Держись крепче, будет трясти.

      Гермиона пребывала в состоянии, подобном криокамере. Не физической, а эмоциональной. Вернувшись в Хогвартс, она застыла в полном оцепенении. Мысль о том, что в ней заключён осколок души Волан-де-Морта, не укладывалась в сознании. Это было хуже, чем просто не доплыть до берега. Это было окончательное, бесповоротное погружение на дно.       Теперь победа, мирное небо над головой в её времени — всё это висело на волоске, и этот волосок был её собственной жизнью.        Цена спокойствия — её добровольный уход.        Драко пытался убедить её, что найдётся способ — хитрый, обходной маневр, чтобы переместить крестраж в другой объект, избежав её смерти. Но сейчас её разум отказывался цепляться за эту соломинку. Впервые за всю жизнь её несгибаемая воля опустила руки. Слова пророчеств давили на грудь, как сырая, рыхлая земля, засыпающая её заживо в могиле, выкопанной собственной судьбой. Она ловила ртом воздух, её горло разрывалось беззвучным криком о помощи... но никто не слышал. И оставалось лишь одно — замолчать. Смириться.        Принять, что её смерть — это единственный ключ к спасению мира. К спасению всех, кого она любила.        А разве не так она всегда и жила?       Спасать других ценою себя, не думая о собственном благополучии? Она вечно разрывала себя на части, отдавая всё, что имела. И сейчас, в глубине души, она с горьким смирением принимала эту ношу. Готова была донести этот крест до вершины Голгофы, чтобы быть распятой — и своим последним вздохом вернуть солнце. Солнце, которое озарило бы жизнь Гарри и Рона... Джинни... Вернуло бы Джинни. Ту самую, что погибла по её вине. Ту, ради которой Гермиона была готова умирать снова и снова, тысячу раз подряд, лишь бы искупить свою вину.          

***

                Ударная волна швырнула ее на мостовую. Воздух вырвался из легких – мир на секунду погрузился в беззвучный вакуум. Задыхаюсь!       Инстинктивный второй глоток воздуха обжег горло, но дыхание выровнялось. Рванувшись в укрытие за грузовиком, она едва увернулась от раскаленного шара пламени, прошипевшего мимо. Контрудар! Ее заклинание свистнуло в ответ – и беспомощно пролетело мимо тени, мелькнувшей с нечеловеческой скоростью.       Черт! Оборотень!       Его глаза – две угольные щели во мгле – впились в нее. Гермиона рванула к углу здания, туда, где только что слышала перекошенный болью голос Джинни. «Держись, я близко!» – крикнула она, но…        Молния боли! Темная энергия с хрустом выбила ноги из-под нее. Она грудно рухнула на асфальт. Тень накрыла ее прежде, чем она успела вдохнуть. Тяжелый, смердящий псиной монстр впился когтистыми лапами в плечи, пригвоздив к земле. Горячая слюна капала на лицо. Глухое рычание заполнило мир, заглушив все – даже бешеный стук сердца, колотившегося как птица в клетке. Слишком сильный!       Она пыталась вывернуться, прицелиться – но тварь звериной мощью вдавливала ее в асфальт, вырывая палочку из ослабевающей хватки. Отпустит – смерть!       Клыки впились не в горло, а в мягкие ткани плеча! Белая, обжигающая агония пронзила всю левую сторону тела. Зрение поплыло – то белея от шока, то темнея. Джинни ранена… Рука не слушается… Кость цела? Сухожилия? Холодная мысль: Прощай, рука. Прощай, все…       И тут – взрыв ненависти! Ярче боли, сильнее страха. Где-то в глубине, в запретном арсенале отчаяния, всплыло заклятие. Темное. Смертоносное. Огненное. Она никогда не использовала их. Но сейчас – каждая клетка кричала от потребности сбросить тварь, стерть ее!                 Надо двигаться. Джинни…Нужно найти ее.       — Гермиона! Я иду!       Инстинкт перехлестнул разум.       Кончик палочки, едва вырванный из-под твари и направленный ему в бок, вмиг раскалился докрасна. Воздух вокруг завихрился, запахло озоном и смертью. Гермиона не крикнула – выдохнула слова проклятия, хрипло и безо всякой жалости.       Малиновый луч прострелил тьму. Сухой хлопок.       Но оборотень был быстрее. Его лапа, словно гидравлический молот, дернулась вверх, выбивая ее руку с палочкой в последний миг. Гермиона ощутила, как смертоносная энергия соскользнула с кончика палочки, исказилась и сорвалась в никуда – дикий, неуправляемый выброс чистой ненависти.       Взрыв.        Не сфокусированный луч, а хаотичный шквал темной магии, вырвавшийся на свободу. Гермиона, оглушенная отблеском и грохотом, не сразу поняла. Оборотень, взвыв от триумфа, что отбил удар, на миг ослабил хватку.       Шанс!       «АВАДА КЕДАВРА!» – хрип вырвался из горла. Зеленый свет озарил переулок. Зверь застыл, обмяк и рухнул.       Инстинкт выживания затмил все. Еще не осознавая, куда ушло заклятье, она впилась палочкой в ближайшую точку зверя – в шею под челюстью.       Добивая монстра магией.       Толчок ногой. Она откатилась от тушу, вскарабкалась на колени. Тело ныло и горело, плечо пульсировало агонией. Рука уцелела? Если можно назвать «целым» кусок мяса, прошитый клыками и источающий кровь.       — Гермио…на..а…акх… — голос Джинни, слабый, прерывистый, пробивался сквозь шум в ушах. Кашель.        Гермиона медленно, будто против собственной воли, повернула голову. Каждый мускул окаменел.                 Господи.        Господи, нет.       Нет-нет-нет-нет.       Ослепительная вспышка зелёного света, просто вырвавшийся наспех, в панике, луч — пронзил пространство и нашел её. Джинни.       Гермиона рванулась вперёд, захватывая её, падая вместе с ней на холодный камень.       — Нет! Нет! Пожалуйста, только не ты… только не ты…       И мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, беззвучным треском где-то внутри, рассыпаясь на осколки, которые навсегда вонзятся в душу.       Джинни дёргалась в её руках, тело выгибалось в немом крике, в предсмертных хрипах, которые Гермиона будет слышать во сне до конца своих дней. То самое заклинание. Проклятие. Оно попало в неё. Её «Авада Кедавра». Случайно. Нечаянно.        Она колдовала, бормотала, вопила, вытаскивая из памяти все возможные, все мыслимые и немыслимые чары исцеления, заклинания света, заговоры, мольбы — всё, что могло хоть что-то остановить. Но нет. Это заклинание, её заклинание, поставило точку. Чёрную. Грязную. Безнадёжную.       Гермиона убила Джинни. Своими руками. Своей магией. Задела её.       Господи. Почему она? Почему, из тёмного угла, из-за развороченного камня, выбежала именно она?        Она сидела, сжимая в окоченевших пальцах уже неподвижное тело, и тишина внутри была громче любого взрыва. Тишина, которую она создала сама.

***

      Джинни. Тогда она убила Джинни.       И она винила не оборотня, от которого оборонялась. Не войну. Не самого Волондеморта. Себя. Только себя.       Разум твердил, шептал, кричал, что вины за это слетевшее в панике заклинание — нет. Что вины за Джинни, которая не заметила, не среагировала — тоже нет. Гермиона не была виновата. Рационально, по пунктам, по всем статьям — не была.       Но разум здесь был бессилен. Её душа, её израненное нутро не слушало доводов. Оно поедало себя этой виной. Пожирало изнутри, оставляя после себя лишь выжженную, чёрную пустыню.        И теперь вся эта проклятая операция, вся эта агония, в которую она превратила свою жизнь, висела на одной-единственной цели. Уничтожить этот треклятый крестраж, что теперь пустил корни в ней. Выжечь его калёным железом, вырезать, как раковую опухоль.        Зачем? Чтобы вернуть их всех. Особенно её. Особенно Джинни.        Чтобы наконец-то знать. Знать, что где-то там, в другом конце жизни, которой та должна была жить, Джинни Уизли улыбается. Настоящей, безудержной улыбкой, от которой щурятся глаза. И живёт жизнь — яркую, шумную, полную любви и света — жизнь, которую она заслужила. А не ту, что оборвалась на полуслове, оставив после себя лишь потухшие глаза и сбивчивое дыхание от Авады Гермионы.        Это знание стало бы прощением. Единственным, на которое она могла надеяться.       Гермиона закинула зелье. Оно обожгло гортань, кислящее и густое, должно было успокоить... должно было... Но после того, как она стала крестражем Реддла, всё внутри перевернулось. Она ощущала себя чужой в собственной коже. Порой она ловила себя на мысли, что не понимает саму себя, будто мутирует, тихо и необратимо. Будто где-то на изнанке плоти, в тех местах, что не увидеть в зеркале, зрели нарывы, а она лишь смутно чувствовала их — лихорадочный зуд, тяжесть чужого присутствия.       Теперь знание, что в ней живёт часть его души, пожирало её изнутри.                  Оно жевало её мысли, её страх, её память, а потом сплевывало отработанной жвачкой в помойное ведро, оставляя во рту привкус пепла и гнили. Она слушала их — эти чужие шепоты на задворках сознания.       Слышала и чувствовала его. Её настроение стало колючим, изменчивым, как погода, хотя она вряд ли бы это заметила. Но то, как Реддл мог на неё влиять, было очевидно. Она смотрела на него и будто впитывала яд через глаза, через поры. Чувствовала его сильнее, острее. Теперь ей казалось, будто внутри срастаются или двигаются кости, выстраивая другую, чужеродную структуру скелета. Не её. Его.       Она жила им. Чувствовала Тома. Понимала его...? Она гнала мысли прочь, стараясь не думать, как Гарри тогда страдал, и что её ждёт. Пока она не замечала таких кардинальных изменений, но они были. Она ждала их с холодной, каменной готовностью, будто оборотень перед полнолунием, который уже знает, что цепи не помогут. Никакой металл не удержит Тома в ней, если он запустит корни. А он запускал. И он, как саркома, приживался в её сущности, в самой магии её крови, и начинал медленно убивать то, что было Гермионой Грейнджер.        Гермиона должна была не дать этому случиться. Бороться. Как и всегда. И вот, будто тогда с Малфоем в ту ночь, она дала себе передышку. Всего один глубокий, дрожащий вдох на новой, страшной черте старта.       Чтобы опять. Опять бороться. Бежать. Сражаться. Пока может.

