Держись крепче, будет трясти.

      Форточка, ставшая когда-то их спасением, была теперь наглухо замурована.       Гермиона стояла на краю, ощущая под ногами пустоту не только физического обрыва, но и всей их безнадёжной ситуации. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком. То ли от злости, то ли от гложущего чувства собственной глупости. Всё навалилось разом: холодящая душу картина того, как Реддл убил мать, и осознание, что она, как последняя дура, повелась на старую сказку. Решила, что этот — другой.       Что она сможет его изменить? Боже. Идиотка. Она истязала себя яростным, беззвучным шепотом, пока свист ветра, рвавшего её волосы, смешивался с шипением сигареты, которое вытягивал Малфой. Резкий запах ментола ударил в нос, проясняя сознание, как удар по щеке. С этим надо было кончать. Не вечность же им тут, в самом деле, тухнуть на краю света, обиженные, как малые дети.       И что было самым непривычным — они не ругались. Не рвали друг другу глотки, не бросались отравленными словами. Они просто молчали. Это была новая, незнакомая ступень в их отношениях, где никому не хотелось лезть на рожон, что-то доказывать. Просто остыть. Собрать в кучу расползающиеся мысли. И главное — сделать это рядом. Плечом к плечу, даже в полной тишине.        Сейчас она злилась в основном на себя. Совесть глодала её изнутри, как голодный червь яблоко, не оставляя ни сердцевины, ни семечек. Лишь горькую шелуху стыда. Море внизу яростно билось о скалы, его рокот нарастал, будто стараясь перекрыть своим шумом гневный шепот прибоя в их душах и успокоить двоих заблудившихся. Казалось, они и не думали искать решение — просто выплеснули всю накопившуюся горечь и страх друг на друга, как помои. И теперь, в этой внезапной, натянутой тишине, разбавленной лишь разношерстным дыханием да рокотом волн, наконец появилось пространство, чтобы подумать. Взвесить, понять.       Они погрузились в тишину, каждый в свою пропасть мыслей. Сидели, словно пытались успокоить бурю внутри простым бездействием, взвесить не взвешиваемое и найти путь туда, где пути, казалось, не было вовсе.       Гермиона сжалась на корточках, обхватив колени руками, а нога Малфоя давно перестала нервно отбивать дробь по камню. Казалось, он уже отбил край обрыва в пыль, и сыпаться больше было нечему. Тишину, густую и тягучую, наконец прорезал его голос. Он понял: дуться, как обделенный ребенок, — роскошь не для них. Он перерос этот возраст. По крайней мере, перерос его в тот самый миг, когда каждый его день стал балансированием на выступе над бездной, в объятиях вечно дышащей смерти. И еще эта Грейнджер! Ее молчание бесило его сильнее любых слов. Казалось, что бы она ни делала — даже дышала — сейчас это выводило его из себя. Он резко вскочил, яростно отряхивая пыль с рукавов. Громкие, агрессивные хлопки ткани вырвали Гермиону из пучины раздумий.               О чем она думала? — мелькнуло у него с неожиданной остротой. Ему вдруг дико захотелось знать. Не просто услышать, а прочувствовать ее боль на своей шкуре. Он определенно тронулся умом. Сломался окончательно. Потому что ему — Драко Малфою — вдруг стало важно, что чувствует эта назойливая Грейнджер. Да, он окончательно свихнулся.       — У нас есть все части для ремонта Асцендента, — его голос звучал резко, как удар кинжала по льду, вычеркивая все лишнее. — Починим его и переместимся отсюда. На этом всё.        Хватит. У него есть план. Единственный, неизменный план: выбраться из этой ловушки, вырвать кольцо из холодных пальцев Реддла и наконец-то вернуться домой. Домой. Остальное — прах.       Гермиона, заметившая его взгляд, машинально стиснула зубами нижнюю губу. Ее старая привычка, назойливая, как мешающий волос на лице, которую она давно старалась искоренить, вернулась с удвоенной силой. Сейчас она была так подавлена, что этот мелкий нервный тик казался единственным, что еще связывало ее с реальностью. Привычка-предатель, вернувшаяся в самый неподходящий момент, словно злорадный сосед.       — Переместиться? С Асцендентом? — Гермиона медленно моргнула, всё ещё пытаясь нащупать ход его стремительной логики. Связь между устройством и их побегом казалась ей призрачной, почти неуловимой. — Но нам же не во времени нужно перемещаться...        — Асцендент работает не только как хронометр времени, — его слова лились быстро и отрывисто, будто он читал с невидимого чертежа, запечатлённого в его сознании. — Это ещё и устройство для преодоления пространства. Чистый переход, без разрыва ткани реальности. Мы можем попытаться аппарировать через него. — Он сделал паузу, чтобы убедиться, что она понимает масштаб. — Есть шанс, что его принцип перемещения отличен от нашего в палочках. И локальные запреты на телепортацию... его не коснутся. Он может действовать просто как телепорт.        — Если он работает... то может... можем ли мы прыгнуть раньше? В тот самый момент, до того, как Том убьет свою мать? И остановить его? Ведь если мы тогда потерпели неудачу с заданием Альбуса, не смогли помешать созданию крестража... Разве нельзя вернуться и исправить эту ошибку? Тогда крестраж вообще не будет создан! — В ее глазах вспыхнула азартная искра. — Может, именно это Альбус и имел в виду: «Не уничтожить крестраж. Не дать ему создаться»?        Драко лишь медленно, с усилием потер переносицу. Он смочил пересохшие веки, и его голос прозвучал устало, почти апатично, но с непререкаемой уверенностью:       — Асцендент... так не работает, Грейнджер. Он не машина времени в том смысле, как ты думаешь. Прыгать в пространстве, уже находясь в другом временном пласте, невозможно. Асцендент дает лишь два прыжка: туда и обратно. По прямой временной линии.        Гермиона прикусила нижнюю губу до боли, будто физически пытаясь сдержать поток разочарованных мыслей о том, что могло бы получиться.       — Асцендент так близко не закинет, — отрезал Малфой. — Альбус объяснил механику. Малые расстояние как на десять лет или двадцать ему не под силу... да даже на неделю назад. Только большие прыжки.        Когда уничтожим, — мысленно поправила его Гермиона. Но… шанс исправить последствия еще был. За спиной у нее, надежно пристегнутый к поясу, лежал Меч Годрика Гриффиндора. Его лезвие разрубит проклятое кольцо, как только они вырвут его у Реддла.       Гермиона, всё ещё скептичная, но уже заинтригованная, сузила глаза:         — Тогда только домой?        — Да, Грейнджер, либо еще на пол века назад... — отчеканил он, снова возвращаясь к главному различию. — Он перемещает только на огромные временные отрезки. Я же говорил — это не машина для мелких исправлений. Асцендент не отправит тебя на пять минут назад, чтобы переиграть разговор. Или на день, чтобы спасти себя от глупости. Только на десятилетия, а то и века. — В его голосе прозвучала ледяная, неумолимая правда. — Так что если один из нас здесь и сейчас... сдохнет, — он выругался с особой, мрачной прямотой, — вернуться и всё исправить не выйдет. Такова его механика. Жестокая, но честная.       Эффект был мгновенным. Гермиона вскинулась, будто её ударило током от осознания. Тогда если он починит! Она быстро, одобрительно кивнула, и в этом кивке было неожиданное, почти полное доверие. Ведь она знала: если он говорит, что может починить, значит, у него не просто догадка, а четкий план действий.        — Но нужно время, — он уже опустился на колени, вытряхивая из карманов и складок одежды необходимые инструменты и хрупкие компоненты. — Пара часов, а может, и больше… — Его взгляд скользнул по разложенным предметам. — Нужно время, чтобы восстановить артефакт.       Гермиона автоматически отступила на шаг, будто физически расчищая ему пространство на этом крошечном клочке земли у пропасти. Она молча предоставила ему полную свободу действий, став тенью на краю его рабочей зоны.        — Тебе нужна моя помощь? — спросила она тихо, голос чуть хриплый от недавних эмоций.        —Нет... Хотя...Твоя помощь мне все же понадобится, — прозвучало негромко, он так и не поднял головы, расставляя на импровизированном рабочем месте — куртке, расстеленном на камнях — хрупкие артефакты.       В центре, как сердце механизма, лежал разобранный Асцендент. Гермиона захлопала ресницами, будто смахнув последние сомнения, и тут же замерла в готовности, всем своим существом выражая согласие. Казалось, по кончикам её пальцев, сжимающих палочку, даже пробежали крошечные искры нетерпения — так велико было её желание помочь.       — Будешь светить мне.                 Не говоря ни слова, Гермиона опустилась рядом на корточки, и мягкий шар света «Люмос» вспыхнул у неё в ладони, залив чётким белым сиянием лабиринт деталей.        Шли часы. Малфой корпел над артефактом с лихорадочной сосредоточенностью. Он полностью разобрал асцендент до основания, и теперь перед ним лежал хаос латунных шестеренок, кварцевых резонаторов и тончайших магических контуров, вытравленных на слюде. Его работа была гибридом тончайшей механики и высокого волшебства.        