогнуло — дыхание перехватило от внезапности и этой плотной, неоспоримой близости.        Хотя... должна отдать должное, Грейнджер права, — мелькнуло где-то на дне сознания. Перспектива трех старух и мага, владеющего палочкой и бывшего одним из сильнейших солдат Темного Лорда, явно боящегося старушек... была смехотворна.        Тем более у него была палочка. Поэтому вариант с фальшивой вежливостью, а не с кулаками, как он умел, он принял. Принял ее игру.       — Полчаса, — прошипел он так тихо, что слова едва донеслись до нее, потонув в гуле крови, застучавшей в висках. От того, как близко он был, у Гермионы снова перехватило дыхание. — И если через тридцать минут у меня не будет этого металла в руках, я оглушу их. Всех. Три старухи и твои иллюзии о вежливости. Ни минуты больше.        Он отстранился, сняв давление своего тела. Воздух хлынул обратно, холодный и обжигающе реальный. Но в душной хижине повисла новая, незримая тяжесть — тяжесть отсчитывающих секунды часов.       Время пошло.        И вот они уже сидели за тяжелым, грубо сбитым дубовым столом, который, казалось, врос в пол избы. Его покрывала выцветшая, но чистая скатерть, а поверх ломилось настоящее пиршество, больше подходящее для королевского приема. Тарелки гнулись под горками пестрых ягод — малины, смородины, черники, блестящих, как самоцветы. Рядом сочились медовым соком разрезанные персики и абрикосы невиданных размеров, а гроздья винограда с ягодами величиной со сливу отягощали массивную фаянсовую вазу.         Гермиона невольно задумалась, как в этих суровых, продуваемых всеми ветрами скалах могли вызреть такие теплолюбивые фрукты? Но тут же одернула себя: магия. Она позволяла многое. Слишком многое.         Она осторожно, словно перебираясь по тонкому льду, подбирала слова, рассказывая о своей работе в школе, стараясь не выдать ни единой лишней детали. Саландрас, назойливо звякая серебряной — слишком новой и блестящей для «старой эпохи» — вилкой о край тарелки, вдруг вставила:        — Хогвартс… Ох, и мы учились там. Когда-то. Наш родственник когда то учился там… — Она бросила быстрый, скользкий взгляд на сестер, будто проверяя ход. — Правда это было так давно…уже и не вспомнишь…        Словно по незримому сигналу, все три старухи разом подхватили нить, хором заголосив, припоминая «самые давние времена», эпоху основания школы, будто лично сидели за одним столом с Салазаром Слизерином, когда он закладывал фундамент. Их «воспоминания» были пылкими, но неуклюжими, как танец медведей в посудной лавке, и настолько переполнены историческими несоответствиями, что у Гермионы защемило под ложечкой от тревоги.        Драко не притронулся ни к чему. Он сидел в своей позе изваяния, лишь пальцы левой руки, скрытые под столом, непроизвольно сжимались в кулак, будто ощущая вес отсутствующей палочки. Его холодные, бледные глаза неотрывно следили за каждым микродвижением Гермионы, словно пытаясь прожигать в ней осознание всей глупости этой затеи. Его пытались «растопить»: две старухи — Кассандра и та, что помолчавшая до этого,— буквально облепили его с флангов, навязчиво подвигая тарелки с избранными яствами, засыпая приторными вопросами о «нынешних легкомысленных нравах». Они яростно, словно сороки, долбили его ледяную ауру, но это напоминало попытки растопить айсберг дыханием — тщетно и нелепо.       Желая разрядить нарастающее напряжение и вернуть себе хотя бы призрачный контроль над ситуацией, Гермиона повернулась к Саландрас.         Она изобразила легкую, светскую улыбку и, указывая кончиком вилки на пышную гроздь винограда за окном, спросила с нарочитой невинностью:                 — У вас здесь, должно быть, совершенно уникальный микроклимат... Или почва какая-то особенная? Такое изобилие... оно просто не может не поражать. У вас и правда чудесный сад, Саландрас! Такой буйный, такое разнообразие… — Она хотела добавить больше, но ее взгляд, скользнув по пейзажу за стеклом, вдруг замер. Что-то в этой картине идеального изобилия среди голых скал показалось ей сейчас особенно ...неестественным.       — Спасибо, Гермиона, да, я… — Саландрас склонила голову, ее улыбка стала чуть мягче, почти искренней на мгновение. — Вкладываю душу в него. Каждый листочек, каждый бутон…         Малфой лишь фыркнул под нос, звук был низким, презрительным, как шипение змеи.        Какой там уход. За фальшивыми цветами.       Старушки сделали вид, будто не увидела, продолжая улыбаться. Но Гермиона метнула ему молнию-взгляд. Хватит! Сиди смирно!        Малфой же буквально пылал от нетерпения. Его пальцы непроизвольно сжимались в такт тиканью невидимых часов в его голове. Он отсчитывал секунды до того момента, когда можно будет вскинуться, вырвать палочку из скрытого места и заставить этих трех ведьм немедленно выдать то, за чем они сюда пришли. Терпение таяло как морожено под палящим солнцем.           — А где… где именно находится металл? — Гермиона поспешно перевела разговор в более безопасное русло, ее голос звучал натянуто-вежливо. — Я слышала, он залегает в скалистых горах? Нужно ли специальное оборудование для добычи?       Она видела, как Малфой, почувствовав, что его лимит терпения исчерпан, с глухим, раздражающим скрипом отодвинул стул. Его движения были медленными, нарочито демонстративными. Пальцы с безупречными ногтями достали из внутреннего кармана тонкую пачку сигарет. Казалось, этому слизеринцу было абсолютно плевать на приличия, на стол, ломящийся от яств, на этих старух с их притворными улыбками. Он бросил вызов самому воздуху в этой хижине.        — Я могу покурить.       Но это не был вопрос. В его интонации не было ни капли неуверенности или просьбы о разрешении. Это была констатация факта, произнесенная с ледяным, не терпящим возражений высокомерием. Вызов, брошенный в гротескно-вежливой форме, от которого у Гермионы похолодело внутри. Игра была окончена.                 Пухлая, крепкая, рука Саландрас мгновенно впилась клешней в его запястье. Драко вздрогнул от неожиданности и омерзения, резким, змеиным движением стряхнул ее хватку, будто сбрасывая ядовитого паука.        — Ой, молодой человек! — воскликнула старуха, и ее смешок прозвучал фальшиво, словно треск сухого прута. — Здесь не курят! Ни-ни! Ты погубишь мои нежные цветочки! От твоего дымка они завянут!       Тишина упала на столовую тяжелым, звенящим саваном. Все взгляды — три пары старческих глаз, полных притворного ужаса, и широко раскрытые, тревожные глаза Гермионы — устремились на Малфоя. Он не терпел отказов. Никогда. Курил где хотел: в запрещенных коридорах Хогвартса, в кабинетах влиятельных чиновников, на похоронах. Ему было плевать.       А самое главное — главное до тошноты, до белого каления — эти проклятые цветы были липой!       Фальшивкой! Бумажной мертвечиной! Его дым не мог причинить им ни малейшего вреда. Ни малейшего! По крайней мере, то, что он не покурит сейчас, навредит куда сильнее — его собственному самообладанию. И единственное, что удерживало его от того, чтобы прибить этих старух к этой дурацкой скатерти, было это наглое, бесцеремонное прикосновение. Только за него одно он уже готов был сломать им кости.       — Хроносталь ныне обнищала донельзя, — прозвучало тихо, но весомо, словно приговор.        Одна из сестер, согнувшись под невидимой тяжестью лет и ответственности, осела в кресле. Другая, будто пытаясь поддержать не только сестру, но и хрупкое равновесие разговора, тут же подхватила:        — Ох, и не говори! Сотни приходили добыть его за века. Ведь этот металл... — ее голос дрогнул от благоговения, — ...крайне мощен в мире магии. Потому-то и опасен смертельно, коли не в тех руках окажется. Мы, хранительницы, лишь бережем то, что уцелело... последние крохи.        — Его почти не осталось, — с горькой прямотой подтвердила первая. — Отдать даже крупицу — все равно что уничтожить драгоценнейший ресурс. Навсегда.         Эти слова подействовали как ледяная вода. Они не отказывали наотрез, нет... Но звучало это так, будто металла и впрямь не существовало, а они просто тянули время, прикрываясь его мнимой малостью. Драко сидел недвижимо, словно изваяние, лишь челюсть нервно подрагивала. Он терпел, сжимая кулаки под столом, чтобы не рявкнуть с порога: «Где он?!» Но терпение лопнуло. Канистра с бензином его нервов полыхнула.        — Как НЕТ?! — грохот его голоса заставил содрогнуться пыльные склянки на полках.       — Остался... лишь малый осколок, — торопливо, почти испуганно, выдавила младшая сестра, отшатнувшись.        — И как мало его? — прошипел Малфой.       В голове пронеслось кошмарное видение: крошечный блестящий обломок, которого отчаянно не хватит. Ассцендент навеки искалечен. Они намертво заперты в этом проклятом времени. Твою мать!         — Нет-нет, что вы!.. — замахала руками старшая, ее голос внезапно стал сладковато-умиротворяющим, будто она пыталась заговорить разъяренного зверя или... закинуть на него невидимую удавку. — Мы отдадим его вам! Конечно, отдадим! Вы же рассказали, что он вам жизненно нужен... для починки Ассцендента...        Ребята уже поделились до этого, для чего он им нужен.        