***

      Началось.       То, что сдвинет ковш мрака, толкая Реддла. Начало собраний.       Маги, что разъедали идеологию монстра. Реддл пробирался наверх власти, как змея по зарослям, проминая зелень. Чистокровные волшебники, разделявшие его позицию нового режима. Нового мира. Мира, полного тоталитаризма. Реддл был превосходным оратором, что не мог не потянуть за собой влиятельных лиц. Теперь все они сидели за столом, решая узурпировать власть. Свергнуть старое правительство волшебного мира и выстроить свое. Кровавое и гнетущее.       Все это походило на разросшийся плющ. Он медленно обвивал, пока его пытались уничтожить. Но скорость его роста была настолько велика, что со временем даже самый острый инструмент не мог разрезать толщину плетей.         Том удачно подбирал сторонников. Он умел найти и выудить тех, кто не только протолкнет его выше, но и ради него уничтожит несогласных. Он не марал руки. Они оставались почти чистыми. Пока по его приказу, во имя его, как имя бога, приспешники вершили гибель, веря в его сверхъестественное подобие. Подобие, что принесет миру превосходство чистой крови. Запретов. Свободы...       Но свободы лишь для тех, кто выберет кровь. Замазывая небо, как художник, портящий картину в порыве ярости. Замазывая все черным.       Гермиона сидела подле Тома, пока ему отчитывались маги, прибывшие сюда, чтобы создать план застройки нового мира. По кровавой схеме. Гермиона все еще была не тут. Мысли метались, теперь в ней – крестраж, мерцающий меж темных волн сознания.       Воздух пропитал тяжелый аромат мха и влажного камня. Гобелены на стенах тонули в изумрудных и болотных оттенках. Голоса магов гудели, переплетаясь в чужой, отвратительной симфонии планов: «...чистка кварталов магловорожденных...», «...Архивы под наш контроль...», «...сила требует жертв...».                 Она ощущала это как сквозь толщу воды. Подавленное состояние отрешения окутывало ее плотным саваном. Где-то глубоко, под веком, навязчиво свербело. Чесалось. Выламывалось в сознание, пытаясь перестроить его, подчинить чужой воле. Но она не позволит. Не позволит ему управлять собой.        Внутри же, как навязчивый рефрен, как молитва отчаяния, крутилось на репите: Уничтожить его. Уничтожить Реддла. Спасти близких. Спасти мир. Эта мысль была якорем, единственной реальностью в этом кошмаре. Она цеплялась за нее, стараясь не думать о другом – о сокрытой смерти, предсказанной пророчеством. О конце, который она несла в себе ради этой самой цели. Утопить страх. Утопить предчувствие. Ради шанса. Ради будущего.       Собрание закончилось. Маги один за другим покинули зал, их шаги затихали в коридорах. Гермиона первой направилась к выходу, ее движение было резким, порывистым.        Но что-то внутри... Как удар сердца, обжигающий внутренность спины. Девушка замерла на пороге. Не покинула зал. Словно прочитала мысль Тома, его безмолвный приказ остаться. От этого осознания Гермиона лишь резко повернула голову. Ее серые глаза, зрачки сузившиеся до булавочных точек, впились в него. Именно так он говорит со мной? Без слов?        — Ты что-то хотел? — Голос ее был низким, она даже не пыталась скрыть прорывающуюся сквозь ледяную оболочку злость. Где-то в углу погасла свеча, словно испугавшись осветить будущее. — Я тороплюсь.       Страх. Ярость. Две стихии, враждебные, как лед и пламя, рвущиеся разорвать ее изнутри. Но Гермиона стала алхимиком отчаяния. Она смешивала их в горниле души – едкий коктейль горечи и адреналина  и глотала жадно, не ведая о будущем отравлении, презрев последствия. Руки, скрещенные на груди, стали щитом и вызовом.        Лишь его губы дрогнули, обнажив в подобии улыбки острые клыки. И лишь теперь, сквозь пелену ярости, Гермиона увидела их. Как белые шипы, пронзающие полумрак, придавая его лицу отблеск первобытной, хищной красоты. Звериный оскал истины.       Но Гермиона была так переполнена гневом, что отказывалась принимать даже его кажущееся хорошее расположение духа. Он выглядел... радостным. И это было страшнее всего.       — Ты сегодня не в настроении? — Его голос был шелком, обволакивающим лезвие.       Я  чувствую это в тебе.                 Чувствую тебя. Всю.       Он чуть наклонился вперед. Темная рубашка, словно вторая кожа, глубже распахнулась у горла. Перламутровые пуговицы – прерванный путь вниз – открывали матовую гладь кожи, игру напряженных мышц груди и… ключиц. Эти изломы кости под кожей, хрупкие и властные, как мосты через темные реки вен. Весь его облик. Черная ткань, закатанные рукава, обнажающие предплечья с прожилками силы, сводил с ума.       