Вместо паяльника он использовал кончик своей палочки, раскаленный добела магическим пламенем «Феррум Игнис». Им он ювелирно припаивал микроскопические провода из эфирной проволоки, сплавляя их с контактами. Каждый прикосновение сопровождалось кратковременной вспышкой ослепительно-белого света и едва слышным шипением.          Он ворчал сквозь зубы, когда капля расплавленного лунного серебра растекалась не туда: «Черт... не держит!» или «Эти проклятые контуры... тоньше паутины!» Затем из крохотного флакончика с пипеткой он наносил на шестеренки и оси вязкое, мерцающее перламутром «масло Терра». Оно светилось изнутри нежным голубым сиянием, едва касаясь металла, заполняя микроскопические зазоры и оживляя застывшую механику.        — Грейнджер, свети ровнее! Тень падает как раз на резонатор!       Гермиона молча и покорно тут же меняла угол наклона палочки, направляя луч точно в указанную точку, её концентрация была абсолютной.       Ледяные капли дождя заставили Гермиону съежиться. Казалось, хуже уже быть не могло — но вселенная, видимо, решила доказать обратное. Она замерла под скудным укрытием, боясь лишним движением нарушить концентрацию Драко. Гремело так, будто небесный кузнец отбивал молотом ритм их последнему отчаянному плану. Скороговорка ругательств Малфоя, пытавшегося замкнуть контакты кончиком палочки, сливалась с грохотом.        И тут — удар молнии, ослепительный, оглушительный. И в сознании — такой же яркий проблеск. Мысль, пронзительная и ясная.         Это же оно! То самое место!        Она начала следить, затаив дыхание, отсчитывая удары, вглядываясь в причудливый танец молний. Они сходились в одной точке, вычерчивая в небе идеальный шестигранник. И когда ее взгляд метнулся к разобранному Асценденту, она с изумлением увидела ту же самую, отчетливо угадывающуюся форму. Губы сами собой сжались, прикусывая щеку от охватившего ее волнения. Эврика.        — Малфой! Это оно! Мы тут! — ее слова понеслись скороговоркой, пока он, зажав палочку в зубах, собирал корпус артефакта.       — Ммм...?       — Место, где был создан Асцендент! Помнишь, я говорила про точку якорения?! Это она! Та самая молния, что дала ему жизнь, ударила здесь, в этот обрыв! Это и есть точка сохранения! Она заякорит все события, и когда мы вернемся... все останется как сохранилось здесь на этом обрыве! Я поняла!       Она нашла ее! Разгадала загадку!        Она взметнула руку к небу, в самую гущу тьмы, дождя и оглушительного салюта раскатов, вычерчивавших в небе тот самый граненый образ.       — Смотри! Удары повторяют форму Асцендента! Он здесь, молния бьет — и происходит фиксация! Все именно так, как я читала!        Она не могла сдержать широкой, ликующей улыбки, сиявшей во все лицо. Пазл сложился. Загадка была решена.        — Хочешь сказать, прямо сейчас произошло сохранение? — нахмурился он, всё ещё вглядываясь в паутину проводов и рун.        — Да! Именно! Вернее… произойдёт, когда ты его починишь! — Гермиона говорила быстро, её слова опережали мысли. — Теперь, что бы ни случилось, мы сможем вернуться именно в этот момент, потому что Асцендент "сохранился" здесь! Кажется, понятно? Асцендент автоматически сохраняется будучи на этом месте в раскат молнии.        Драко почесал подбородок, на его лице медленно проступало понимание.        — Вот почему все мои попытки исправить прошлое проваливались… Мне нужно было не просто прыгать во времени, а вернуться с Асцендентом именно на этот обрыв, чтобы "заякорить" события, и уже отсюда — домой, в своё время… Вроде… логично.        — Именно... Теперь, когда мы уничтожим кольцо с крестражем, — продолжила она, сияя от осознания, — мы сможем вернуться сюда, молния ударит, сохранив итог, и когда мы переместимся обратно домой. Всё останется как есть! Ты прав, Асцендент — это не машина времени… это как… игра с сохранением! Пока не сохранишься — все события собьются, будто ничего и не было!       — А? — Драко действительно не понимал сравнения с маглами и их видеоиграми, но Гермиона лишь отмахнулась. Суть он уловил — это было главное.        — Теперь осталось отнять кольцо, уничтожить его мечом, заякорить события через Асцендент — и домой. — Она говорила твёрдо, с надеждой в голосе. — События изменятся. И никаких войн... и смертей.       В её словах звучала не просто уверенность — почти молитва. Тот редкий момент, когда даже циничный Малфой позволил себе на секунду поверить в то, что всё это не напрасно. Что их отчаянная скачка через время и пространство действительно сможет переписать будущее.        Она ловила каждый его жест, каждое движение бровей. Руническая Активация: Наконец, механическая часть была собрана. Сосредоточенно, с видимым усилием воли, он стал вычерчивать на корпусе Асцендента сложные, переплетающиеся руны. Каждая линия вспыхивала тусклым золотом при нанесении и тут же гасла.        — Это цепи привязки... — бормотал он скорее себе, но и для неё, видя её вопросительный взгляд. — ...и стабилизаторы потока. Без них энергия разорвет схему при первом же импульсе.        Гермиона кивала, хотя и не до конца понимала эзотерический принцип действия этих древних символов. Но она верила. Верила в его упорство, в его странную, сфокусированную ярость мастерства. Верила, что он добьется своего.         И вот, спустя почти два часа напряженной работы, они стояли бок о бок. В руке Малфоя, уверенно сжимавшей корпус, лежал Асцендент. Теперь целый, собранный, мерцающий тусклым внутренним светом, готовый к прыжку.        — Теперь нужно проверить его работоспособность, — заявил он, пальцы уже складывались в знакомую шестиугольную фигуру активации.                 — Хорошо... Тогда как ты проверишь его работоспособн…       Воздух резко свистнул, сорвав слово с её губ.       За её спиной, в сантиметре от нее, материализовался Драко. Просто… исчез оттуда, где стоял секунду назад, и возник здесь. Твердо. Бесшумно. Лишь ветер от перемещения всколыхнул её волосы.         — Работает, — констатировал он сухо, отбрасывая со лба выбившуюся прядь. Проверил.        — Слава Мерлину, — она выдохнула, растягивая каждое слово, пытаясь обуздать улыбку, которая так и норовила вырваться наружу.       Он поднял локоть, резким, скорее функциональным, чем галантным жестом — не приглашение на танец, а плоское указание: «Хватай и поехали».        Гермиона обхватила его руку ниже локтя. Касание было вынужденным, необходимым для аппарирования, но... Она инстинктивно придвинулась ближе, ее рука скользнула вниз, будто пытаясь сократить и без того минимальную дистанцию между ними. И в этот миг, когда ее пальцы ощутили под тонкой тканью рукава неожиданную шершавость его кожи. Драко прокручивал активационную фигуру в пальцах с привычной точностью, ее вдруг накрыло волной иррационального желания.       Прижаться щекой к его коже. Провести кончиками пальцев по этим следам невидимых сражений. Вдохнуть поглубже его запах — не просто ментоловую свежесть, а целую бурю чистоты горных вершин. Он источал холод и огонь одновременно, этот аромат, заставляя сердце биться чаще.       Но времени не было. Фигура была сложена.        Щелчок асцендента прозвучал как выстрел ружья.       Ничего.       Только навязчивый, вечный шум волн, бившихся о скалы внизу. Ни вспышки света, ни толчка пространства, ни малейшего намека на аппарирование. Пустота.         — Что... что такое? — Гермиона резко дернула головой, взгляд метнулся к Драко. Он уже не просто злился — он вскипал. Видно было по напряжению в скулах, по белеющим костяшкам пальцев, сжимавших Асцендент так, будто он хотел раздавить его в пыль.        — Похоже, чертов штуковина хоть и работает, но против внешних запретов на аппарирование — бессильна! Сигнал сбоит, нужно ближе к границы запрета на аппарацию… — его голос прорвался сквозь зубы, хриплый от сдерживаемой ярости. — Черт! Черт возьми!       Драко яростно врезал каблуком в камень под ногами. — Ничего! Ни черта не вышло! —выдохнул он, и в этой фразе была вся горечь беспомощности.       Казалось, сама Вселенная плевала им в лицо. Каждая попытка, каждый шаг. Все шло наперекосяк. Только что они ликовали от работоспособности Асцендента... и вот он, жестокий подножка. Мощные чары, наложенные на эту проклятую временную точку, не просто ослабляли аппарирование — они создавали непреодолимый барьер. Стальной купол запрета, сквозь который не пробиться. Неважно, насколько исправен Асцендент — физика магии этого места  глушила любую попытку телепортации. Они заперты.        Гермиона крепко сжала виски пальцами. Думай, Грейнджер, думай!       Мысль металась, как птица в клетке, ища лазейку. Она яростно растерла кожу у висков, будто пыталась разбудить спящего джинна в своей голове, чтобы тот даровал ей единственно верное желание — решение.        — Радиус распространения анти-аппариационных чар... — начала она вслух, голос звучал сфокусированным, несмотря на внутреннюю дрожь. — Предположим, он имеет четкие границы. Мы находимся на вершине... — Ее взгляд резко метнулся вниз, в черноту пропасти. Скала под ногами не просто крошилась — она тихо осыпалась, как песок в песочных часах. Время работало против них, съедая опору. Думай, Грейнджер, быстрее! — ...а значит, и вниз, к морю, этот радиус распространяется на ту же дистанцию. Сколько же метров до дна?        Она резким, точным движением направила палочку в бездну.       — Люмос Максима!        Яркий, как маленькое солнце, шар света сорвался с кончика палочки и устремился вниз, рассекая мрак. Гермиона пристально следила за ним, губы беззвучно шевелились, считая секунды и оценивая визуально расстояние. Шар опускался... двадцать метров... тридцать... сорок...пока, наконец, не осветил яростно пенящиеся волны и клыки подводных скал.        — До конца обрыва примерно... семьдесят метров, — выдохнула она, сворачивая луч линейки. — Значит, — голос ее внезапно обрел стальную уверенность, хотя внутри все сжималось от ужаса, — Радиус запрета должен закончиться по стандартам таких чар где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью метрами! Там, где барьер слабеет или рассеивается! Поэтому... — Слова вырывались наружу, царапая горло, как битое стекло, потому что решение было не просто рискованным, оно граничило с самоубийством. — ...если мы прыгнем... и пролетим сквозь зону запрета... то в момент, когда окажемся ниже границы чар... мы сможем активировать Асцендент и аппарировать!        Стоя на краю обрыва, она смотрела вниз, отчетливо представляя, как Мальфой взорвется от ярости: «Снова авантюра! Снова она готова на самоубийственный шаг, если что-то пойдет не так!»       — Концепция... обладает неожиданной убедительностью, — задумчиво проговорил он, уловив суть. Он подхватил нить ее мысли, тщательно анализируя ее, словно пробуя на вкус. Сладковатый привкус возможного спасения смешивался с отчетливой кислинкой смертельного риска.         — Следовательно, по мере приближения к границе защитного поля время активации сокращается нелинейно, — её голос звучал чётко, будто зачитывал строки из невидимого учебника. — Вероятно, по обратно-квадратичной или даже экспоненциальной зависимости. Это означает, что в непосредственной близости от точки разлома устройство может достичь готовности на порядки быстрее.        Она оторвалась от невидимых расчетов и перевела взгляд на Драко. В её глазах, до этого наполненных лишь концентрацией, вспыхнул луч резкого, безрассудного света, способный на миг пронзить даже окружающий их мрак.       — Тогда я буду колдовать палочкой, а ты — активируешь Асцендент, — произнесла она, и в её голосе не было места сомнениям, лишь стальная решимость. — И будем надеяться, что хоть что-то одно сработает. Что-то да должно... выдернуть нас отсюда.       Он молча кивнул, его пальцы уже сжимали холодный корпус устройства. Это была азартная ставка, отчаянная попытка обмануть законы пространства. Но иного выхода у них не оставалось.       Медлить было больше нельзя. Чары, призванные вызвать подмогу, глушились мощным защитным полем, растворяясь в плотной магической завесе. Они перебрали все варианты, все заклинания в своем арсенале. Оставался единственный, отчаянный путь — приблизиться к самой границе запретных чар.        — По моим расчетам, поле там должно быть слабее, — голос Гермионы прозвучал собранно, хотя в нем слышалось напряжение. — Значит, аппарирование может сработать.        Они обменялись краткими взглядами. Это был рискованный прыжок в неизвестность, но продолжать стоять и ждать означало верную гибель. Шаг вперед, к краю невидимой стены, стал их последним якорем спасения.       Сердце ее сжалось от осознания: они могли найти выход. Это чувство возникло под грохот осыпающейся скалы, которая, казалось, из последних сил удерживала их на краю.        Они встали плечом к плечу: Гермиона с зажатой в ладони виноградной лозой, он — с холодным металлом Ассцендента.        — Нужно… — Гермиона запнулась, кончик ее носа слегка порозовел, будто тронутый румянами. На языке вертелась мысль, внезапно показавшаяся ей странно… интимной. — Нужно создать защитные чары от удара. Вдруг нас выбросит… неизвестно куда. — Она явно тревожилась о безопасности: если сработает Ассцендент, его неконтролируемая энергия могла отбросить их в произвольном направлении. В отличие от точной магии Аппариции палочки, устройство не имело заданных координат и не проходило тестов на "мягкую посадку".        Но как сказать Малфою, что для синхронизации защиты и мгновенной реакции им необходимо… сблизиться? Обняться? Чтобы магическая сеть обволокла их единым коконом, а законы физики — не разметали их тела в непредсказуемом прыжке через пространство. В тесном контакте шансы удержаться вместе были выше.        Раньше она и помыслить не могла, что станет смущаться перед ним. Но сейчас, от одной мысли о необходимости сблизиться, грудь будто лишалась сердцебиения, сдавленная внезапно нахлынувшим чувством. Она столько раз за это время оказывалась рядом, соприкасалась с ним. И никогда ничего подобного не было.        Не успела она закончить свою старательно выстроенную, нарочито сухую фразу, как Малфой прочитал ее мысли. Они настолько гармонично совпадали в понимании, когда дело касалось размышлений и решений, что это казалось чудом посреди хаоса. Как две уцелевшие детали в коробке сломанного конструктора. Пусть не подходящие по цвету или форме, но при соединении создающие невероятно прочную. Идеальную конструкцию.       Он резким движением притянул ее к себе. Темная вуаль его магии обволокла их, прижимая ее еще ближе, будто незримые руки старательно лепили из них единое целое. И в этот миг – их сердца, такие разные, стучавшие вразнобой, вдруг схлопнулись в одном ритме. Он чувствовал. Она чувствовала. Вместе. Сейчас.                 — Никогда не думал, что смогу оказаться раздавленным... с тобой, — его голос был низким, почти приглушенным близостью.        Даже ветер, пробежавшийся по их спутанным волосам, казался теперь не порывом отчаяния, а нежным дуновением, объединяющим их дыхание в одно целое. Он не трепал одежду, а лишь мягко касался, будто боясь разрушить хрупкую гармонию этого мгновения.        — За всё, через что мы прошли... — её голос дрогнул, — я тоже не могла представить этого. Никогда.       Но теперь её ответ висел в воздухе странно обыденно. Не обжигал колкостью, не резал привычной лезвийной остротой их перепалок. Не было в нем и следа прежней ядовитой желчи. Это было просто. Чисто. Как констатация факта под падающим небом.       Они говорили о самом важном. О возможном конце – с удивительной, почти бытовой, непринужденностью. Словно смерть была лишь еще одной деталью в их теперь уже общей реальности.       Гермиона лишь сильнее впилась пальцами в рукоять палочки, спрятанной за его спиной, в то время как ее руки крепко обвивали его талию. Палец уже лежал на активаторе.       Она попыталась повернуть голову, чтобы через его плечо увидеть пропасть — оценить дистанцию, подготовиться. Драко почувствовал, как она замерла, потом нервно переминалась с ноги на ногу. Сомнение? Не решив ждать, он резко поправил хватку на ее талии и шагнул в пустоту.       Свободное падение.                 Воздух вырвался из легких Гермионы одним коротким, обреченным звуком. Мир на миг застыл и тут же взорвался хаосом. Их бросило вниз с бешеной скоростью. Ветер завывал в ушах, яростно рвал одежду, пытаясь замедлить падение, но лишь бешено хлестал волосами по их лицам и шеям.           Гермиону крутило, она не видела лица Драко, только мелькание темной ткани его одежды. Это сводило с ума — где дно? Она должна видеть приближение удара! Но из-за его плеча, из-за бешеного вращения — только слепящий калейдоскоп скал и неба.        И вдруг — тишина. Не внешняя. Внутренняя. Сердце, как заглохший мотор — остановилось. Ровно на удар. Потом бешено рванулось вновь. Страх. Не просто высоты. Глухой, животный ужас, парализующий мысль. Она не боялась высоты. Сейчас же — паника ледяными щупальцами сжала горло. В голове пронеслось: Предзнаменование? Так я и умру? Яркая, жуткая картина: их тела, мешки с костями, бьются о водную гладь, разбиваются о скалы внизу, превращаясь в кровавое месиво...        Но колдовать было нужно. Сквозь гул ветра Гермиона начала выкрикивать заклинание. Ничего. Только холодная пустота в пальцах. Значит, они еще не пролетели барьер?        Еще попытка. И еще. И снова. Ее шепот сливался с бешеным стуком сердца, превращаясь в навязчивый ритуал отчаяния. Она вжалась лицом в его грудь так сильно, что нос онемел от давления ткани, а знакомый ментоловый шлейф Драко. Тот самый, что висел на нем всегда, даже без сигарет – теперь перебивался резкой соленостью моря.        Их вырвало.        Все тело пронзило ощущение жестокого рывка – будто кости растягивают на дыбе. Сознание спуталось: Удар о скалы? Аппариция? Смерть? Мир превратился в слепящую карусель боли.