Вся эта сцена выглядела глуповато и фальшиво, и тревога нарастала с каждой секундой. Стены комнаты, обитые некогда роскошным, а ныне выцветшим бархатом с малиновым узором, вдруг словно сдвинулись, стали теснее. Причудливый орнамент — то ли витиеватые цветы, то ли древние магические руны — пульсировал в такт бешеному стуку сердца Драко, нависая и сужаясь, словно живой. Воздух сгустился, наполнился невысказанным. Старухи переглянулись — быстрый, нервный взгляд, полный недоговорок и какого-то старческого страха. Они что-то утаивали. Что-то важное.        — И как мало его у вас? — Голос Гермионы тоже начал закипать от раздражения. Эта затянувшаяся неопределенность, ощущение, что их водят за нос, злило не меньше, чем Драко. Почему не сказали сразу? Зачем этот дурацкий театр?         Ответ прозвучал неожиданно, но как-то... приплюснуто, лишенно настоящего веса, будто сплющенная монета:        — Он будет ваш. Хоть его осталось и мало. Но думаю,  для асцендента вам хватит. Вот же он…       Гермиона, сидевшая все это время чуть поодаль и впитывавшая каждое слово, каждый жест, вдруг ощутила, как с души сваливается камень. Не радостное облегчение, а скорее усталое: наконец-то. Ее взгляд мгновенно метнулся туда, куда указала старшая сестра — на каминную полку.       Там, среди пыльных безделушек и потускневших от времени рамок, красноречиво выделялся небольшой стеклянный куб. Внутри него, будто реликвия в музее или насекомое в янтаре, покоился осколок. Не сияющий, не пульсирующий магией, как она, возможно, ожидала, а тускло-серый, неровный, словно грубо выломанный из скальной породы. Настоящий обрубок металла.        Гермиона сглотнула. Ком в горле рассосался. До него было рукой подать. Буквально пара шагов. И в этот миг, сквозь усталость и накопленное за все их путаницы и проволочки раздражение, в ней вспыхнула дерзкая, почти малфоевская мысль: А что, если...? Просто дать Драко сигнал.        Оглушить старух, схватить куб — и бежать. Быстро. Эффективно. Без этих бесконечных слов и полуправд.       Но мысль пронеслась и погасла, оставив лишь горьковатый привкус стыда. Ведь Гермиона Грейнджер — не Малфой. Ее правая рука, почти сама собою потянувшаяся к палочке, медленно опустилась. Не позволит превратиться в грабительницу с большой дороги для тех, кто, пусть и странно, но по искренней, пусть и запоздалой, доброте душевной накормил их и, как это ни невероятно, оказался... выпускниками Хогвартса. Своим, в каком-то смысле. Так не поступают.        — Он будет ваш, но вы его не заберете, если решите украсть. Магия защиты...Только если мы его добровольно отдадим вам..Такая вот зашита.       Она коротко хохотнула — сухим, каркающим звуком, — будто прочитала ту самую дерзкую мысль, что секунду назад мелькнула в голове Гермионы.        — Хотя мы понимаем, вы не похожи на тех разбойников, что грабят беззащитных старушек, — тут же защебетала она. — Мы и сами рады его отдать! Он нам ныне не к чему, совсем обнищал, бедняга... Давайте лучше спокойно поужинаем, поболтаем о нашей школе! — Ее глаза сладко прищурились. — Только подумать, вы учились в тех же стенах, что и мы! Ведь это такое чудо! Поговорим по душам, согреемся... а потом вы свою безделушку и заберете.       Она говорила быстро, сбивчиво, заливая паузы медовыми интонациями, но в ее словах змеилась странная неувязка. Они легко расставались с тем, что еще минуту назад называли «последней крохой», «драгоценнейшим ресурсом».        — Впрочем, — с легкой небрежностью добавила вторая сестра, будто отмахиваясь от чего-то несущественного, — придет время, и природа подарит нам еще металла. Новые ростки пойдут, из самой сердцевины земли. Так что этот... он уже не столь ценен.       И в этой фразе, такой спокойной и уверенной, сквозила самая главная ложь. Они отдавали «последний» осколок с легкостью, будто знали наверняка, что он и вправду не последний. Или будто его ценность для них была вовсе не в том, о чем они говорили.        И тут Гермиона, будто пригвожденная внезапным порывом ложной вежливости (или просто желанием хоть как-то разрядить ледяную атмосферу), ткнула вилкой в поданный ранее пирог. Одна из сестер только что кокетливо упрекнула: «Дорогая, ты совсем не пробуешь! Не обижай старушек!»       Она отломила крошечный кусочек, автоматически сунула в рот... и мир сузился до одного отталкивающего вкуса. Это был не пирог. Это было похоже на старую, выцветшую тюль — безвкусную, волокнистую, резиново-неподдающуюся зубам. Она машинально двигала челюстями, но пластмассовая текстура не менялась, лишь мерзко крошилась.        И тут во рту что-то дернулось, зацепившись за нёбо. Гермиона закашлялась, давясь; слезы выступили на глазах. Она судорожно вытащила изо рта... длинный, седой, мерзкий волос.        Внутри все сковало ледяным спазмом отвращения. Рядом сидевшая старуха. Та самая, что уговаривала попробовать, лишь хихикнула, прикрывая беззубый рот костлявой рукой:       — Ой, бывает же! Не беда, голова-то у меня мытая! Чистюля!       И все три сестры залились смехом. Но это был не добродушный смех. Это был хриплый, каркающий гогот, словно на дешевом цирковом представлении, где клоуны глумятся над публикой. Этого звука, этого волоса, этой резиновой тряпки во рту — было достаточно. Гермиона яростно сплюнула остатки в салфетку, подавляя рвотный позыв. Все. Капля, переполнившая чашу. Они ее окончательно и бесповоротно выбесили. Она поднималась, мысленно уже отдавая приказ Малфою: «Бери куб. Уходим. Сейчас же».       Но время здесь, в этой проклятой хижине с бархатными пульсирующими стенами, тянулось, как старая, безвкусная жвачка. Они были здесь не полчаса, а вечность, пропитанную ложью и отвратительным «угощением».        Пока Гермиона, еще дрожа от тошноты, сжимала салфетку с волосом, готовясь бросить взгляд-команду Малфою, ее уши уловили их разговор. Прямо перед ней. Прямо за этим самым столом, уставленным несъедобной мерзостью. Будто ее уже и не было в комнате, будто она превратилась в мебель.        Тоненькая сестра (та самая, с «мытой головой») сипло шептала другой, постукивая ногтем по столу:       — Эх, если б не твои длинные, седые паутины, я бы еще с этой девчонкой потрепалась! Интересная она…       Вторая, та, что «подхватывала» в начале, фыркнула, откровенно злобно:        —Вот и забирай девку, раз так захочешь трепаться,а я уже устала слушать их... Паренька хочу. Сил моих больше нет терпеть это…         Третья, до сих пор молчавшая, бросила быстрый, скользкий взгляд на куб с металлом и прошипела:        — Тебе лишь бы трепаться, старая дура! Наше дело — тянуть время, пока...        Она не договорила, но ее взгляд, полный нетерпения и какой-то хищной жажды, был красноречивее любых слов.       Эти слова, оброненные с таким презрительным простодушием, вонзились в Гермиону острее ножа. Вся их «доброта», «Хогвартс», накрытый стол — все оказалось гнилой ширмой. Некогда любезные старушки превратились в шипящих друг на друга змей. И свет будто бы кто-то убавил, сведя все к тусклой, больной сепии.       Гермиона застыла в шоке. Как они могут?! Вести такой разговор прямо при ней, будто она — воздух, будто ее гнев ничего не значит! Ее взгляд, пылающий яростью, метнулся к Малфою — и она увидела, что он уже двинулся.       Он рванулся с места, как пантера. Его лицо исказила чистая, неразбавленная ненависть.        — Ну всё, жабы старые! — прорычал он, рука уже мелькнула к палочке. — Вы мне уже остачерт….       Он действовал с ошеломляющей скоростью — будто таран, сорвавшийся с цепи. Но старуха, сидевшая чуть поодаль, лишь шевельнула тонкими губами.       Секунда. И он придавит ведьм.       И случилось нечто невыразимо мерзкое. Из ее рта выскользнул язык — не метафорический, а самый настоящий змеиный, тонкий, липкий, неестественно длинный. Он пронзил воздух с шипящим свистом и вонзился Малфою прямо в ухо.        Эффект был мгновенным и жутким. Малфой замер. Словно вырубили рубильник. Вся его ярость, вся энергия разом погасли. Глаза остекленели. Он рухнул на стул, как пустой мешок, тело обмякшее, рука с палочкой безвольно свисла. В Гермионе что-то взорвалось. Ярость, клокотавшая вперемешку со страхом, вырвалась наружу, точно сорвавшая крышку. Она рванулась за спину, пальцы уже искали рукоять оружия...        Щелчок.        Негромкий. Сухой. Решающий.        И все ушло в небытие.        Не темнота. Не сон. Будто выжгли глаза белым каленым железом — ослепительная вспышка боли и пустоты. Давление чужих пальцев на самом сознании, сжимающее, стирающее. А потом... лишь мерцание. Тусклое, хаотичное, как отблески на дне колодца. И темень. Глухая, обволакивающая, затягивающая обратно.        Гермиона очнулась от удара — не физического, а звукового. Будто кто-то крикнул ей прямо в мозг через гигантский, искажающий громкоговоритель. Оглушительный, металлический визг, от которого трещал череп. Она вздрогнула, судорожно вдохнула и мгновение спустя пришла в себя, острота восприятия вернулась, отлитая в ледяной ужас.       Напротив, все так же погруженный в пугающее не бытье, сидел Драко. Его тело было неестественно расслаблено, глаза пустые, устремленные в никуда.       Но теперь Гермиона ВИДЕЛА. По-настоящему.       Стол.        