Лицо, высеченное из мрамора ночи, линии торса, резкие, как карта голода в теле… Ее тела. Её кровь внезапно превратилась в жидкий металл – тяжелый, раскаленный, текущий не туда. Она прикусила внутреннюю поверхность щеки, пока взгляд, предательски плавный, скользил по нему.       Только по нему.       Ранее она отмечала его красоту холодным умом. Теперь же она действовала, как опиумная настойка: парализуя волю, разжигая низменный голод. Хотела еще. Но лицо ее оставалось маской арктического спокойствия.       — У меня много работы. — Голос – ровный лед. Секунду назад ноги рвались бежать. Теперь же… Теперь она готова была рассмотреть. Пристально.       Он медленно опустил веки, будто читал ее молчаливый разворот. Блаженство, чистое и опасное, излучалось от него. От взъерошенных темных волн до лакированных туфель, вобравших отсветы свечей.       Теперь наступило то время, сама Вселенная выстраивалась по его чертежам. Его подпольные схемы ветвились, глубже и запутаннее, чем туннели лондонского метро, оплетая министерские коридоры власти, к которым он так жадно тянулся.       — Сейчас весенние каникулы, работы нет...       Она сглотнула ком раскаленного металла в горле, когда ее взгляд, словно язык пламени, лизнул его ключицу. Черт возьми… С каких пор линии мужской ключицы стали для нее наваждением? Символом власти и уязвимости, сплетенными в одну гибельную нить?       —Ты же знаешь, я найду себе работы... Прости, мне нужно... — Слова сорвались, как птицы из клетки, но тело не слушалось. Она собралась развернуться – резко, навсегда – но что-то внутри, упрямое и тяжелое, как свинцовый корень, вросло в плиты пола. Не давало сдвинуться. Будто сама плоть жаждала остаться.       Он не слышал оправданий, слышал лишь шум крови под ее кожей. Привстал с места. Притянул. Его пальцы прикоснулись к ней. Они вплелись в ее кудри, холодные фаланги стали оправой для теплого шелка волос. И она... прижалась. Как кошка к мраморной статуе, ищущая несуществующее тепло.       Казалось, с каждым ее вздохом, с каждым биением сердца под тонкой кожей виска, она разогревала этот мертвенный холод. Трение жизни о лед небытия. Тепло? Или это обман обморожения? Когда тело, сдаваясь, прячет убийственный холод за иллюзией жара – последним прибежищем умирающих клеток.       Она вдохнула. Глубоко. Его аромат ворвался в легкие – не запах, а воспоминание. Тяжелый, влажный, как дождь, барабанящий по пластиковой крыше маленькой беседки. Той самой, что отец собрал для нее на краю сада. Святилище книг и тишины, где единственной музыкой был шелест страниц и дробный стук капель. Аромат сырой земли, мокрого дерева и детства, запертого в хрупком куполе посреди бури.              И он пах так. Том Реддл пах, как кусочек ее давно утраченного счастья. Как заветный уголок души, где мир еще был прост и ясен. Как тот уникальный миг, когда дождь был не угрозой, а колыбельной. Она потянулась, почти против воли, пальцы вцепились в шелк его волос, втягивая этот аромат глубже, жадно. Черт. Он пах, как часть ее самых светлых минут. Как яд, замаскированный под нектар. И это было невыносимо.       Его губы парили в миллиметре от ее кожи – магнитная пустота, зовущая заполниться. Она инстинктивно лизнула собственные, вкус соли и тревоги. Но разум, с запоздалым зажиганием, рванул поводья. Она вздрогнула, палец – внезапный барьер – лег на его рот, преграждая путь поцелую. Что она творит? Хочет этого или бежать? Гермиона сама не знала ответа. Сердце – тянуло канатом к пропасти. Разум – впивался каблуками в край. А тело... Тело вело свою игру. Ноготь скользнул по его нижней губе, томно, как по струне контрабаса, переводя опасность в двусмысленный флирт. Как актриса, что вдруг осознает: партнер по сцене стал больше роли. Стал искушением.       — Я правда тороплюсь... — Голос звучал хрупко, как первый лед. — Нужно успеть забрать книги... в Хогсмиде... — Чушь, рожденная на бегу, лишь бы создать дистанцию. Но убегала она плохо: пальцы все еще впивались в ткань его рубашки, цепляясь за врага-спасителя.        Том считывал ее, как шифр. Его рука спустилась на ее шею, не захват, но владение. Без боли, но и без права отступить. Взгляд, холодный и острый, как скальпель, резал серебристую гладь ее глаз, выискивая спрятанное. А там – что-то ему чуждое. Недосказанность. И он не терпел теней в своем свете.       — Что происходит? — Он отстранил ее резко. Дистанция – внезапная пропасть. Она могла наскучить. Мысль – острая игла под сердце. Этого она допустить не могла.        — За месяцы рядом с тобой я узнал тебя, — голос его был тише шелеста змеиной кожи, но громче грома. — И сейчас ты мне лжешь.                 Он знает тебя…           Он не позволит тебе лгать.       Фраза висела в воздухе не вопросом, но приговором. Он чуял ложь на ее губах, будто ощущал ее терпкую горечь в несостоявшемся поцелуе. Загадка злила: в чем обман? В ней? В нем? В них? Он видел обрывки эмоций – клочья страниц из книги под названием "Гермиона Грейнджер", но не всю главу.       — Ты что-то скрываешь? Днями тебя не бывает в школе, ты исчезаешь так же внезапно, как и появляешься.              Ему не нравилась такая вольность. Её нужно держать под контролем. Тем более теперь, когда она стала его крестражем. Всегда рядом. Всегда у его плеча.       — Я уже говорила, мы… — она промочила пересохшие губы. Заметил ли он? Заметил ли её панику? Или это была злость от осознания, что отныне она — его крестраж, что пульсирует веной на его виске? Внутри всё рвалось наружу, хотелось выкрикнуть всё, что накипело. — С братом были дома… навещали родных. — И вот теперь она выровняла дыхание, голос приобрёл ту самую, вымученную уверенность. — Так залезь в мою голову, если хочешь правды! — Ее голос раздвоился: яд и вызов. Злость звенела сталью. — Ну же, Том, ты же всеведущий! Должен знать, что со мной творится! — Она била в лоб, не прячась за щиты, без доспехов. Голая атака. — Так скажи сам! Что со мной?!       Она вызывающе вскинула брови, рука дерзко отбросила волнистую прядь с его лба, обнажая высокий, холодный интеллект. Она совала руку в самое пекло. И знала – он не сожжет. Том терпел. Или... ему нравился этот огонь? Или он видел финал этой игры и вел ее туда, куда хотел?       — Так скажи мне, почему я слышу тебя?! — Голос – не звук, а сломанный сустав. — Почему чувствую твое настроение?! — Слово вырвалось, как пуля из револьвера, оставляя дым горечи на губах. — Почему теперь для тебя я – часть тебя?! Буквально?!        То что, сдерживали плотину ее ярости, рухнули. Не страх, не потеря – чистый, белый шквал обжигающей правды прорвал перегородки души. Она не видела последствий – лишь жажду выставить напоказ его чудовищное творение. Он вскрыл ее тело, как часовщик – механизм, и вплел свои черные шестеренки в ее живые пружины. Теперь она покажет ему знание.       Разум метался, как безумный маятник: Молчать? Играть роль, пока не кончится пьеса? Или сорвать кроваво-красный занавес лжи и вывалить на свет липкие кишки закулисья? Только одно знала точно – не выдержит больше этой качки.       — Скажи мне, Том... — Каждый слог падал тихо, но с гулом колокола, отбивающего полночь в ее душе. — ...что ты в меня вложил?        Его язык скользнул по клыкам, улыбка растеклась, как чернильная клякса на пергаменте.        — Ты куда умнее, чем я предполагал, Гермиона. — Спокойствие — ледник, под которым клокотал вулкан. Он ждал этого. Знал, что она докопается. И не ошибся. — Не стоит этого бояться.       — Бояться? — Слово вылетело осколком. Она хотела смолчать, но внутри что-то щелкнуло — одобрением? Будто чужой покой перелили в ее вены, разбавляя бунт. — Я в ярости. Ты вживил в меня часть себя! Не спросив! По-твоему это нормально? Так не делают!       Мысль показалась абсурдной. Спросил бы? Она пыталась устроить скандал с монстром, для которого жизни — шелуха под ногтем. Скандалить с Темным Лордом, пока ее статус "избранной" давал призрачную защиту? С кем угодно — но с ним? Голос, дрожащий от бессилия гнева, резал тишину.       — Тогда я решил что в это нет ничего ужасного, — усмешка стала шире, страшнее Авады. В словах — ноль раскаяния. — Я решил, ты этого достойна. Ты же теперь со мной.       Моя навеки.       Палочка Тома взметнулась вверх. Бокал виски с подоконника вспорхнул в его ладонь. Глоток — длинный, насмешливый. Остужал ее кипяток негодования. — Мне казалось... ты моя.       Слова упали, как кандалы. Тело Гермионы — живой термометр — рвануло ртутью вверх. Присвоил. Как вещь.       — Как что? Твоя змея? Кулон на шее?                  Том медленно поднял взгляд из-под пряди.               — Не сравнивай себя с ними, Гермиона.       Рациональность трещала по швам. Взгляд предательски скользнул по ключице, обнаженной под расстегнутым воротом. Она сглотнула. Так и должно быть? Пока его черные зрачки искали ответ в ней, Гермиона шла ва-банк с дырявым колодцем карт.       Она вела себя как чужой алхимик в собственной душе. Будто в кровь ввели редкий элемент, трансмутирующий яд в эйфорию. Отравляющая близость Реддла теперь дарила опасную ясность, бесстрашие.                 — Я следую за тобой, потому что верю. — Голос окреп, найдя опору во лжи. — Но если ты вершишь что-то за моей спиной... как я могу доверять?        Том слушал, потягивая виски. Амбровые искры в бокале отражались в его глазах — бездонных, нечитаемых. Он пил ее слова. Но глотал ли?       — Ты — нечто большее, чем простая гадюка или безделушка. Быть рядом со мной настолько близко — это величайшая привилегия… Или ты считаешь иначе?       — Тогда я хочу правды. Быть рядом. Быть с тобой. Ведь именно для этого я здесь.       Господи, что он творит? Его костяшки пальцев медленно, почти с нежностью, обвели контур её скулы. И она… обмякла, растворилась в этом прикосновении. Веки сами потяжелели, губы сами потянулись к нему навстречу, особенно когда он сократил и без того ничтожную дистанцию между ними. Дразняще.        — Ты и вправду полагаешь, что быть моим крестражем — нечто осквернительное?        Как ему удавалось это делать? Она уже не понимала. Мозг затуманился, заплыв ядовитыми паразитами его воли, но уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. Она представила, что это — правда. Что он выбрал именно её. И теперь она вознесена над всеми, потому что он испытывает к ней чувства. Пусть даже те скудные крохи, на которые был способен. Он желает лишь её. Она обязана это понять, должна осознать — быть его крестражем есть верх его щедрости, который она должна принять с благодарностью.       — Ты особенная.       Слова впивались, будто отравленной иглой, под веко, заполняя её изнутри едкой кислотой. Выжигая дотла всё, что было её собою.       — Не такая, как все.        Не такая.       Мир вокруг то ли сгустился до предела, то ли, наоборот, ослепительно прояснился от его слов. Верила ли она в это? Или уже и сама не ведала, как глубоко запуталась в его сетях? Вот он, нож свободы — бери и распарывай верёвки, выбирайся. Но она не хотела. Вместо этого её язык легко скользнул по его губам, касаясь нёба, пока он сильнее, почти жестоко вжал её в поцелуй, поглощая последние остатки её воли.

***

       Гермиона резко взмахнула рукой – дверь с глухим стуком распахнулась. Ее тут же окутал тяжелый, леденящий душу воздух. Запах застоявшейся сырости, как в забытом склепе, смешивался с едким, тошнотворным духом горелого дерева. Источник его был ясен: в камине, вместо привычного живого огня, тлели черные, обугленные головешки, изредка вспыхивая зловещим багровым угольком и выпуская клубы удушливого серого дыма. Они ползли вверх, цепляясь за балки потолка мутными щупальцами.       Она замерла на пороге.       — Ты опоздала. – Голос Реддла был ледяным. Он даже не удостоил ее взглядом. Но его ярость – незримая, сокрушительная – ударила в голову Гермионы, как взрывная волна. — Собрание уже началось.       Девушка лишь слегка склонила голову, принимая удар.       — Задержалась…        — Садись.       Ее глаза лихорадочно метались по некогда знакомому кабинету Дамблдора, который теперь захватил Реддл. Вернее, уничтожил. Ничего не осталось от былого тепла и уюта – лишь пронизывающий холод, ползущий по телу, словно ядовитые микробы. И этот зеленый, темный оттенок стен, жадно вгрызающийся в сетчатку, как живая плесень. Казалось, с каждым визитом мороз в этом кабинете сковывал все сильнее.        И стол. Вот он, во всей своей новой, зловещей красе. Как алтарь, воздвигнутый для возвеличивания его власти. Теперь его заполняли приверженцы – сторонники, преданные ему душой. Маги старых, высокородных домов; его пока еще «друзья»; и те, кто уже безоговорочно верил каждому его слову, жаждая возрождения былых, жестоких устоев.        И вот они – круг истуканов за длинным столом. Среди этого густого мазутного смрада лжи и фанатизма, Гермиона вдруг различила светлые волосы, яркие, как теплое молоко на ночь – успокаивающие, обещающие передышку. Он здесь. Драко здесь.        Гермиона безмолвно последовала незримому приказу, опускаясь на стул рядом с Малфоем, словно телепатически притянутая им к этому единственному островку относительной безопасности. А Том тем временем продолжал свою речь. Он вновь подхватил нить своей идеологии тирании – именно с той части, что должна была ныне набрать смертоносные обороты.        Это было словно трогание с места в перегруженном автомобиле: сначала рывок, а затем – неотвратимый, набирающий бешеную скорость разгон, где механизм вот-вот разлетится вдребезги. И педаль тормоза… давно мертва.       Реддл наконец перешел к самому вкусному – к метке. Он вытянул бледную, почти прозрачную руку, словно демонстрируя сам акт связывания. Безмолвное согласие сторонников было безоговорочным, непреложным, как клятва на алтаре.       