***

      Гермиона зажмурилась – и тут же получила слепящий удар по ребрам.       Голова отчаянно дернулась назад, но его рука, как тиски, прижала ее к себе. Теперь они неслись вниз, срываясь, кувыркаясь, бились о землю, отскакивали. Адская карусель из камней, неба и грязи.        Их несло вниз по склону с неумолимой силой – затормозить было невозможно. Драко сообразил это мгновенно, инстинктивно напрягаясь, но инерция была чудовищной. Их тела, сбитые в единый ком страха и плоти, разогнались до безумия. Выкрикнуть хоть слог заклинания – не было ни шанса, ни воздуха в легких. Ветер выл, вырывая звуки из горла.        Мир превратился в бешеный калейдоскоп. Их крутило, швыряло, било о землю и камни, выворачивало наизнанку. Защитные чары, наложенные когда-то давно, давно разорвались, как паутина. Никакой амортизации, никакого барьера. Только сырая, жестокая физика. Лишь то, что они были вцепились друг в друга с мертвой хваткой – руки, обвитые вокруг тел, пальцы, впившиеся в ткань, не дало силам распада разорвать их на части.       Благо, самые сокрушительные удары принимала на себя его спина, щитом прикрывая ее.       И наконец – ЩЕЛЧОК! Жесткий, костный удар о ровную плиту земли. Выброс. Резкая остановка. И тишина, оглушительная после рева падения.       Они лежали. Волосы – спутанные грязные паутины. Лица в ссадинах, синяках и слоях пыли. Голова гудела, пульсируя ритмом боли, сбивая мысли в конвульсивный комок. Казалось, движение прекратилось. Но внутренний мир еще бешено вращался, упорно не желая признавать, что эта безумная, мучительная пытка закончилась.       Гермиона вскинулась на прямые руки. Порывисто дыша, она пыталась остудить разгоряченное лицо – кожа пылала после падения, пощипывая в местах ссадин. Ее взгляд метнулся к Драко, сканируя его черты. Теперь и на его бледной, как полотно, коже проступала грязь, резко контрастируя с привычной белизной. По непроизвольной гримасе на его лице было ясно: мысленно он уже рвался в душ, смыть эту липкую мерзость. Но сейчас его мысли витали где-то в другом месте. Они замерли, уставившись друг на друга, словно не чувствуя, как все тело ломит и ноет после удара о землю.       Магия, возможно, и смягчила падение, но тела… Тела вобрали каждый толчок, каждый удар.       — Ничего не сломано? — Голос его звучал сдавленно, больше похоже на выдох.       — Нет, — отозвалась она, не отрывая взгляда. — А у тебя?        — Тоже нет.       Эти слова повисли в воздухе – формальность, ритуал, чтобы обозначить: в эту минуту для них существовали только они двое.        Весь мир сузился до шершавого шепота ветра в ушах, до холодной голой земли под спинами, вязкой грязи, обволакивающей тела. И до тяжелого, запаха свежевскопанной земли, влажного и холодного, въедающегося в ноздри. Аромат их падения, их нынешнего плена.       Малфою было плевать на испачканную одежду, на злость, пульсирующую в висках. Сейчас его взгляд был прикован к ней. К этим васильковым глазам, мерцавшим в скупом ночном свете, как далекие звезды. Вселенная сжалась до этих синеватых радужек. Ничего больше. Только она. И навязчивое, едва различимое болевое нытье о битых костяшках его пальцев, которыми он прикрыл ее голову в последний миг перед ударом.        Она впилась в его губы с яростной жаждой. Он ответил немедленно, схватив ладонями ее лицо, вдавливая пальцы в кожу висков, углубляя поцелуй до предела. Его язык ворвался в ее рот. Настойчиво ищущий, желая прочувствовать каждую неровность, каждую ранку на ее прокушенном языке, где воспаленная слизистая пульсировала болью.        Они погружались в поцелуй, исследуя друг друга с отчаянной новизной. Будто никогда прежде не касались.        Как изголодавшиеся по запретному наслаждению. Именно такому, смертельно опасному, когда знаешь, что оно тебя уничтожит, но невозможно устоять. Как сладость для диабетика – ты знаешь о последствиях, но соблазн слишком силен, чтобы думать о "побочках". Только он. Только она. И эта опьяняющая гибельность.       Гермиона выгнулась всем телом, с трудом оторвав губы, чтобы вдохнуть воздух. В тот же миг его пальцы – все еще дрожащие от удара, кожа содранная на костяшках – скользнули под ее бедру, огнем прожегшие путь по бедрам. Она оседлала его, покачиваясь от возбуждения. В ответ она провела ладонью вниз по его груди, явно намереваясь расстегнуть куртку, сбросить преграду. Казалось, прямо здесь, в грязи, под тяжелым, хвойно-земляным ароматом, пробуждающим древнюю страсть (словно сам лес одобрял их исступление).        Теперь существовало только это безумие, только неутолимое желание друг друга. Малфой впитывал ее вкус – сладковато-соленый, с привкусом крови и боли картографируя языком каждую линию ее губ. Каждую ранку, как будто рисовал карту своей погибели и спасения.         Им это было нужно. Отчаянно, неистово – обоим. Этот поцелуй был глотком воздуха в удушье, ядом и противоядием одновременно.        — Ах вы, поганные извращенцы! — Резкий, хриплый окрик как нож рассек пьянящую тишину, грубо оборвав их пыл. Но сердца, бешеные от адреналина и страсти, продолжали свой дикий танец под ребрами. — Да как вам не стыдно, поршивцы?! Оскверняете ТАКОЕ место!        Они вскинули головы, резко оторвавшись друг от друга. Черт! Перед ними, яростно размахивая стареньким ружьем, стоял сторож – судя по потрепанному обмундированию и кепке. Лишь сейчас, вырвавшись из плена друг друга, они смогли окинуть взглядом место своего падения. Кладбище.       Ледяная волна осознания ударила Гермиону в грудь. Она часто моргнула, пытаясь стереть пыль с ресниц и прояснить взгляд, все еще затуманенный болью и недавним исступлением. Они были на самом краю. Буквально в двух шагах – холодный, мрачный камень чьей-то могилы.        Докатились…        Вся кровь отхлынула от лица Гермионы. Она обмякла, словно подкошенная – то ли от всепоглощающего стыда, то ли от леденящего душу отвращения к самой себе и к этой кощунственной близости к смерти. Секунда паралича. Потом инстинкт заставил ее дернуться. Спотыкаясь, еще не чувствуя ног после падения и шока, она торопливо, почти панически, рванулась встать.         — П-простите! Мы... мы не... — Ее голос дрожал, слова путались и рвались, тонув в гневной тираде сторожа.       Она отчаянно извивалась, пытаясь оттолкнуться от груди Малфоя, ставшей вдруг невыносимой преградой и напоминанием об их грехе. — О, Господи... — вырвалось шепотом, полным ужаса и самоосуждения.        Каждый его крик – «извращуги», «поршивцы», «место» – вонзался в нее как нож, усугубляя и без того всесокрушающий стыд. Она чувствовала себя грязной, осквернившей не только землю мертвых, но и саму себя.        — Как не стыдно!       — Мы уже уходим, извините…        — Ой, да заткнись ты, дед! — Малфой резко поднялся, откинув голову назад.       Он машинально провел рукой по затылку, нащупывая шишку размером с куриное яйцо – чертов синяк, оставленное падением. Но старик лишь взъярился пуще прежнего. Казалось, он сыт по горло разгонять шалопаев, считающих кладбище ночным клубом. Но эти двое... С виду взрослые, а творят такое непотребство прямо у могилы!        — Не смейте уходить! Сейчас же марш в полицию, окаянные извращенцы! — не унимался сторож, тряся ружьем.         Минуту назад Малфой был на волосок от смерти. Полминуты назад этот визгливый стрик вырвал его из объятий, из той огненной наполненности, где существовали только они двое. И теперь ярость, густая и черная, вливалась в кровь медленным ядом. Каждый визгливый вопль старика бил по натянутым струнам нервов, отдаваясь глухим гулом в его и без того раскаленной голове. Виски сдавливал стальной обруч боли. Где одно желание – прикончить этого деда.       — Проваливай дед, пока я тебя не уложил в землю рядом с твоими костлявыми приятелями! — Малфой рванулся вперед, но Гермиона, предугадав движение, успела обхватить его руку.       — Простите, сэр! Мы уже уходим, не нужно полицию…— ее голос звенел от паники. — Малфой, хватит! Пошли! — Она потащила его за собой, изо всех сил упираясь ногами в скользкую землю.       Драко не сопротивлялся, но и не отводил взгляда. В бледном свете луны сторож испуганно вцепился в ружье, его пальцы дрожали на затворе. А Малфой... Малфой смотрел на него. Смотрел так, словно уже совершил дело. Немой ток ненависти, тяжелый и смертоносный, лился из его глаз. В этом взгляде старик был уже мертв. Расчленен, брошен в яму и присыпан той самой холодной землей, на которой они стояли. Просто взглядом.