Не тот призрачно-чистый, накрытый белой скатертью стол из иллюзии. Перед ней был кошмар. Дерево, почерневшее от плесени и липкой грязи, прогнившее насквозь. Поверхность бугрилась бурыми и зеленоватыми наростами грибницы. И запах… Боже правый, этот запах! Он впивался в ноздри когтями, пробирал до костей. Тяжелый, сладковато-приторный смрад разлагающейся плоти, смешанный с кислой вонью старой заплесневелой крови. Он проникал в мозг, вызывая немедленную, неконтролируемую тошноту. Гермиона судорожно сглотнула. Дергаясь, пока руки были затянуты за спинкой стула.        И тут ее взгляд упал на ее собственную тарелку. Ту самую, где лежал «пирог».        Скатерть, вернее, ее грязные, истлевшие клочья вокруг тарелки была пропитана темными, бурыми пятнами. А внутри… Гермиона вдруг поняла, какой «странный вкус тюли» она чувствовала.        На осклизлой, заплесневелой поверхности тарелки лежал человеческий палец.       Серый, отекший, с обломанным, почерневшим ногтем. Отрубленный. Он был явно сварен — кожа лопнула, обнажая мутно-белую, волокнистую плоть. И кусочек от него… кусочек был откушен.       Волна леденящего ужаса накрыла Гермиону с головой. Она почувствовала, как тот самый «пластмассовый» кусочек — кусочек этого — снова, реально и омерзительно, ощущается у нее на языке.        Спасибо тебе, Господи! Спасибо этому проклятому, длинному, седому волосу!                  Если бы не он, заставивший ее выплюнуть это… Она бы проглотила. Она бы проглотила человеческую плоть!       Судя по невыносимому, пыточному зловонию, витавшему над всем столом над засохшими лужами бурой слизи, над обглоданными костями, здесь пировали на человечине. Боже правый… Они были не хранительницами. Они были ведьмами-людоедками в обличье милых старушек.        Ярость Гермионы была белой и раскаленной, как докрасна раскаленная сталь. Она мысленно скребла язык наждачной бумагой, желая выжечь дотла этот мерзкий привкус плоти и гнили.       Но потом — жесткий, холодный внутренний стопор. Сейчас не время.        Разбудить Драко.        Вырваться из этой склепоподобной ловушки.        И только потом... потом обрубить этим поганным ганибалихам головы.       «Грэнджер, ну конечно!» — мысленно выплюнула она сама себе с горьким презрением. Откуда тут свежие пироги, животные, растения? В этом проклятом, вымершем месте? Вся эта чертова иллюзия была так очевидна! Она должна будет извиниться перед Малфоем. Обязательно. Сквозь зубы, но признать: он был прав с самого порога, а она — облажалась, поверив в этот театр кошмара.       Ее глаза, адаптируясь к мраку и окончательно сбрасывая чары, метнулись по сторонам. Старух больше не было. Вместо них по краям комнаты застыли три сгорбленные, неестественно худые фигуры, почти не отбрасывавшие теней в сгущающейся тьме. Казалось, сама мгла сконденсировалась в эти формы.       Их кожа в полумраке отливала синевато-мертвенным, влажным и склизким блеском, словно чешуя дохлой рыбы, долго лежавшей на дне. Она обвисала складками на костлявых телах, напоминая выцветшую, заплесневевшую кожуру. Глаза, прежде казавшиеся добрыми, теперь светились тусклым, хищным блеском, как у глубоководных тварей, поднятых в сети. Пустые, бездушные, полные одного лишь голода. Они не дышали, не шевелились. Они просто были — три уродливых, зловонных истукана из гниющей плоти и злобы, застывшие в ожидании добычи.       — Мой белесый! — просипела одна, и ее голос, похожий на скрип ржавых петель, вырвался из гортани. Костлявый палец дрожал, указывая на Драко. — Костлявую девку бери!       — Нет, МОЙ! — рявкнула другая, стукнув кулаком по столу так, что заплесневелые крошки подпрыгнули.        Гермиона отчаянно рванулась, пытаясь отодвинуть стул. Но каблуки ее туфель лишь беспомощно скрежетали по запекшейся грязи, не сдвигая ее ни на сантиметр. Стул был приколочен к полу — или удерживался чарами. Она потянулась к карману, мысленно выкрикивая заклинание вызова оружия. Ничего. Пустота. Руки, стянутые за спиной тугими, волокнистыми веревками, пахнущими гнилью и болотом, не слушались. Адреналин горел во рту медью.        — У тебя в прошлый раз был парень! — зашипела первая, ее мутные глаза-шарики сверлили соперницу. — Теперь он МОЙ!       Они делили сонного Драко, как кусок мяса на рынке. Который, вероятно, даже не подозревал, что станет либо ужином, либо чем-то еще более ужасным. Мысль пронзила Гермиону ледяной иглой.                 — Я не хочу есть его, как вы, дуры-обжоры! — взвизгнула одна, тряся головой так, что, казалось, вот-вот посыплются острые осколки ее гнилых зубов. — Я хочу им... наслаждаться. Долго.        Эти слова повисли в спертом воздухе, густые, тягучие и двусмысленные, как запекшаяся кровь. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Особенно когда та самая ведьма, хихикнув, протянула свой длинный, влажный, змеиный язык и медленно, сладострастно провела им по щеке Малфоя, оставляя мерзкий блестящий след.        Думай, Грэнджер! — стучало в висках в такт бешеному сердцу. БЫСТРЕЕ!       — ХВАТИТ! — взревела третья сестра, и ее голос, словно рвущийся гнилой холст, разорвал воздух. Терпение ее лопнуло. — Вечный ваш спор! Чтоб вас черви сожрали!        Она встала, и ее тень, огромная и корявая, захлестнула гниющие стены. Костлявая рука резко рубанула воздух, указывая на пленников:        — Девчонку поделим! И белесого тоже! Поровну! Кость к кости, мясо к мясу!       — НЕТ! — вопль первой старухи был полон такой животной жадности, что казалось, ее горло вот-вот разорвется. — Парень МОЙ будет! Целиком! От макушки до пяточек! Моя доля!        Тишина повисла на мгновение, густая, как бульон из костей. Вторая ведьма, понимая, что спорить бесполезно, лишь желчно фыркнула. Ее палец с обломанным ногтем потер переносицу, а тусклые глаза скользнули по телу Малфоя, словно мясник оценивает тушу.                 — Ладно... — просипела она, и в этом шипении слышалось злобное смирение. — Ногу тогда отдай. Без одной ноги он не подохнет сразу. Будет копошиться... Вот и забирай своего калеку целиком! — Она ядовито ткнула пальцем в сторону сестры. — А я... я возьму ногу. Сочную ляжку. На закусь!       Они кивнули друг другу — коротко, деловито, как торговки на базаре, сторговавшиеся из-за тухлятины. Сделка была заключена.         Ну, вот и поделили. Пиздец.        Это слово — не ругательство, а ледяной, беспомощный итог — пронеслось в сознании Гермионы. Они делили их. Живых людей. Ад, обернутый в гротеск бытового каннибализма. Пиздец абсолютный, окончательный и бесповоротный.       — Нас... нас нельзя есть! — прохрипела Гермиона, и голос сорвался в надсадный кашель. Смердящий воздух ворвался в легкие, вызывая новый спазм. Тянуть время. Надо тянуть время!        Она сделала вид, что откашливается, но мозг лихорадочно работал. Вспомнить что-то... что угодно!        — Я... я невкусная! А друг мой...он заражен! Страшно заражен.       В ее памяти, словно из пепла, всплыло название древней хвори из «Темнейших Артефактов» Хогвартса: «Ржавчина Плоти». Болезнь, что превращает тело в гниющую массу еще при жизни и убивает любого, кто отведает зараженного, заживо изнутри.       — «Ржавчиной Плоти»! — выпалила она, отчаянно ткнув пальцем небо, надеясь убедить этих дур. — Съедите его — и сгниете заживо! От кишок до костей! Разве вы не слышали про это проклятье?       Она намеренно протянула последнее слово, складывая губы трубочкой, наполняя его шепчущей, отвратительной интонацией мнимого знания. — Уж поверьте... — ее взгляд впился в тусклые глаза ближайшей ведьмы, — ...зараза на нем давняя, скрытая. Оттого мы и металл ищем — чтобы вытянуть эту гниль из него, спасти, пока не поздно...       Она несла откровенную чушь, лишь бы выгадать лишнюю минуту. Внутри все сжималось в ледяной комок. Черт, Грейнджер, думай! Эти идиотки просто обязаны повестись. Они же суеверные и жадные — должны бояться испорченного товара. Надо сыграть на этом, сделать вид, что мы не жертвы, а такие же одержимые магическим металлом, готовые на все ради спасения «больного» компаньона. Лишь бы отсрочить тот момент, когда их пальцы снова потянутся к ножам.        Она не знала, купятся ли они. Но шла ва-банк, делая ставку на их страх перед невидимой заразой.        Одна из ведьм стремительно приблизилась, резко вцепилась костлявыми пальцами в подбородок Гермионы и с силой отвела ее голову. Дыхание старухи, пахнущее гнилыми зубами и тленом, ударило Гермионе в лицо.        — Умная сама-ая! — прошипела она. — Думаешь, ты первая, кто такую ахинею городит?! Знаю я таких как ты!        Ведьма расхохоталась, припоминая, как другие пытались  и безуспешно. Они не настолько глупы, чтобы не оценить свой будущий бульон. Гермиона подавила рвотный позыв.                 — Есть те, кто знает, куда мы пошли! Они придут! — Гермиона блефовала, хотя на руках у нее были самые дерьмовые карты.        Ведьмы лишь закатились новым хохотом. Они чуяли — козырей у девчонки нет.       — Я приготовлю посуду! — воскликнула старшая сестра, с сладострастием поглаживая волосы Драко. — Охота распробовать этот деликатес при лунном свете!        Предвкушение сквозило в ее жестах, и Гермиона с ужасом поняла: магия этого места скрывала даже время. Снаружи уже царила кромешная тьма.        Едва сестры скрылись из виду, третья ведьма подползла к Драко. Ее цепкие пальцы тут же заскользили по его телу.        — Хм, упитанный... Хотя прошлый был потолще. Этот помельче, но все равно — вкусненький! — причмокивала она, облизываясь.        