Это был ритуал окончательного подчинения, акт принесения свободы в жертву.       И вот он начал движение – шел по рядам, как жнец, собирающий урожай преданности. Каждый шаг отмерял потерю: он забирал частицы свободы сидящих, вкладывая взамен в их души карту под названием "Жестокость" и анклав "Дозволенного" – тесный, душный мирок секты, где вседозволенность была лишь иллюзией, прикрывающей рабство.       Внутри Гермионы сработал защитный щелчок инстинкта. Она лишь резко подняла подбородок, выставив напоказ ложную уверенность, хрупкую, как ледяная корка.       Что значит носить метку? – пронеслось в голове.       Малфой знал. Он носил ее когда-то. Теперь на его руке – лишь бледный шрам, знак отречения от Лорда. Какой ценой? Было ли больно, как отрывание части души? Гермиона читала о подобных связях. Трактаты шептали: светить метку либо почти невозможно, либо смертельно опасно, вплоть до хирургического вмешательства с летальным исходом.       Как Драко свел ее? Наверное, с невыносимой болью?       Хотя... чего ей бояться какой-то метки? Реддл и так жил в ее голове, как червь, неустанно ползающий по самым темным отделам мозга, и порой она была бессильна вытолкнуть его оттуда.       Реддл приближался. Он проходил по рядам, и метка расцветала на руках Пожирателей – не клеймо, а живая язва. Процесс присвоения был ужасен: из кончика его пальца сочилась густая, черная как деготь субстанция. Она касалась кожи жертвы и впитывалась, как яд, проникая в каждую пору. Под кожей темная кровь Реддла растекалась паутиной, сплетая из вен узор чужой власти. Казалось, сама плоть шипела и дымилась от прикосновения этой тьмы, насильственно вживляемой в живое тело. Это было не нанесение знака, а вторжение, присвоение плоти и духа на клеточном уровне.        Теперь его пальцы сомкнулись на кисти Гермионы. Она физически ощутила их прикосновение – мертвенно-ледяное, как поцелуй, прижатый к остывшей коже трупа. Он уткнул указательный палец прямо в пульсирующую вену. И метка впилась в ее кожный покров.       Это было не просто клеймо. Это был ошейник, который он затягивал на ее душе. Или наручники, которые она, быть может, еще могла сбросить физически. Но с каждой секундой, с каждым его гипнотизирующим взглядом и проникающей мыслью, она понимала: эти ментальные наручники сжимаются все туже и могут срастись с самой тканью ее существа.       Даже сейчас он пожирал ее глазами . Черными, бездонными, неотвратимыми. Все вокруг затянулось мутной дымкой, растворилось. Остались лишь эти два уголька тьмы, прикованные к ней, да ее собственное прерывистое, пойманное в ловушку дыхание. Все резонировало с меткой, ядовито расползавшейся под кожей.       Но под столом... Там, в тайне от всевидящих черных очей, ее носок ощутил легкое движение. Нога Драко. Она коснулась ее. И это прикосновение было... как противоядие, введенное после смертельной дозы. Как островок иммунитета в море заразного зла. И от этого стало спокойнее. Тише. Хотя бы здесь, в этом укромном уголке реальности, лед в жилах начал таять.       В отличие от Гермионы, Драко знал, каково это. То первое жжение. Как вынужденная капельница яда, введенная, чтобы не умереть от еще большей боли. Противно, мучительно, но неизбежно.       Он помнил тот день. Отец привел его – не оставив выбора. Он не желал этого, но таков был устав Малфоев. А он слепо повиновался отцовской воле. И сейчас, не глядя на нее, не выдавая себя из-под маски ледяного отрешения, он чувствовал острый укол чего-то нового: нежелания, чтобы она прошла через тот же ад.       То, что сейчас его вновь «наградят» меткой, этой собачьей биркой, отзывающейся на зов Лорда... Первый раз всплыл в памяти: он, мальчишка, за столом своего же дома, изо всех сил глуша дрожь и страх. Ощущение, как змея Реддла извивается над ним, шипя холодным металлом в ухо, рождало лишь один чистый ужас. Страх за семью. Потому что откажись он тогда, показав, что не станет послушным псом на привязи, исполняющим команды... пострадали бы отец и мать. Он всегда делал все, чтобы спасти их. Ведь в том мире не было никого, кто был бы достоин его спасения или жалости. Казалось бы...       Теперь же, чувствуя, как проклятая метка. Эта старая болезнь – требует новой дозы. Как рецидив после вакцины.                  — Филиус Фордж, мой лорд, – произнес один из магов, развалившись на стуле словно тюлень на солнце. Он провел мизинцем по передним зубам в жесте откровенного пренебрежения. – Этот ублюдок переходит нам дорогу. Кажется, он совершенно не ведает, с кем связался.       