***

      Адреналин, гнавший их вверх по склону обрыва, превратился в тяжелую, дрожащую усталость. Грязь – та самая, что въелась в кожу после головокружительного падения и отчаянной борьбы за жизнь – была стерта парой точных взмахов волшебных палочек. Чистота кожи, однако, лишь подчеркивала внутреннюю взвинченность и глубокую, костную усталость. Они стояли, едва переведя дух, перед тем, что должно было стать их убежищем.        И перед ними возвышался... ну, как выразился бы Драко, клоповник.       Он прилепился к самому краю ничем не примечательного городка, будто стыдясь его, или наоборот – городок стыдился его близости. Здание мотеля казалось выжатым до последней капли жизненных сил. Выцветшая, когда-то ядовито-салатовая штукатурка облезала пластами, обнажая потрескавшуюся кирпичную кладку, похожую на струпья.        Вывеска «Н-чле- у Э-ди» дергалась в конвульсиях, как последний вздох. Каждое мертвое мерцание буквы «г» в «Ночлеге» било по нервам. Гермиона отвела взгляд от этого зрелища упадка, глотнула комок адреналиновой пыли, смешанной с усталостью.       — Мы… – ее голос сорвался, хриплый от напряжения и криков на обрыве, – можем поискать место для ночлега в другом месте?       Слова вышли не убеждением, а сбивчивым полувопросом, таким же прерывистым, как свет вывески. Они едва осветили абсурдность предложения в этой глуши, на краю мира и ночи.         Драко повернул к ней голову. Его платиновые волосы были в беспорядке, лицо бледное, но глаза… Взгляд скользнул по ее взъерошенным волосам, по её губам, прикушенным от холода или чего-то еще, по едва заметному трепету в горле. Он все еще помнил вкус грязи что наглотался когда падал. Но было похер. В его усталом теле не осталось места для маскировки.       — Искать ночлег, ну уж нет? Сейчас, Грейнджер, я тебя и в клоповнике хочу.        Есть только он и она. И вонючий мотель.       Слова ударили не в уши, а куда-то ниже диафрагмы, горячей волной. Румянец начал было подниматься к ее щекам. Ее тело уже отреагировало. Ноги, будто повинуясь чужой воле понесли ее вперед.

***

      Ключ звякнул в замке – такой же обрывистый, неуверенный, как ее попытка выдохнуть заклинание очищения сквозь уже впившиеся в его губы собственные. Заклинание рассыпалось прахом мыслей, не успев оформиться. Дверь захлопнулась за спиной с финальным ударом сердца. Хлоп. Мир сжался до размеров щели под дверью.        Им было плевать. Плевать на убогий ковер, ворсящий под ногами пыль. Плевать на мигающий за окном фонарь – подглядывающий, больной глаз городка. Плевать на скачущий в груди, пытаясь безуспешно прогнать жар, что выжигал их изнутри, как печь. Этот жар был единственной реальностью.        Драко наступал. Неумолимо. Медленно, как лава, затапливающая склон. Ее пятки натыкались на что-то твердое – ножка кровати? стена? – заставляя пятиться в слепую. Она не видела комнату. Видела, чувствовала только его. Его запах – смесь пота, дорогого одеколона, въевшейся пыли дороги и метола. И травы. Той самой, что они вытоптали, падая с обрыва – сладковатый, раздавленный дух, прилипший к подошвам, к одежде, к нему.              — Надо помыт... – выдохнула она, губы отлипая от его рта на долю секунды. Достаточную, чтобы вдохнуть спертый воздух комнаты. — ...душ... Идем в душ?       Предложение было абсурдным щитом. Он снес его одним движением: язык, грубый, горячий, прочертил по ее зубам, счищая остатки слов, оставляя вместо них металлический привкус желания. Он не слушал.         Хлеставшая сквозь него буря смела все – чистоплюйство Малфоя, осторожность, саму мысль о порядке. Но он касался ее шеи. Чувствовал под пальцами холод ее кожи, пропитанный осенней сыростью, и контрастный огонь, бивший изнутри. Было плевать. Плевать на грязь, на пыль, на условности. Плевать на все, кроме этого касания, этого жара. Кроме ее.       — Душ?       Он оторвался. Будто кожей с мясом. Сделав колоссальное усилие, чтобы не вцепиться снова. Голос хриплый, насмешливый, но в глубине – ярость от самой необходимости останавливаться.        — Серьезно, Грейнджер? Сейчас?        Взгляд его прожигал ее насквозь. Сама мысль прервать это была идиотизмом космических масштабов. Им нужно было это. Как воздух после утопления. Как вакцина. Единственное противоядие от чумы. Чумы страха, чумы смерти, чумы того обрыва, что все еще маячил за плечами.        Гермиона выдохнула. Не смех. Скорее сдавленный звук, вырвавшийся вместе с парой. Улыбка тронула уголки ее губ – осознание полного, оглушительного абсурда. Душ? Сейчас? Когда все ее существо, каждая клетка, горела, требовала только одного- его.        — Ладно…потом душ…       Сейчас только ты.        Металлики удар как молния, разрезающая комнату. Застежка куртки Гермионы сдалась под его пальцами. Его куртка рухнула следом, тяжело, как доспехи. Не раздевались. Сбрасывали кожу, срывали последние преграды в дурацкой, отчаянной гонке. Как дети, спешащие к запретной черте, только ставка теперь – не победа. Слияние.       Драко не ждал финиша. Его руки, жадные и точные, занырнули под тонкую ткань рубашки. Грубая пятерня вжалась в ее грудь почти грубо лаская. Но в этом прикосновении, в самом натиске, таилась затаенная нежность, будто он не просто брал, а признавал то, что всегда было его, но только сейчас стало осязаемым.        Гермиона выдохнула – не воздух, а жар. Густой, обжигающий пар, заполнивший его рот, как кислород для костра. Стон низкий, животный, прокатился по комнате. Он взорвался в тишине, отозвавшись вибрацией в их сплетенных телах.        Он развернул ее резко, но нежно. Руки впились в волосы, сметая беспорядочные пряди с шеи. Шнуровка корсета. Преграда. Его пальцы ловкие и быстрые атаковали узелки. Ткань сдалась, соскользнув с плеч шелестящим шепотом. Он прижал ее к себе спиной, грудь к ее позвоночнику, вжавшись лицом в освобожденную кожу у основания шеи. Вдох. Резкий, срывающий горло. В нос ударил аромат... что-то цветочное, призрачное – жасмин? Нет.       Это был запах земли. Сырой, могильной земли с того проклятого кладбища... Но его мозг, его измученные нервы отвергли кошмар. Они выхватили из памяти другое – пьянящий, тёплый шлейф того самого шампуня, что оставался на ней, что он когда-то ненавидел, а теперь... теперь он жил в нём. Этот жасмин впился в него глубже любого заклинания, заполнил все трещины, выжег всё остальное. Он был повсюду – в каждом вздохе, под кожей, в крови. И не было спасения.        Хотелось вдохнуть больше. Вдохнуть ее.        И тогда тусклый свет , подлый свет из-за шторы – украл тени. И обнажил на ее спине. Драко замер. Дыхание, только что рваное, угомонилось в ледяной паузе. Тату.        Не чернила. Белое. Чистое, как лунный свет, выжженное по ее коже от хребта до конца спины. Меч. Тот самый. Гриффиндор. Клинок, что она вырвала из воздуха, спасая их обоих из хижины. Мысль вонзилась, острая: Где? Как прятала? Все это время?       Кончик его пальца коснулся позвонка у самого основания шеи. Начал нарезать. Скользить вниз, по выступам позвоночника, по холодному узору стали. Гермиона выгнулась – не от боли. Аркой. Подставляя каждый позвонок, каждую линию меча под его касание. Выпуская стон.       — Так вот где ты его прячешь…Грейнджер…        Она выпрямилась медленно. Он подтянул ее к себе, не отпуская. Она развернулась. Глаза – ее и его серо-стальные – сцепились. Не просто взгляды. Признание. Сплетение.       — Да. Он всегда со мной. И видеть его может только тот, кому я позволю видеть.           Кому доверяю. Мысль пронеслась быстрее света.        Меч Гриффиндора. Не трофей. Не реликвия за стеклом. Верное оружие. Присягнувшее ей. Неугасимый помощник, следующий в тени, готовый явиться по зову. Как и тот, кто сейчас смотрел на ее спину, касался белого огня на ее коже, доверие, выжженное болью и спасением, висящее между ними хрупким, нерушимым мостом. Они стояли так – разведчики враждующих армий, нашедшие общий язык в шрамах и белом огне меча, на пороге нового, неистового слияния.       Меч. Он был частью ее. Кровью, костью, дыханием. Никогда не покинет. До самого конца пути. Как верный страж, выжженный в плоти лунным светом.        Драко толкнул. Не грубо, но властно. Его рука – опора и направляющая, легла на поясницу. Они приземлились на скрипучую кровать. Звук пружин, скрежет, пронзивший тишину, смешался с их прерывистым дыханием.       Джинсы. Стягивание было войной на скорость. Ткань соскользнула с бедер, с лодыжек, брошена на пол как трофей. Секунда. И вот – он между ее ног. Жаркий, твердый, неумолимый. Ее бедра приподнялись навстречу.       Его губы обожгли кожу на внутренней стороне бедер. Она издала сдавленный смешок, захлебнувшись видением: в зыбком полумраке она видела только его глаза. Два узких серых пламени. А внизу, в животе, растекался густой, тягучий жар, заставляющий кровь петь в висках.       То, как он смотрел на нее. Хищно, бездыханно — пока зубами стаскивал шелковистое кружево ее трусиков, щекотало нервы и одновременно останавливало сердце. Такого она не знала никогда. Кровь пульсировала бешеным ритмом, сметая все мысли, оставляя лишь животный инстинкт. Подставить ему горло, бедра, все, что он захочет. Даже между ее ног, на виду у его горящего взгляда, она чувствовала себя ослепительной, желанной.       Томный стон вырвался из ее груди, когда последняя предательская ткань сползла с бедер.       — Я хочу видеть твои глаза… — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло и чуждо.        Твои васильковые глаза… Хочу видеть, как они будут расширяться и сужаться… когда будешь кончать…              Когда утону в тебе, не в силах даже вдохнуть.       И они тонули оба. Она как в клею, что сдирает кожу и плоть, приковывая намертво. Но Драко увяз куда глубже — он уже разорвал все свои покровы, кожу, мышцы, добравшись до самой сути. Он впивался в нее взглядом, пока его ладони грубо поднимали ее таз, а головка члена, обжигающе твердая и влажная, резко. Без предупреждения, провела по ее вздрагивающему клитору, заставляя ее живот сжаться в тугой узел.       — Хорошо...       Я смотрю только на тебя.        Гермиона впилась губами в его плечо. Впитывая соленый вкус кожи, запах пота и метола, впитывая его всего. Целиком. Границы рухнули. Нет Малфоя. Нет Грейнджер. Нет принца в изгнании и зануды-знайки. Есть два союзника. Выброшенные штормом на одинокий плот посреди переправы. Их берег – только друг в друга. Они увязли в одном песке. Песок страха, выживания, этого неистового жара, что выжигал остатки вражды дотла.       Дрожь. Стон, сорвавшийся с ее губ. Он взметнулся над ней, опираясь на руки. Его пальцы нежные скинули со лба прядь ее влажных, прилипших волос. Чтобы видеть. Видеть ее полностью. Лицо, искаженное страстью, а не гневом. Глаза, широко открытые, темные от желания.        Гермиона подтянулась к нему.        Они искали. Всю жизнь – в спорах, в ненависти, в попытках уничтожить. И нашли. Не на поле боя. На краю обрыва. На скрипучей койке в клоповнике. Нашли, как два штамма смертоносного вируса, обреченные на вечную войну, внезапно узнают друг в друге недостающий код. Безумие биологии. Чудо выживания. Они нашли. И теперь это единственное, что имело значение в огне, в пыли, под белым светом меча на ее спине, пока мир сужался до точки соприкосновения.        Он вошел в нее. Плавно, но с неизбежностью прилива. Губы Гермионы прилипли к его выступающей ключице. Она провела носом вверх по шее, к щетине на челюсти. Движение ищущее, будто сканировала частоты, ловила потерянный коннект их дыхания. Щеки соприкоснулись. Шершавость щетины против гладкости ее кожи – искра трения. Электричество.        Он двигался. Не просто ритм. Направлял. Менял угол, глубину. Нежно. Осторожно. Как будто открывал потаенную дверь в ней самой. Гермиона взвизгнула – звук короткий, высокий, вырванный удовольствием. Закусила нижнюю губу – ту самую, загрубевшую от ветра на обрыве, но теперь размякшую от его поцелуев, влажную от их общих дыханий.         И под ними... кровать. Не просто скрипела. Она выла. Металл пружин скрежетал, как душа старого корабля на мели. Дерево стонало под каждым толчком, каждым смещением веса. Она ходила ходуном, кренилась, будто вот-вот сложится под ними, как карточный домик в руках ребенка. Не доказательство дешевизны. Это был последний рубеж. Хрупкий плот, на котором они плыли по бушующему океану желания. Их притяжение – необъяснимое, ядерное – испытывало на прочность саму основу этого убогого убежища.        Каждый стон кровати был криком материи, не выдерживающей накала стихии, что они выпустили на волю в этой клетке из дешевого дерева и пыли. Еще чуть-чуть и дно мира провалится, но им было плевать.       Они падали вместе. Снова.       — Я поселю в тебя новое воспоминание о хорошем оргазме, — шепот врезался в ухо, горячий, с щекоткой дыхания по раковине. — И ты наконец испытаешь то, чего лишал тебя твой рыжий друг.         Слова сорвались с легкостью пули. Шутка? Дразнилка?        Гермиона проморгалась – мир плыл от бешеного ритма крови, от сладкой тяжести внизу живота. Но фраза пронзила туман удовольствия. Она щурилась, невидящим взглядом ловя его очертания в полумраке       Он не говорил в пустую. Она знала. Но сейчас – слова были лишними. Белым шумом.       — Тогда не разочаруй меня...        Ее слова ударили. Короткие. Задорные. Вызов, брошенный сквозь сжатые зубы. Электрический разряд.        Он подтянулся будто натягивая невидимый трос. Рука – одна – провела по оголенной груди. Скольжение. Не предвкушение. Констатация. Пальцы упёрлись в напряженный сосок. Точка опоры.        Кожа отдалась. Не просто дрожью. Обжиганием. Волна жгучего тока – от соска к животу, к бедрам, к кончикам пальцев ног. Кажется, ее вызов снес последний блок. Толкнул в вольность.       Но.       Его движения оставались… Ограниченными. Нежными. Неумолимыми. Пальцы ласкали грудь – временами настойчиво, почти грубо, заставляя ее выгибаться – но всегда возвращались к сдержанному ритму. Чувствовала, как он переплавляет каждое касание в мучительную, божественную нежность. Приятную. Огнем по нервам. Приятную до предсмертного стона. Он ласкал ее, а она тонула в этом контролируемом безумии.       Не разочаровал.