Шарящая рука наткнулась на что-то твердое и продолговатое под одеждой. Ведьма вздрогнула и зашипела, словно сорвала джек-пот.       — Ага-а! Еще оружие припрятал! — ликующе выкрикнула она, выдергивая из складок ткани гладкую деревянную палочку.        Вот тогда в Гермионе все рухнуло. Будто сорвались булыжники со скалы. Прямо в живот, сокрушая все внутри. Черт. Палочка. Последний шанс. Теперь у них не было вообще ничего. А судьба, казалось, уже вывела на скрижалях жирную точку: «Отправить в печь». Та, словно в подтверждение, с грохотом затарахтела уходя на кухню, куда одна из ведьм уже швырнула охапку дров. Скоро жар, запах гари... и конец.        Гермиона осталась одна в комнате с Драко. Он все еще сидел напротив, окаменевший, глаза остекленевшие и пустые. Надо его разбудить. Срочно. Грэнджер, думай!       Ее взгляд упал на стол между ними. Отчаянный импульс. Гермиона резко подняла ногу и со всей силы ткнула подошвой в столешницу. Стол с грохотом съехал и ударил Малфоя точно в живот.       Ура! Драко фыркнул, захлебнувшись воздухом, но — о чудо! — ледяная пелена в глазах треснула, взгляд прояснился. Сонные чары рассеялись от удара. Она мгновенно согнулась, краем глаза следя за дверью.        — Малфой! Проснись! — прошипела она. — Просыпайся! Ну же…        Взгляды столкнулись. И между ними мгновенно пролегла магистраль полного понимания. Он прочитал в ее глазах все: плен, угрозу, панику. Он тоже связан. Инстинктивно он рванулся к месту, где носил палочку, но Гермиона лишь отчаянно помотала головой.        — Они забрали... твое оружие... — слова ударили в него, словно нокаутирующий удар.         Драко аж подпрыгнул, лицо исказила гримаса ярости, но он сглотнул крик, сжав кулаки. Громкость своего недовольства он убавил до смертельно-опасного шепота. Гнев бушевал в нем, как пойманный в клетку зверь.       И тут в дверном проеме возник силуэт одной из ведьм. В ее руках небрежно болтались три знакомые палочки. Взгляд скользнул по Драко, и на губах расплылась ехидная улыбка.       — О-о-о! Проснулся, голубчик! — протянула она сладким, как яд, голосом. И, небрежно размахнувшись, швырнула все три палочки прямиком в разгорающийся огонь печи.        — Нееет! — взвыл Драко, рванувшись вперед, но поздно. Дерево уже заискрилось в пламени. — Ну, все, старая тварь! Я тебе все конечности оторву, как только выберусь отсюда!       Ведьма лишь заливисто рассмеялась, явно получая садистское удовольствие от его бессильной ярости. Его гнев был для нее всего лишь забавным представлением. А в печи дрова уже весело потрескивали, наливаясь адским багрянцем и отбрасывая зловещие тени.       Пока ведьма вилась над Драко, как стервятник над добычей, Гермиона лихорадочно искала выход. Ее взгляд зацепился за блеснувший на краю стола нож. Как взять? Руки связаны... Но ноги-то свободны! Идея вспыхнула, как искра. Можно попытаться подцепить рукоять ногой...       Пригнувшись, она плавно закинула ногу. Каблук ботинка осторожно зацепился за рукоять. Лезвие сдвинулось! Удача — тарелка, отъехавшая после ее толчка, освободила путь. Теперь оставалось лишь подтянуть драгоценный клинок поближе... Но одно неловкое движение — и нож с грохотом упадет на пол. Ведьма мгновенно среагирует. Думай! Быстрее!        — Знавала я одного, как ты, мальчишку, — ведьма склонилась к самому лицу Драко, ее голос был сладок и омерзителен. — Красивый, такой же холеный… Жаль, жестковат вышел, невкусный… — Она облизнулась, мерзко кивнув. — Может, с тобой повезет больше…                 Драко дёрнулся, будто его ударило током. Веревки, стягивающие его, злобно скрипнули, напрягшись до предела. Ведьма слегка отпрянула, смущенная этой дикой вспышкой силы, но, все еще веря, что путы выдержат.        Драко чувствовал, как от бессилия сводит челюсти. Зубы скрежетали так, будто кто-то водил вилкой по стеклу. Пронзительно, до мурашек. Он поймал ее взгляд и оскалился в ухмылке, полной ненависти и обещания расплаты.        — Но перед тем как я полакомлюсь тобой… — Ведьма протянула руку, и ее грязный палец с обломанным ногтем пополз по резкому срезу скулы Драко, как паук по мрамору.       Гермиона наблюдала за этим — и вдруг ее осенило. Господи, Гермиона, тебе точно нужно писать сценарии к дешевым порнофильмам про похищения! Мысль была настолько абсурдной, что чуть не вырвался истеричный смешок. Твой гениальный план — хвататься за всё подряд, лишь бы отвлечь эту тварь и стащить нож?        Отчаяние придало ей наглости. Она повернулась к Драко, чьи губы искривились в таком отвращении, будто его трогали разлагающимся трупом.       — Ну сделай же, что она хочет! — выпалила Гермиона, нарочито громко и с фальшивой надеждой в голосе. — Драко, давай! Может, они тогда… отпустят нас? — Она резко перевела взгляд на ведьму, изображая глупое, заискивающее выражение. — Ну же! Он вас точно не разочарует! Уверяю!       Это была чистой воды месть. Вспомнилось казино. Тот вечер, когда Малфой ставил на нее, как на скаковую лошадь. Она видела, как его глаза сузились до щелочек, полных немого вопроса и ярости: Ты в своем уме, Грейнджер?!       Но ей нужно что бы ведьма отвлеклась...                 — Что-о? — Ведьма замерла, ее грязные пальцы все еще впивались в скулу Драко. В ее мутных глазах мелькнуло удивление.        — Да просто… пусть сделает, что вы хотите! — Гермиона залилась фальшивым, слащавым голосом, будто уговаривала ребенка. — И… может, тогда отпустите нас? — Конечно, не отпустят, кретинка! Но ей отчаянно нужно было, чтобы тварь отвернулась.       — Он хороший… — Гермиона закатила глаза с театральным, до тошноты слащавым восторгом. Боже, что за чушь я несу? Плевать. Лишь бы клюнула!       И пока она вела этот жалкий фарс, ее взгляд — острый, как сам нож — метнулся к клинку, а затем к Драко. И он — казалось — понял. Между ними натянулась невидимая струна понимания.        Малфой! Нож, отвлеки ее. А я стащу его.       — Да! — Гермиона повысила голос, вкладывая в него всю натужную уверенность, на какую была способна. — Да… да!       Драко резко моргнул — один раз, четко. Сигнал.       Согласен. Играем.        — Если я покажу тебе, что умею… — начал он, стиснув зубы. Голос был хриплым от сдавленной ярости, но он играл по навязанным правилам. Его лицо стало шедевром притворства, за которым клокотала бездна ненависти. — …это нормально — хотеть меня, — продолжил Драко, опустив голос до бархатистого, опасного тембра, полного самоуверенности. — В этом мире нет никого, кто не мечтал бы меня заполучить.       Он театрально откинул голову, и платиновые пряди упали ему на лоб с таким рассчитанным хаосом, что это смахивало на высокое искусство. Он и впрямь был виртуозом в умении очаровывать.       Гермиона лишь едва слышно хмыкнула. Да уж, классика Малфоя. Этот образ — томный взгляд, идеально небрежные волосы, надменный изгиб губ — был его визитной карточкой, пропуском в мир глупых грез. Он мог, молчать и одного его вида хватало, чтобы подкосить колени. Особенно тем, кто не видел, что скрывается за невообразимо красивым фасадом.        Снаружи он был создан, чтобы сводить с ума: скулы, будто высеченные из мрамора; глаза холодного серого оттенка, способные казаться и бездонными, и пустыми; губы, обещавшие рай, но чаще изрекавшие яд. Фигура, каждый жест, осанка. Всё было отточено годами аристократического воспитания. Он был ходячим идеалом, статуей Аполлона, сошедшей с постамента.        И ведьма… купилась. Его харизма, этот опасный магнетизм, который он включал по желанию, сработал безотказно. Он притянул ее внимание, как железо к магниту.        — Ты хоть и… своеобразная, — Драко изогнул губы в подобии нежной улыбки, вкладывая в голос томную, почти воздушную небрежность. — Но на фоне своих сестёр… — он сделал паузу, будто подбирая деликатные слова, а на деле сдерживая рвотный позыв, — …ты просто сияешь. Самая очаровательная из всего этого… собрания. Я тебя сразу разглядел… Если уж и выбирать между вами, то определенно ты!       Ну всё. Ведьма прищурила свои маленькие, заплывшие глазки-щелочки, сканируя его лицо в поисках насмешки. Но хроническая нехватка мужского внимания, похоже, пробила её броню самомнения, как ржавый гвоздь — ржавую жесть. Малфой попал прямиком в её засохшее, изъеденное молью сердце. Уголки её губ задрожали, а затем предательски поползли вверх. Она не смогла сдержать улыбку — жалкую, глупую, но искренне-радостную.        И Драко прочитал в глазах Гермионы ровно то, что ожидал: безмолвное «Да ты актёр от Бога!» Она закатила глаза так высоко, что видны стали одни белки, полные отвращения к этому спектаклю. Но это был спектакль во спасение. Пусть и до тошноты грязный.        И это... работало. Глупо, унизительно, нелепо. Но черт возьми, работало! Ведьма смутилась. Смутилась от того, как Драко смотрел сквозь ресницы, как томно моргнул — вкладывая в жест намек на интимность, которой не могло быть в этом царстве вони и гнили. Среди всего убожества он сиял, как отполированный алмаз на помойке. Драгоценность, ослепляющая взгляд, привыкший к мусору. Она на миг заколебалась... но клюнула. Да. Проглотила крючок с удой и леской.       Если выживем, мы с Малфоем будем ржать над этим до икоты, — мелькнуло у Гермионы. Самая сюрреалистичная и унизительная ситуация за всю историю. Но Драко не смеялся. Он лишь едва заметно отклонился, когда ведьма потянулась к нему, ее дыхание пахло гнилыми кореньями и смертью. И все же — не сорвался. Не вышел из роли. Маска аристократической снисходительности не дрогнула.       — Если говоришь правду... — проскрипела ведьма, и ее голос звучал, как скрип несмазанной двери в склепе, — ...поцелуй меня.         Внутри Драко раздался оглушительный, ментальный вопль: «БУЭЭЭ!». Даже то проклятое, вонючее пойло из самого дрянного трактира на Дурном переулке не шло ни в какое сравнение с перспективой этого... контакта. Никогда. Ни за что. Лучше смерть.        Даже если жить оставалось считанные минуты — какая разница? Сама мысль вызывала спазм в горле. Но тут краем глаза он уловил движение: Гермиона, затаив дыхание, уже почти подцепила каблуком рукоять ножа. Ее движение было призрачным, почти невесомым... но крошечный скрип тарелки прозвучал для него громче грома. Не дай ей заметить! Отвлеки!       И Драко кивнул. Медленный, почти покорный кивок приговоренного. Но когда ведьма, хихикая, потянулась к нему своими пересохшими, потрескавшимися губами, его собственная кровь застыла в жилах от предстоящего кощунства. Он наклонился, закрыв глаза не для поцелуя, а чтобы не видеть...        — А-а-а… — Малфой зажмурился, сжав губы в тонкую белую ниточку, и замотал головой, как ребенок, отказывающийся от противной каши. Чтоб тебя! Мысль о том, чем эта тварь может его «наградить», заставила кожу поползти мурашками. — Я стесняюсь… — он пискнул нарочито высоким, невинным голоском, чуждым его бархатной надменности. — Она уж очень проницательно пялится! — Он кивнул на Гермиону, которая сидела с лицом, будто высеченным из камня, идеально непроницаемая наблюдательница.       Звучало это дико. Мужчина, возвышавшийся над этой скрюченной каргой и физически, и статусом, вдруг жался, как запуганный школяр. И старуха — клюнула! Она резко, с яростью коршуна, повернулась к Гермионе. Ее взгляд — внезапно острый, подозрительный, полный ядовитой ревности — впился в девушку, словно ледяные шипы. Что, соперничаешь, гадина?       Гермиона лишь едва заметно одернула ногу, замершую над ножом, изображая полную невинность. Но внутри... внутри ее сердце колотилось с такой силой, с такими глухими ударами о ребра, что казалось вот-вот вырвется наружу, разорвав плоть, лишь бы вырваться из этой клетки страха.        И в этой внезапной тишине Гермиона слышала только одно: тихое, зловещее потрескивание их палочек в камине. Это был звук тлеющей надежды. Но не звук конца.       — Я… вырежу ей глаза, — прошипела ведьма, не отрывая взгляда от Гермионы. Голос ее был тих, как шелест змеиной кожи по камню, но обещание — отчетливое и неотвратимое. — Что бы, не отвлекала!       — Нет! Стой! — Драко вскинулся, его голос вновь обрел бархатную убедительность, но с явной трещиной паники. — Она будет хрипеть и задыхаться, такое себе зрелище…еще отвлечет меня… Давай просто… уйдем в другую комнату? М…? — Он приподнял бровь — тот самый фирменный, дерзкий жест, сражавший наповал. И улыбнулся. Улыбкой, от которой у герцогинь подкашивались ноги, а у горничных звенело в ушах. Даже сейчас, сквозь грязь и отвращение, эта улыбка обладала гипнотической силой.       И Гермионе, как ни трудно было в этом признаться, на миг стало не по себе. Она попала под его чары. Всего на долю секунды. Но когда ты висишь над пастью людоедки, такие мысли улетучиваются быстрее дыма.        Ведьма, недолго думая, коснулась пальцем стула. Тот тут же ожил и поднялся в воздух с тихим скрипом. Легким взмахом руки, словно повелительница мух, она повела его за собой. Стул поплыл, унося Драко — бледного, с бешено пульсирующей скулой. Он беззвучно матерился, и Гермиона читала каждое прокляние по его искаженному лицу, как по книге. Каждый отборный мат, каждую немую истерику: «Если ты сейчас облажаешься, Грейнджер, я тебя сам сожгу в этой печи!»        Но Гермиона уже давно опустила голову. Зубы впились в холодную рукоять ножа. Резкий рывок — и клинок сорвался со стола, тяжело рухнув ей на колени. Девушка заработала как заведенная. Она изогнулась неестественным образом, чувствуя, как в пояснице что-то жутко тянет и простреливает, пытаясь подхватить рукоять скованными руками за спиной. Боль резанула по нервам, но — Да! Пальцы, хоть и связанные, нащупали гладкое дерево.       И началось. Гермиона, стиснув зубы от боли, яростно пилила тупой стороной лезвия по грубым волокнам веревок. Каждое движение — пытка, каждый скрежет — шаг к свободе. Надрывный, медленный, отчаянный.        А Драко тем временем трепал. Он лил словесную воду с таким мастерством. Сыпал дешевыми комплиментами, рассказывал небылицы про «сияние ее магической ауры», про «мудрость, скрытую в морщинах». Его голос был томным, гипнотизирующим потоком. Ведьма, одурманенная вниманием и лестью, слушала его, как завороженная, ее спина все еще была повернута к Гермионе.        Пока Гермиона, потная, с бешено колотящимся сердцем, вкладывала в каждый рывок всю свою ярость и страх... И вдруг — пальцы соскользнули. Нож выпал из ее потных, неловко сведенных рук и с глухим, звенящим стуком ударился о каменный пол.        ЗВОН!        Звук прокатился по комнате, чистый и острый, как лезвие, перерезав треск огня и вкрадчивый голос Драко. Гермиона замерла, ледяной ужас сковал ее. Ведьма резко обернулась.        Между ними, словно вершины обреченного треугольника, стянулось смертельное напряжение. Драко, видя падение ножа и поворот ведьмы, в отчаянии рванулся ногой — попытаться подставить подножку, свалить ее, пока она отвлечена...       Но не успел.                  Ведьма расхохоталась. Это был не смех, а триумфальный рев гиены. Потому что хоть Гермиона и рванулась вперед, вырвавшись из пут, в ее пустой руке не было палочки. Она была голая. Безоружная. Всего лишь человеческая плоть против магии.       И палочка ведьмы, мгновенно наставленная прямо в лицо Гермионе, говорила красноречивее любых слов. Ее кончик дрожал не от страха, а от предвкушения.        Конец.       Весь их тщательно выстроенный театр, эти жалкие попытки отвлечь, немые угрозы, игра в соблазн и отчаяние рухнул в одно мгновение. Как карточный домик под дуновением злого ветра. Маски были сорваны. С Драко — притворное обаяние, с Гермионы — каменная непроницаемость. Осталась только голая, уродливая правда.       Они  добыча. Она хищник. Надежда, что теплилась, как тлеющий уголек, захлебнулась под ледяной волной реальности. Фальшь их игры была выставлена напоказ с жестокой, хищной ясностью.       Провал. Полный, оглушительный, унизительный провал.       Гермиона замерла, глядя в кончик палочки. Театр опустил занавес. Финальная сцена — смерть.        Но в ту долю секунды, когда ведьма вплотную приблизилась к Гермионе, тыча ей палочкой прямо в переносицу...        — Какая ты неугомонная! — прошипела она, и гнилостное дыхание окутало лицо Гермионы. — Говорят, у таких строптивых... мясо очень жесткое, жилистое. — Она скривила беззубый рот в пародии на брезгливость. — Не двигайся. Наверное, если я отрежу тебе кисти... ты вряд ли будешь такой бойкой.        И под эти слова... что-то внутри Драко взорвалось.       Не мысль. Не расчет. Чистая, первобытная ярость. Ощущение, что эта тварь сейчас причинит Грейнджер настоящий, необратимый вред — не просто убьет, а изувечит. Прожгло его солнечное сплетение, как раскаленный прут. Оно зачесалось изнутри — невыносимо, мучительно, будто кто-то тер эту точку грубой щеткой до кровавых ссадин. Как крапивница под кожей, но в тысячу раз хуже. Огненная, рвущаяся наружу.       Стул, все еще левитирующий в паре сантиметров над полом, создавал жуткий контраст с тем, что началось на нем. Драко дернулся. Не попытка, взрыв. Мускулы налились сталью под тонкой тканью рубашки. Веревки, впившиеся в запястья и лодыжки, взвыли от натяжения. Он не просто бился — он рвал. Рвал связки, мышцы, кожу. Раздался глухой хруст, то ли деревянная спинка стула, то ли его собственные суставы. Кровь тут же проступила сквозь волокна веревок на запястьях, алая и горячая. Но он не чувствовал боли только всепоглощающую необходимость вырваться.         Сейчас. СЕЙЧАС. Даже если сдерёт руки до кости. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, пылали безумием чистой, неконтролируемой ярости. Занавес их спектакля рухнул. Теперь была только эта дикая, кровавая борьба за то, чтобы успеть.       Путы с грохотом упали на пол. Ее руки, оголённые нервы, налитые яростью и адреналином, наконец были свободны. Теперь она могла сражаться.                 Ведьма тыкала ей палочкой в лицо, не видя, как пальцы Гермионы за спиной сомкнулись в резком, отточенном жесте — будто выхватывали клинок из невидимых ножен.       — Авелио! — выдохнула Гермиона.       И воздух за её спиной разорвался.        Фон за ее спиной вздыбился, сверкнув слепящим стальным отблеском. Материализовался не просто меч — это был тяжелый, двуручный клинок воинственных древних фей, с лезвием, пожирающим свет.       Гермиона выхватила его быстрее мысли.       Ведьма лишь бессмысленно моргнула, ее мозг отставая на роковую долю секунды: Откуда...?        