***

       Драко вырвался из объятий приятной ночи, и первое, что бросилось ему в глаза – Гермиона, застегивающая на последнюю пуговицу свою кожаную куртку. Одним стремительным, привычным движением она пригладила непокорные пряди и стянула волосы в тугой хвост.        — Спи, спи… — шелестело под порывами утреннего ветра, играющего со шторами.       Девчонка явно старалась не будить его, но даже ее осторожные, почти бесшумные шаги выдернули его из объятий дремоты.       Парень вмиг приподнялся на локтях, и сквозь блаженную улыбку и протяжное:        — Сбегать под утро – обычно моя работа.        Уж точно не она должна первой одеваться, чтобы улизнуть после… всего этого. Непривычно. Странно. Но Гермиона лишь бросила на него хитроватый взгляд:       — Я не думала сбегать. Я найду нам завтрак. И Быстро вернусь.        Она и не думала сбегать. Просто утренняя ясность принесла понимание: им срочно нужна еда. Казалось, ночь вытянула из нее все соки, оставив приятную, сладкую усталость в каждой мышце. И это истощение было желанным – словно вся энергия лишь сменила форму.       Не прошло и часа, как Гермиона вернулась, держа пакет из какого-то придорожного фастфуда. Она расположилась на краю кровати, торопливо раскладывая покупки. Малфой, всё ещё пытаясь прийти в себя, лишь наблюдал за ней с настороженным любопытством, безуспешно соображая, что за странные свертки она извлекает. Его воображение тут же принялось рисовать малоприятные картины возможного содержимого . Один лишь вид жирной бумаги и картонных коробок вызывал привычное аристократическое отторжение к «мусорной еде». Пока она возилась с упаковками, разворачивая и раскладывая, в нос ему, словно удар, сразу же после ее появления врезался незнакомый, но невероятно соблазнительный аромат.       Что-то теплое, аппетитное, дразнящее. Визуально еда казалась чужеродной и сомнительной, явно не соответствующей его гастрономическим привычкам. Но этот запах… он обладал гипнотической силой, вопреки всему пробуждая желание попробовать.       — Вот картошка фри, — она провела пальцем по краю открытого пакет. — А это маглы называют бургер. Тут… — Гермиона замялась на мгновение, перебирая в памяти состав гамбургера.       Вдруг она осознала: годы жизни в бегах стерли из памяти вкус обычной магловской еды. Эти названия казались теперь чем-то далеким, почти мифическим. — Булка и мясная котлета… А это – кола. Газированный напиток. Держи.        И под задорное шипение кубиков льда в пластиковом стакане она протянула напиток ему почти к самым губам. Он рефлекторно отпрянул.        — Выглядит… крайне сомнительно на предмет съедобности, — скривился он, брезгливо поджав губы. Типичная гримаса отвращения, которую он щеголял в Хогвартсе, но теперь она была адресована её магловской добыче.        — Это еда, — парировала Гермиона, доставая золотистый ломтик картошки и намеренно поднося его к своим губам, словно первая пробуя неизвестное зелье. — Ее нужно есть. Уж простите, милорд, — легкая, почти игривая нотка прозвучала в ее голосе, без тени упрека или злости, — не смогла раздобыть для вашей милости устриц или павлиньих язычков…       Она и правда с трудом представляла, что он прикоснется к этой еде. Но все, что произошло между ними до этого утра, казалось, сдвинуло незримые границы – даже границы магловского фастфуда.        Гермиона, видя его затянувшуюся нерешительность, развернула бумажную обертку бургера, обнажив еще теплую булку.        — Просто попробуй.        Драко лишь сдвинул брови в жесткую складку, так и не решаясь прикоснуться к незнакомому «созданию». В голове тут же замелькали пугающие картинки: расстройство желудка, приступы гастрита, а то и вовсе брюшной тиф от этой магловской абракадабры. Хотя его собственный организм, измученный голодом и наконец-то учуявший что-то съедобное, предательски заурчал. Громко и жалостливо.         Гермиона обиженно цокнула языком:       — Ну, не хочешь – как хочешь. Прямо как маленький.       В памяти мелькнул образ капризного племянника сестры, которого она безуспешно пыталась накормить овощами. Но Драко… Казалось, он и так переступил через слишком много незримых черт, которые годами выводил Люциус, ограждая сына от всего «нечистого», «низкого», «чуждого».        Если бы Люциус сейчас увидел его – здесь, в этой дешевой комнате, с ней, и главное – почему… Одна лишь мысль об этом ледяной волной пробежала по спине, заставив пальцы непроизвольно сжаться.                  Не успела Гермиона поднести ломтик картошки к губам, как Драко резко сократил расстояние. Его дыхание смешалось с ее.        — Я сказал, что вид мне не по душе, — его голос был низким, обволакивающим, — но не сказал, что откажусь попробовать…        Прежде чем она осознала его намерение, его губы накрыли ее пальцы, захватывая не только соленый ломтик, но и миг ее затаенного дыхания. Горячее, влажное прикосновение его губ обожгло кожу. Соленый хруст картошки взорвался на его языке, но тут же уступил место неожиданной сладости ее кожи, теплой и мягкой под его губами. Это было слияние огня и соли, грубости и нежности – дисгармония, внезапно обернувшаяся пьянящим, идеальным балансом.        Гермиона замерла, словно пораженная молнией. Каждый нерв взвизгнул от неожиданности, смешанной с томной истомой. Мир сузился до точки соприкосновения: жар его губ, шероховатость картофельной корочки, соленый взрыв вкуса. Будто в этом кусочке фастфуда сконцентрировалась вся странная, запретная близость ночи – слишком солено, слишком нежно, слишком… его. Она не могла пошевелиться, захваченная внезапной интимностью жеста, которая затмила даже вкус еды.       Пока они ели. И – о чудо – ни единого язвительного замечания о магловской кухне не сорвалось с его губ. Или сработало волшебство той, что делила с ним эту скромную трапезу?       Они говорили о чём-то постороннем. Словно все прежние конфликты и взаимные уколы растворились в воздухе, уступив место чему-то неустойчивому, но общему.       — Раз уж мы пустились в откровения, — Гермиона откинулась на подушку, допивая колу с хрустом тающего льда, — я требую секрет. О тебе. Что-то сокровенное. — Она потерла ладони друг о друга с таким азартом, будто готовилась вскрыть сундук с запретными знаниями, а не с золотом.       Даже здесь, среди крошек на простынях, с запахом фастфуда в воздухе, он сохранял какую-то странную, врожденную грацию. Сама мысль о постели, усеянной объедками, должна была вызывать у него священный ужас. Но сейчас… сейчас здесь была она. И это меняло все. Он методично вытирал пальцы салфеткой, чувствуя на себе ее нетерпеливый взгляд – взгляд, требовавший откровения.       Их разговор лился легко, особенно когда речь зашла о ее родителях. Она говорила об их работе стоматологов, и он слушал – уже не вникая в смысл незнакомых магловских терминов, а растворяясь в музыке ее голоса, в живых искорках, вспыхивавших в ее глазах, когда она с комичной серьезностью изображала сцены из приемной. Он рассмеялся. Искренне, неожиданно для себя, – когда она скорчила смешную гримасу, пародируя пациента. Этот мир был ему чужд, как другая планета. Но она… Она была здесь, теплая, живая, смешная. И она ему нравилась. Слишком.       — Ну же… — ее голос прозвучал как сладкое щекотание нервов, нарушая его мысли, — Я тебе рассказала так много...Теперь твоя очередь.        — Что ты хочешь узнать? — Его голос был тише обычного, словно ступал по тонкому льду.       — Что-то… несочетаемое. — Она приподнялась на локте, ее глаза ловили каждое движение его лица. — Хочу узнать, что скрывается за этой глыбой ледяного высокомерия и ядовитой ехидны. Я хочу узнать тебя. Настоящего.       Слова сорвались легко, хотя сама вера в то, что он откроется, казалась зыбкой, как мираж. — Не того Малфоя, что знала со школьных лет. А того, кто сейчас здесь… передо мной.        Она смотрела на него и видела. Видела сбившиеся пряди платиновых волос, которые теперь, в утреннем свете, казалось, излучали не холодный блеск стали, а странное, почти теплое сияние. Как будто перед ней было нечто невозможное и опасное – северное сияние, танцующее над пропастью. Она смотрела на это мерцание и не понимала, что толкает ее в эту бездну. Он. Человек, которого она презирала и которому желала краха, стал теперь ближе всех в этом выжженном войной мире. Может, причина в том всепоглощающем одиночестве, что грызло ее изнутри, в этом времени, где есть только она, ее задание и… вдруг он?        — А может… — Гермиона приложила палец к губам в игривом раздумье, ее глаза сверкнули озорством, — может, под маской преуспевающего приспешника Волан-де-Морта всегда скрывался… любитель? Вязать, скажем? — Она закусила губу, сдерживая смех, накручивая самые нелепые варианты. — Или… вышивать крестиком? Плести макраме?        Воображала ли она когда-нибудь, что будет так издеваться над ним?       Ее слова висели в воздухе, как дразнящий крючок. Она будто выуживала из него спрятанные чувства, пыталась добраться до того самого момента, когда он начал приоткрываться. Гермиона не была прорицательницей душ, не умела читать истинные намерения. Но сейчас, здесь, в этой комнате, пахнущей картошкой фри и чем-то еще, неуловимо их… Она хотела верить. Отчаянно хотела верить, что все это – его уязвимость, его смех, его присутствие – правда.       Драко отвел взгляд, потянувшись так, будто каждое движение помогало ему вытянуть слова из самой глубины души. Он понимал, чего она ждет, но колебался – стоит ли открывать всего себя? Ведь то, что возникло между ними, было хрупким и единственным в своем роде.       Непохожим ни на что прежде, даже на их нынешнюю странную легкость в разговорах, в совместной трапезе. Сидя рядом, слушая ее, пробуя ее «отвратительную» еду, он ловил себя на мысли, что готов отдать ей целую полку из потаенных залов своей души.       — Моя мать… — голос сорвался тише, чем он планировал, но набрал силу, когда увидел, как зрачки Гермионы сузились, а в глубине глаз зажглись крошечные, любопытные фонарики, — содержала ботанический сад у нас дома. Она считала, что цветы – зеркало души. В Малфой-Мэнор самый большой зал принадлежал не портретам предков, а ее оранжерее.        Перед его внутренним взором встал образ: мать, склонившаяся над капризным ростком, ее пальцы, нежные и уверенные в земле, любовь, с которой она шептала бутонам. — С самых малых лет, — он позволил себе легкую, ностальгическую улыбку, уносящуюся в те дни, когда он помогал ей, игнорируя презрительные взгляды отца, считавшего это занятие недостойным наследника, — я проводил с ней часы там. Она научила меня… всему. Я разбираюсь в цветах, умею оживлять увядающее. Часто сидел рядом, читал ей вслух старые фолианты, пока она, перепачканная землей, ворочала тяжелые горшки с новыми цветами, которые отец привозил из дальних стран. И даже помогал ей пересаживать их. Она разговаривала с ними, клялась, что цветы все слышат и чувствуют. И никогда не позволяла отцу повышать голос в ее владениях – говорила, они впитывают зло.       Внезапно ком подкатил к горлу, сдавив его. Скучал. Дико скучал по ней. И даже по отцу, хоть его давно нет.        Но лицо Драко оставалось гладким, непроницаемым холстом, пока Гермиона, затаив дыхание, ловила каждое слово. Это было слишком откровенно. Слишком… настоящее. Она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг.        И тут – будто щелкнул внутренний предохранитель, достигнут предел допустимой откровенности. Он резко замолчал, словно захлопнул тяжелую дверь в только что распахнутый зал. Слишком много сказал.       Их взгляды встретились. В воздухе повисло что-то острое, хрупкое и невероятно прочное одновременно. Как идеально подогнанные зубчатые колеса, внезапно сцепившиеся после долгого простоя.       — Что? — Его бровь изящно взлетела вверх, мгновенно восстанавливая привычную маску аристократического сноба. — Такого ты явно не ожидала, Грейнджер?        Гермиона фыркнула, стараясь удержать драгоценное знание где-то глубоко внутри:        — Возможно… Кому расскажу что ты любитель цветов – не поверят.       Ее смех прозвучал как-то по-новому. Тот же тембр, те же ямочки, но… легче. Будто что-то редкое и почти забытое, занесенное в Красную Книгу ее собственных эмоций после потери всех близких, вдруг ожило. С ним. Прямо сейчас. Под монотонный гул машин за окном, она на мгновение позволила себе выключиться. Выпасть из вечной колеи войны, игр в спасение, страха. Остались только он, она и эта хрупкая, невероятная синхронность – их общий, только что запущенный механизм понимания, тикающий в такт их дыханию.         Малфой подтянул колено к себе, создавая островок личного пространства в общей постели. Гермиона привстала на локте, опираясь о спинку кровати, ее взгляд скользил по его лицу. Она все еще ощущала себя во сне. Невероятном, невозможном сне, где они, Драко Малфой и она, лежат в одной постели, пахнущей фастфудом и… чем-то еще, неуловимо их. Вместе.        — Поэтому ты сразу понял, что те цветы у тех ведьм – подделка… — ее кивок был медленным, понимающим, заполняя неловкую паузу после его откровения уже привычной логикой их недавних приключений.       Он лишь слегка прикрыл веки – молчаливое подтверждение.       Тишина повисла снова, густая и немного неловкая. Как будто огромный пласт льда между ними растаял слишком быстро, обнажив незнакомую, зыбкую почву.                 — Понятно теперь, чьим потомком были те старые жабы, которые чуть нас не сожрали. — проговорил он наконец, с облегчением ухватившись за ниточку воспоминаний. — Раз учились в Хогвартсе.       Гермиона склонила голову набок, словно пытаясь разобрать шум в плохо настроенном радио. Его слова казались ей простыми, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Она водила мысленным взглядом по буквам его фразы, пытаясь сложить их в понятную картину. Ту, что ему казалась очевидной.       — И чьи они потомки?       — Ну, они же сами сказали, что с факультета Слизерин, — Малфой приподнял веки, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение, тут же смягченное усталостью и… чем-то еще.— Грейнджер, ты чего? Или магловская жирная отрава так тормозит твой знаменитый процессор в голове?       В его голосе не было привычной язвы, только ровное дыхание и тень удивления. Он видел, как она все еще «пережевывает» его слова, не схватывая суть.        — Ну же, Гермиона… — Имя сорвалось с его губ. Легко. Неожиданно. Без привычного яда, без жгучего презрения. Как будто он просто… произнес его. — Я сразу понял, когда эти дуры стали шипеть…         — Шипеть? — Гермиона повторила механически, мозг лихорадочно цеплялся за деталь.       — Конечно, Грейнджер! — Его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Эти рептилии говорили на парселтанге! Понятное дело, что они потомки Слизерина...       Гермиона сглотнула так громко, что звук отдался в тишине комнаты. Мир сплющился до крошечной точки. Его напряженной ключицы, подрагивающей под тонкой тканью рубашки. Она резко дернула головой, пытаясь стряхнуть накатывающую волну леденящего ужаса.       Сердце затормозило.       Потомки Слизерина.        Ведьмы говорили на парселтанге.       Какого х...?       Пока она слышала лишь привычную человеческую речь, фон, белый шум...       Пазл в ее сознании щелкнул с такой физической болью, что она ахнула. Слова сорвались с губ куда-то в пустоту, в пропасть, что внезапно разверзлась под ногами:       — Они говорили на его языке… И я слышала речь...Я понимала их...       Язык Тома Реддла. И она понимала его.         Боже мой.        Воспоминание врезалось, острое как бритва: змеиное шипение ведьм за столом, пока те обсуждали их судьбы как куски мяса, уверенные, что пленники не понимают. Господи...       Она подняла глаза на Драко. Тяжело, будто веки были свинцовыми. В его взгляде читалось одно: решение. Он знал. Он слышал язык змей, понимал это, пока она, глупая, наивная, слушала лишь обманчивую оболочку речи.       Рык вырвался из его горла – низкий, звериный, полный ярости не столько на ведьм, сколько на нелепость всего:       — Блядь! Ублюдок! Ты же стояла рядом тогда! — Он замер, сжимая кулаки так, что кости побелели. Шкала его ненависти к Реддлу, к этой войне, к собственному бессилию, взлетела до предела.       И тогда осознание ударило ее, как ледяная вода в жилы:       Тогда, на том ритуале... он вложил свою душу убив мать. Не в кольцо. Не в безделушку. В нее.        Ощущение было чудовищным – словно под кожу впустили чужеродную, темную энергию. Она чувствовала ее теперь – тяжелую, пульсирующую, незваную. Его душу. Или то, что от нее осталось. Господи...       — Теперь я... — ее голос был хриплым шепотом, полным невыразимого ужаса, — ...его крестраж.       Воздух застыл. Слова повисли, как приговор.       Гермиона Грейнджер — крестраж Тома Реддла