Девушка занесла меч и рассекла пространство с утробным свистом закаленной стали. Клинок прошел через шею ведьмы, как раскаленный нож через масло. Даже не задержался.        Голова твари с застывшей гримасой глупого удивления взмыла в воздух, перевернулась и с глухим, мокрым стуком шлепнулась на стол, покатившись мимо чашки с объедками.       Тело замерло на миг, фонтанируя алой кровью из культи, и рухнуло наземь, как подкошенный ствол. Тишину нарушал только треск огня в печи и тяжелое дыхание Гермионы, все еще сжиравшей окровавленную рукоять. В воздухе повис медный, терпкий запах, перебивающий вонь хижины.        Сработало. Всё.        Ведьма не ожидала клинка. Не могла ожидать. Даже ее заплывший мозг не успел обработать вспышку стали — лишь тупое «Откуда?..» перед тем, как мир перевернулся.        Меч Гриффиндора был не просто оружием. Он был заклят. Кровью гриффонов, древними рунами. Его лезвие рассекало не только плоть, но и саму сопротивляемость материи. То, что требовало нечеловеческой силы, для него было пустым местом. Воздухом.        И «хрупкая» женская сила Гермионы здесь была ни при чем. Достаточно было намерения. Желания ударить  и меч делал все сам. Взмах  и сопротивление мира испарялось перед зачарованной сталью. Легко? Сверхъестественно легко. Как разрезать воду.       Но не с тем жестоким реализмом, что последовал за ударом. Не с липкой струей крови, брызнувшей на ее запястье. Не с оглушительным грохотом тела, рухнувшего на пол.        И не с диким, хриплым воплем Драко, который, наконец, рванулся с опрокинутого стула, забыв про боль в вывернутых плечах, забыв про кровь на разодранных веревках:       — ГРЕ...! — его голос сорвался.        Но не успели они перевести дух, встретившись взглядами, в дверях возникла вторая ведьма.       Ее глаза острые, ястребиные мгновенно схватили картину: отрубленная голова сестры, окровавленный меч в руках Грейнджер, Малфой, рвущий веревки. Ярость исказила ее лицо.        — СУЧКА! — проревела она, вскидывая палочку, нацеленную прямо в сердце Гермионы. Кончик уже засветился кроваво-красным — смертельное заклятье было произнесено.        Гермиона не думала. Она действовала.        Опираясь на Меч Гриффиндора как на посох, она вонзила его острием в грязный пол. Под напором ее воли и древней магии клинок ожил. Сталь не просто укорачивалась — она текла, как жидкий металл, перестраиваясь, сжимаясь в тяжелый боевой кинжал, черный и неумолимый.        И Гермиона метнула его.       Резким, хлестким движением запястья, почти не отрывая от пола. Клинок рванул воздух.        Ведьма лишь успела расширить глаза  окаменевшие от понимания, но без времени на реакцию.        Острие вошло точно под челюсть, пронзив мягкие ткани, язык, нёбо. Щелчок, и сталь пробила основание черепа, застряв в кости, как гвоздь в дубе. Смертельный луч из ее палочки погас, не успев родиться. Она захлебнулась, издав лишь булькающий хрип, и рухнула лицом в гнилую лужу.       Кровь бурлила в жилах Гермионы и Драко белой адской пеной. Смесью ужаса, адреналина и первобытного торжества. Один миг и они на краю гибели. Другой — и враг повержен. Мечом. Кинжалом. Ее волей.       Но из темного проема напротив, словно рожденная самой яростью, возникла третья сестра. Ее лицо, искаженное при виде мертвых сестер, было маской чистого безумия. Она не кричал, лишь вскинула палочку и выплюнула сгусток ослепительно-белого света, ревущий, как сирена. Световой шар, размером с тыкву, пронесся через комнату. Он не просто перевернул стол. Он разнес его в щепки. Все взлетело в воздух в вихре разрушения.       Драко, на чистом инстинкте, рванул Гермиону за руку, швырнул ее за массивный выступ деревянной колонны и прикрыл собой. Ударная волна и град обломков обрушились на их укрытие.       — Это… — выдохнул Драко, его голос хриплый. Его взгляд прилип не к ведьме, а к клинку в руке Гермионы. — Это Гриффиндор… Меч Годрика…        Он видел его на картинах, слышал легенды. Но видеть его здесь, в этой вони и крови, в руках Грейнджер… Его мозг отказывался верить.        — Да, он, — коротко бросила Гермиона, ее взгляд сканировал комнату. — Угадал.       Да. Это было то самое оружие. То, что должно было уничтожить крестражи.        И самое невероятное, самое восхитительное… Меч не просто был у нее.        Он был в ней.        Не как физический предмет в кармане. А как часть клятвы, как воплощение воли, как запечатанный в душе артефакт, призываемый волей и кровью. Он был спрятан от глаз чужих – он был спрятан в самой ее сути. В ее гриффиндорском бесстрашии, в ее яростной преданности, в ее неистребимой вере.       И теперь он материализовал эту внутреннюю сталь в рукояти из огня и древней магии. Он был продолжением ее души – острее алмаза и прочнее самой смерти.         Ведьма, шипя как разъяренная кошка, стала обходить комнату. Еще метр – и она увидит их прижавшимися к шкафу, как перепуганных мышей. Шуршание ее грязного подола по полу звучало как погребальный звон.       Драко, не отрывая взгляда от края укрытия, резко наклонился к Гермионе. Его губы почти коснулись ее уха, шепот был горячим и влажным от адреналина, врываясь прямо в сознание:        — Когда я скажу – бросайся за тот стол! — Его глаза метнулись к перевернутому щиту из дуба, что когда-то был столом, теперь укрывавшему часть комнаты. — Поняла? Сейчас!        Гермиона не понимала связи. Не видела плана. Но в его глазах горела неистовая уверенность. Она знала – Малфой все рассчитал. Доверие, хрупкое и невероятное, как паутинка в урагане, сжало ее сердце. Она доверила ему свою жизнь в этом шепоте. Без вопросов.                 Он толкнул ее – не грубо, а резко, точно, как отпускают тетиву лука. Словно был уверен в каждом ее мускуле. — Теперь!       Гермиона рванулась. Не пригнулась – свернулась в комок и прыгнула за массивную крышку стола. Дерево, толстое и прочное, приняло ее удар, став их новым, ненадежным, но единственным щитом. Клинок, их грозное оружие, все еще торчал из шеи второй ведьмы – недосягаемый, насмешливый. Они были в ловушке. Снова. Но уже вместе за этим баррикадой.        — Что теперь?! — выдохнула Гермиона, вжимаясь спиной в шершавое дерево. Она смотрела на профиль Малфоя, прижавшегося с другой стороны.        Его лицо было каменным, только скула нервно подрагивала. Но в ее ушах стоял рев. Не океана, а крови. Гулкие, тяжелые волны прибоя бились о барабанные перепонки изнутри. Сердце не билось – шарашило, бешено, выстреливая кровь по капиллярам с такой силой, что казалось – вот-вот лопнут сосуды под кожей. — Драко!       И в этот миг... она потеряла. Не сознание. Ту самую грань – стальную, неумолимую грань контроля и анализа, что всегда держала внутри, как последний оплот разума. Она рухнула. Впервые за всю свою жизнь, полную опасностей, Гермиона Грейнджер полностью положилась на другого. На Драко Малфоя. Словно передала ему бразды своей жизни, отключив собственный, всегда безотказный, процессор. Пусть он решает. Пусть он вытащит. Это было страшно. Освобождающе. Как падение в бездну с верой, что внизу – руки.        Он еще не ответил. Ведьма была уже в двух шагах. Ее тень упала на их укрытие.        Но Малфой не ответил. Словно не слышал ее крик. Его голова была слегка наклонена, внимающие не ей, а... шагам ведьмы. Он ловил ритм, расстояние, предугадывал ее следующий вдох, следующий шаг.        Он резко развернулся, уперся ладонями в шершавую древесину стола, и вложил в толчок всю мощь спины, плеч, ног. Не просто сдвинул – швырнул тяжелую столешницу вперед, как гигантский таран.         Ведьма как раз наклонилась, ее гнилые зубы обнажились в предвкушающей гримасе, чтобы заглянуть за укрытие...        Удар пришелся точно. Стол смял ее, как травинку. Она взвизгнула – коротко, отрывисто – и полетела назад, сбитая с ног, запутавшись в собственном подоле. Прежде чем она успела вдохнуть после удара, Драко был уже над ней.        Не думая. Не колеблясь. Как мясник на бойне.        Его кулак, костяшки, обтянутые белой кожей, взлетел и обрушился ей в лицо. Не "прописал кулаком" – вбил. Хрящ носа хрустнул, как сухая ветка. Кровь брызнула фонтаном, залившая ее щеку и его рукав. Второй удар в висок глухой, тяжелый. Глаза ведьмы закатились. Ее рука, сжимавшая палочку, разжалась в конвульсии.       Обезоружена. Оглушена. Побеждена.        — Теперь... — прохрипел Драко, тяжело дыша, его голос был чужим, низким и хриплым от натуги и ярости. Он зажал ошарашенную ведьму, прижимая коленом к грязному полу, его пальцы впились ей в плечи, как клещи. — ...всё.        И только тут он поднял взгляд на Гермиону.        Она стояла там, где он ее оставил, за остатками баррикады. Ее глаза – огромные, темные – были прикованы не к поверженной ведьме, а к нему. К его окровавленным костяшкам. К его лицу, с которого исчезла вся надменность, вся аристократическая гладкость, осталась только первобытная жестокость и адреналиновая дрожь в уголке губ. Кровь на его руке казалась невероятно яркой на фоне бледной кожи.       В этом взгляде не было страха. Был шок. Потрясение. И... понимание. Она видела не Малфоя. Она видела зверя, которого он выпустил наружу, чтобы спасти их обоих. И этот зверь пугал ее куда больше любой ведьмы. Но он был их зверем. На этот миг.       Теперь палочка была в его руке.       Холодное дерево, вырванное из вялых пальцев ведьмы. Драко встал над ней, силуэт на фоне копоти и разрухи. Его взгляд пустой, как пробитая дверь скользнул по перекошенному лицу твари, по луже крови под ее головой.       Он поднял палочку. Не для театра. Для окончания.       — Голубчик прошу. Не надо!  Ты же не навредишь старушке…— попутно трансформируясь в милую бабку.       Одно слово. Чистое. Ясное. Как удар топора:        — Авада.        Зеленый свет.       Мгновенный. Беззвучный. Без вспышки. Просто – гаснет. Жизнь. Свет в глазах. Все.       Занавес.       Гермиона Грейнджер и Драко Малфой.        Главные герои. Единственные, кто выжил. В этом кровавом, вонючем театре абсурда, где декорациями были кишки, а билетом на выход – смерть.        Но Гермиона уже не смотрела на финал его пьесы. Сила, та самая стальная грань, что вернулась в миг между ударом и зеленой вспышкой, рванула ее от Драко. Она метнулась к печи – этому пожирающему чреву, где тлели их палочки.        Глаза слезились от едкого дыма, жар прожигал кожу. Не думая, она схватила покрывало с единственного уцелевшего кресла – грязное, пропахшее плесенью. Двумя хлесткими движениями, не боясь обжечься, она швырнула ткань на тлеющие угли и выхватила оттуда три обугленные палочки. Дерево почернело, потрескалось, но сердцевина... сердцевина еще теплилась.        Драко стоял посреди хаоса. Палочка убийцы все еще в опущенной руке. Его взгляд медленно, с трудом фокусируясь, перешел с бездыханного тела под ногами на Гермиону. На ее обожженные, закопченные руки, сжимающие три черных, дымящихся обломка их былой силы.       — Они сожжены дотла, — произнес он устало, голос хриплый от напряжения. — Зачем ты их достала?       Вопрос звучал логично – сквозь адское пекло они оба видели, как плавилось дерево, как трескалась сердцевина волшебных стержней. Казалось, от них не могло остаться ничего, кроме пепла.       Но Гермиона жила в другом времени. Война научила ее думать на шаг вперед, предвидеть самое немыслимое. Она аккуратно разжала обгоревшие пальцы, раздвинув тлеющие обломки.        — Не один ты, Малфой, мастер хитростей с палочками, — в ее голосе прозвучала тень старой, знакомой ему ухмылки – ухмылки самой умной ведьмы своего поколения. Среди трех обугленных щепок лежала одна – целая, невредимая, лишь слегка закопченная. Палочка виноградной лозы с сердцевиной из сердца дракона. Ее палочка.       — Моя... невозможно сломать. Или сжечь. — Гермиона вынула ее, сдувая пепел с теплого дерева. — Я предусмотрела это. Зачаровала ее…       Драко замер. Его усталые, затуманенные адреналином и смертью глаза, вдруг вспыхнули. Не яростью. Чистым, невероятным, почти детским восхищением. Он не сказал ни слова. Просто отсалютовал ей глазами – быстрый, едва уловимый взлет брови, легчайший наклон головы. Браво, Грейнджер. Браво.       Ну, конечно. Эти двое. Они научились выживать. Выживать там, где другие давно бы сломались. Особенно когда столько лет война грызла их души и мир вокруг, как голодный зверь сухую корку, оставляя лишь самую крепкую, самую несгибаемую сердцевину. И сейчас, среди крови, гари и пепла сожженных надежд, эта сердцевина – их хитроумие, их воля, их невероятная, смертельная живучесть – снова дала росток. В виде целой палочки виноградной лозы в руке закопченной, измученной, но непобежденной волшебницы.        Они выжили. Снова.       Гермиона выдернула кинжал из тела ведьмы. Тяжелый, липкий от крови клинок на миг замер в ее руке. Один взмах и тихая волна магии смыла кровь, оставив лишь холодный блеск стали. Она плавно закинула его за спину. Меч словно утонуло в воздухе, растворившись, оставив лишь ощущение веса и готовности.       Молча. Синхронно.        Она убрала свою неуязвимую палочку в складки одежды. Драко, не глядя, сунул в карман ту, что отнял у поверженной сестры – инструмент убийства стал трофеем. Без слов. Без лишнего движения.        Теперь Драко двинулся. Не поворачивая головы к груде тряпья и костей, что когда-то было угрозой, он перешагнул труп, стараясь не наступить в темную лужу. Пальцы уверенно схватили небольшой, мерцающий тусклым зелёным светом артефакт – то, зачем они, возможно, и полезли в это пекло. Он сунул его во внутренний карман, ощутимо.       И только тогда его взгляд – холодный, усталый, лишенный всякого выражения – встретился с взглядом Гермионы.       Она стояла среди развалин и копоти.       В ее глазах читалось то же самое: пустота после бури, адреналиновое похмелье, ледяная собранность.        Словно ничего и не было.       — Ладно, Грейнджер, вынужден признать... в этом есть своя прелесть. Признаю, это было чертовски захватывающе. Если отбросить тот мелкий факт, что мы чудом выжили... то да, было даже весело.        Внутри будто перемкнуло. Короткое замыкание в его собственной проводке. Только сейчас, стоя посреди вони, крови и пепла, он осознал то, над чем всегда глумился. Над их «геройством», их готовностью прыгать в самое пекло. Он считал это глупым риском, бессмысленной бравадой. Зачем стараться, если можно сидеть смирно и избегать проблем? Идеология труса и прагматика, выверенная поколениями Малфоев.         Но сейчас... Сам того не желая, почти став тем самым «героем» (слово обжигало сознание, как укус осы, едва он пытался применить его к себе), он понял. Этот дикий вихрь страха, ярости и триумфа... Этот липкий пот, бешеный стук сердца, когда жизнь висит на волоске...Этот адреналин – он имел право на существование. Он был. Не оправданный, не благородный – просто еще один наркотик, который оказался чертовски силен. И Драко, презиравший слабости, впервые признал: этот кайф... он того стоил.        — Ага, — Гермиона парировала сухо, не подхватывая его внезапный энтузиазм. Хотя где-то в глубине, в самом потаенном уголке души, она с ним соглашалась. Да, в этом был извращенный кайф. Смертельный выброс. — Особенно, когда из тебя собираются сварить бульон.        Короткий, почти беззвучный смешок сорвался с ее губ. Уголки рта дрогнули, поднявшись в пародии на улыбку – жест скорее усталый, чем веселый.       — Чертова ведьма чуть не изнасиловала меня, — он с раздражением пнул её тушу ногой. — Теперь у меня психическая травма на всю жизнь.       — Что ж, не всегда же объектом домогательства буду я, — парировала она, саркастично уперев руки в бока.       И в этот миг между ними что-то щёлкнуло. Словно невидимый замок защёлкнулся, соединив их общим пережитым кошмаром. Как два солдата, выжившие в одной окопной грязи, они внезапно обрели возможность говорить без масок. На секунду Гермиону согрела знакомая, почти забытая теплота — точно такое же чувство возникало когда-то в давние дни, когда они с Гарри и Роном, запыхавшись, искали крестражи.        Пока Малфой окончательно засовывал артефакт в глубь кармана, пряча его холодное мерцание, они почти синхронно повернулись к двери. Шагнули вместе, плечом к плечу – два силуэта на фоне дымящихся руин и остывающих тел.        — Теперь – бар, — отрезал Драко, сплевывая привкус крови и пепла. — Потому что не выпить после этого – преступление. Когда тебя чуть не… поимела старая жаба, — он намеренно выбрал грубое слово, будто пытаясь смыть им остатки тошнотворного воспоминания, — это стоит как минимум отпраздновать.        Их смех схлестнулся в полумраке коридора.        Даже может, как родственные души. Как два встречных течения после шторма – холодное и соленое, сбивающее пену с гребней. Он длился мгновение, этот диссонансный хохот, и оборвался так же резко, оставив после себя лишь гулкую тишину и щемящее чувство абсурда.        Не успели они разорвать контакт глаз, как дверь с грохотом захлопнулась прямо у них перед носом. Будто ее и не существовало – лишь грязно-малиновые обои, наглухо закрывающие проем. Как по сигналу ловушки, за спиной раздался резкий щелчок. Окна исчезли. Комната, еще секунду назад бывшая хранилищем артефакта и его хранительниц, начала самоуничтожаться, сжимаясь вокруг них каменной хваткой.        Малфой мгновенно швырнул Заклинание разрушения в стену. Но магическая энергия вспыхнула и погасла, словно поглощенная самой материей камня. Ловушка захлопнулась окончательно. Стало ясно: они в каменном мешке. Бежать нужно снова. Немедленно.        Гермиона увидела, как со звонким стуком захлопываются последние окна. Мысль о запертом саркофаге, о вечном заточении в этом сжимающемся гробу, пронзила ее ледяным ужасом. И тут ее взгляд зацепился за крошечную форточку в стене под самым потолком соседней комнаты.       — Да твою мать… Хоть минуту покоя! — Драко пробурчал, но Гермиона уже не слушала.        Она резко рванулась вперёд, цепко хватая его за ткань рукава  и с силой дёргая за собой.        — Туда! Живо!       Без лишней мысли, Малфой рванулся за ней. Они помчались к последнему окну спасения, к этой тощей щели в каменной смерти.       Действия их слились в безупречный часовой механизм. Каждое движение, точная передача, мгновенное исполнение. Они работали на автомате, как отлаженная машина, несущаяся на пределе, где все колеса ведущие.        Маленькая форточка, расположенная гораздо выше исчезнувших окон, зияла темным проемом в стене под самым потолком. Она вела в неизвестность — темную, тесную, но главное, прочь из этого каменного мешка.                 — Ногу! — коротко бросил Драко, уже подставляя сцепленные руки под ее стопу.        Гермиона резко оттолкнулась, взметнулась на подоконник и тут же, не теряя доли секунды, протянула руку вниз. Драко вцепился в нее. Их влажные ладони спаялись в мертвой хватке, будто склеенные адреналином и потом. Мощным толчком он отшвырнул себя от стены и вот они уже преодолевали смертельный порог, врываясь в объятия свободы.       Их встретил морской бриз. Холодная сталь ветра, мгновенно промывающая легкие от пыли страха и пахнущая бесконечностью.        Драко первым шагнул в непроглядную тьму. Она обволакивала его, густая и тяжелая, как смола, не оставляя следа лунному свету. Казалось, сама луна над этим проклятым местом выдохлась, ее свет был таким тусклым, жидким, словно оловянное покрытие на мертвом металле. Он едва обозначал контуры рук перед лицом, но не мог проникнуть в пугающую бездну под ногами.                 Тишина стояла гнетущая, бездыханная. Ни звука цикады, ни шороха ночного зверька. Только вечное молчание кладбища, где они, казалось, были единственными живыми душами за последнюю вечность.        Гермиона соскользнула с края в абсолютную, слепящую тьму. Единственной нитью к реальности был резкий, соленый запах моря, висевший в воздухе, как обещание и угроза одновременно.        Шаг вперед и каблук ее туфли предательски съехал по мокрому камню. Тело рвануло вниз, в беззвучный крик пустоты... Но железная хватка Драко впилась в ее талию, вырвав из объятий падения одним рывком. Сердце врезалось в горло, отбивая бешеный ритм.        И тут ледяное понимание пронзило ее: они стояли на самом краю обрыва. Бездна дышала сырым холодом прямо под ногами, невидимая в кромешной тьме.       Как по зловещей насмешке судьбы, в этот миг за спиной грохнуло последнее окно. Оглушительный, финальный удар, словно захлопнулась крышка капкана. Теперь вся их вселенная свелась к этому: двое на крошечном выступе, спина к спине, лицом к лицу с пропастью и глухой каменный мешок за спиной, отрезавший путь назад.       Гермиона содрогнулась. Адреналин все еще гудел в висках безумным током, сотрясая разум, гоня кровь по венам лихорадочными толчками и мешая мыслить ясно.       — Беру свои слова обратно! — хрипло выругался Драко, с трудом переводя дух. — К черту такие приключения!         Тем временем Гермиона, почти неосознанно, махнула палочкой. Бесполезный жест. Она и сама прекрасно знала – никакого аппарации. Магия здесь была мертва, подавленная, как под колпаком. Но это был чистый инстинкт, последний спазм отчаявшейся воли. Крохотный атом надежды, теплившийся где-то в самой глубине, что они все же вернутся в Хогвартс:        Они замерли на самом краю обрыва, во всепоглощающей, кромешной тьме, где лишь луна служила им жалкой лампочкой. Выступ под ногами был до смешного, опасно крохотным – вжавшись в скалу, можно было лишь сидеть, едва удерживая равновесие на самом копчике.       — Да твою ж мать! — прорычал Драко, когда край камня под его ногой внезапно осыпался, уносясь в безмолвие.       Внизу, под ними, зияла глухая, казалось, бездонная пропасть, чье дно скрывал мрак. Лишь обрывки торчащих из темноты скал напоминали о реальности, о пугающей глубине падения.       И сквозь это нарастающее в груди раздражение, сквозь липкий страх перед высотой, неумолимо пробивалось спокойствие ночи. Тихая, упрямая ночь вокруг. Прохладное дыхание ветра, лениво обвивавшего плечи. И монотонный, вечный гул прибоя далеко внизу, неустанно бьющийся о подножие скал – ровный, гипнотический рокот, подчеркивающий нелепость и ярость их положения.       — Потому что, когда я говорю, мне нужно верить, Грейнджер! — прорычал Драко, его измученный взгляд буравил ее, пока она буквально вжималась в холодную скалу за спиной.        Он был до предела вымотан, и злость клокотала в нем. Ведь они могли избежать этого кошмара, этой проклятой высоты, если бы она хотя бы раз прислушалась к нему!                 — Значит, нужно доверять МНЕ! — взревел он, сжимая кулаки от бессильной ярости. — Я бы прикончил тех жаб, и мы сейчас не торчали бы тут, как дураки! — В приступе гнева он с размаху стукнул себя по лбу, будто пытался вышибить наружу всю накопившуюся досаду.        Не для него все это – гоняться по дурацким, смертельным приключениям!       Да, он был прав. Она ощущала это каждой клеткой, каждым обнажённым нервом. Она облажалась. Следовало позволить ему поступить с теми ведьмами так, как он считал нужным, а не навязывать свою привычную, хрупкую вежливость. Горькое осознание собственной ошибки жгло изнутри. Она всегда считала себя умнее, предусмотрительнее. Раньше все его колкости и насмешки отскакивали от неё, будто от брони. Но сейчас... Почему же эти слова впились, словно заноза, и теперь ныли, напоминая о провале?       — Ладно, ладно, — выдохнула она, сдаваясь. — Надо было довериться тебе. Я поняла. И что теперь? — её голос прозвучал приглушённо, словно она просовывала руку в клетку со свирепым зверем. — Так и будем стоять здесь, пережёвывая эту ссору, или всё-таки поищем способ выбраться?        Она тщательно дозировала каждое слово, стараясь не сорваться на раздражение и, упаси боже, не скатиться в жалость к себе. Это был не просто вопрос. Это была попытка перевести стрелку, найти почву под ногами, когда прежние опоры рухнули.       — А что тут думать, Грейнджер? — отрезал Драко, еще сильнее вжимаясь в холодную скалу. Он сполз вниз, усевшись на выступ, и резкие камни тут же впились в спину. — Аппарировать нельзя. Здесь чары блокируют телепортацию.       Он машинально дергал палочкой, пытаясь вызвать хоть искру перемещения, но магия угасла, не родившись. Они были отрезаны на этом жалком клочке камня, затерянном во тьме и безмолвии. — Ну, ты же у нас гений, — язвительно добавил он, — тебе ли не знать выход?       Она впервые видела его таким – не просто злым, а… обиженным? На нее? Но сейчас не время разбираться в его чувствах; нужно анализировать, действовать, а не успокаивать. Она резко отвернулась, ее слова едва не унес порыв ветра, набиравшего силу:       — Риск… это одно из составляющих… — Она произнесла это почти шепотом, внутренне съеживаясь в ожидании новой вспышки его гнева.       Но это была правда. Вся ее жизнь, с тех пор как Темный Лорд вернулся, превратилась в одно сплошное поле боя. Она не просто жила – она воевала, каждый день, каждый час. Охота за крестражами была не поиском сокровищ, а отчаянной гонкой по минному полю, где каждый шаг мог стать последним, а цель – разрушением души Вольдеморта – светилась вдали как мираж, постоянно ускользая. Риск был воздухом, которым она дышала, тенью, следовавшей за ней по пятам. Но сейчас, на этом крошечном выступе над пропастью, этот привычный риск вдруг обернулся не героической необходимостью, а глупой, почти преступной оплошностью.       — Что?! — его голос, резкий и требовательный, разрезал тишину. — Что ты там бормочешь себе под нос?        — Я говорю, риск — это неотъемлемая часть спасения мира, — парировала она. Вот он, лезет спасать мир, а потом жалуется! Если так боится риска — как собирается родителей вытащить? Но Малфой не оценил ни её слов, ни иронии. Он рванулся вперед и пятка его сапога соскользнула с самого края обрыва. Сердце её ёкнуло, но парень лишь яростно выпрямился.                 — Плевал я на твой мир! — он был уже в сантиметре, почти нависая над ней. Спиной она чувствовала холодную пустоту обрыва. Отступать было некуда. Камень крошился под её каблуком.        Но что-то было в нём... Вглядываясь в его лицо, так близко, она не видела той бездонной, выпивающей душу опасности, что светилась в глазах Реддла. Его глаза, бледные, как лунный свет на инее, светились сейчас только яростью и отчаянием. И в этой ярости не было безумия — была сжигающая всё дотла боль. Страха перед ним она не чувствовала.       — Я не герой, как ты! — слова вырывались из него хрипло, сдавленно. — Я не спасаю мир! Я спасаю только своих!       Он вбивал ей эти слова, словно раскалённые гвозди, напрямую в подкорку сознания.        — Мне на него плевать! Будь мои родители рядом, чёрта с два я отправился бы в этот безнадёжный бредтрип! Он никогда не величал себя героем в отличие от твоего покойного идиота Поттера. Что, собственно, его и сгубило. Я бы и пальцем не повел помогать Ордену с информацией если бы не то что ублюдок Реддл убил мою мать…И не тух бы сейчас на обрыве…Когда минуту назад в меня чуть гнилой язык не запихнули.  Я не тащусь от всего этого…       Малфой был не таким. Он защищал свои интересы, не более. Зачем ему мир, в котором не будет его родителей?       — Тогда я справлюсь без тебя! — выпалила она, чувствуя, как гнев толкает её на край.       — Отлично! — Его голос прогремел, будто способный сокрушить скалистые утёсы под ними в щебень. — Отлично, Грейнджер....Флаг тебе в руки.       Вот и поговорили. Они резко отвернулись друг от друга, как обиженные дети в песочнице, не поделившие игрушку. Гермиона отвернулась так резко, что едва не потеряла равновесие. Глаза ее жадно впитывали мрак обрыва, пока она пыталась абстрагироваться от ветра, яростно трепавшего её челку. Она агрессивно, почти с яростью, закинула прядь за ухо — жест, полный раздражения и желания физически отгородиться от всего: от него, от ситуации, от собственной глупости.