Речь шла об одном из министерских чиновников, упорно игнорировавшего попытки Реддла установить контакт. Тот продолжал преграждать ему путь, выдворяя из Министерства Магии – заветной цитадели, куда Том рвался с маниакальным упорством. Реддл плел ковер из теневых связей и кровавых союзов, чтобы, как клещ, впиться в самую питательную плоть – власть. Добраться до мозгового центра системы, присосаться и стать Верховным Магом не на словах, а на деле. Чтобы ковать мир по своему чудовищному лекалу. Но пока дышалось тем, кто видел сквозь его лоск – видел гниль и хаос в его душе и не пускал выше.       А значит, их требовалось убрать.        После того, как Селеста язвительно сравнила чиновника с «замазанным в навозе», а его жену-магглорожденку назвала «позором крови», по спине Гермионы проскакал целый табун ледяных мурашек. Она отчаянно пыталась не слышать, как маги высшего света в перекрестном огне циничных реплик сооружали план устранения «сорняков» в их выхолощенном мире.       — Этот выродок сам по уши в дерьме, а считает нас грязью! – прохрипел один из приспешников, вызывая одобрительный ропот. Реддл даже бровью не повел. Лишь придушил короткий, сухой смешок, обхватив спинку своего трона.       — Тогда нужно показать ему, что может за этим последовать, – голос Реддла прозвучал, как скрежет запускаемого двигателя, и в воздухе повис запах горелого сцепления и синтетической гари. – Кто здесь на самом деле погряз в трясине отживших устоев, а кто несет прогресс, что сметет его, как щепку. Раз не захотел подчиняться по-хорошему...       Первое открытое задание. Убийство. Неугодного.       Эдвенджс расчесал свою жирную бороду жирными же пальцами, никогда не знавшими труда. – С огромным удовольствием, мой лорд. Нанесем ему... визит вежливости. – закончил он саркастично.        Но Том лишь сузил глаза. И на мгновение Гермионе показалось, что зрачки его стали узкими щелями, как у змеи перед броском.       — Порой… – прошипел Реддл, – объяснять нужно куда доходчивее... До последнего вздоха.       Таким образом, он развязал руки убийцам.        Молекулы воздуха будто зашипели, словно приправленные чистой лимонной кислотой или едкой содой. Кислота разъедала самую ткань реальности. Теперь – конец. Конец прежнего порядка. Или, точнее, начало. Начало его культа. Того, что сорвется с этого обрыва, как каменная лавина, ломая хрупкие дома человечности на своем неостановимом пути в бездну.       Собрание закончилось, оставив в сознании избранных магов черное семя задания: убийство. Скорее всего, с особой жестокостью, оставляя знак Пожирателей на небесном своде – как мрачное знамение организации, что сметет старый порядок и выкует новый. И Гермиона с Драко войдут в эту новую, окровавленную реальность. Но это – потом.       А сейчас, когда зал почти опустел, Гермиона собралась уйти. Тонкий голос Реддла остановил ее, как невидимая нить. Она лишь быстро моргнула в сторону Малфоя и тот растворился в тени. Они остались с Томом наедине.               Но сейчас Гермиона не ощущала привычной леденящей опасности. Казалось, став крестражем, она обрела маниакальное чувство безопасности и решимости. Безнаказанность. Будто весь прежний страх перед Реддлом выкачали из нее насосом. Осушили до дна. Оставив лишь глухое подчинение и факт присвоения – как легковоспламеняющийся бензин в канистрах, готовый вспыхнуть от искры.       Она медленно вернулась на место. Реддл, бесшумно затворив дверь, провел взглядом по ее губам – медленно, как языком. И Гермиона с изумлением поняла: она не боится. Но страх висел где-то рядом, в пределах досягаемости.       Как если бы ты чувствовал себя неприкосновенным под защитой закона: Реддл не причинит ей вреда, пока его душа – в ее плоти, пока он присвоил ее. Но одновременно она понимала: права двигаться, не по его указке у нее нет. Хотя технически может делать что угодно... в пределах тех клеток, что он ей дозволял.       Он надвигался, как туман — беззвучный, плотный, неостановимый. Еще миг — и границы растворятся, и она заблудится в этой белизне навсегда. Погибнешь. Не выйдешь. Заплутаешь.       Горло свела судорога, когда она почувствовала предательское движение собственного тела: шея вытянулась сама, подчиняясь древнему, животному зову. Коснуться. Вдохнуть. Погрузиться.       Запах старого дерева, кожи и чего-то острого — одеколон, въевшийся в пряди его волос, ударил в голову, вызвав из небытия тот самый поцелуй. Воспоминание о вкусе его губ обожгло, как глоток крепкого виски. Тепло разлилось по жилам, парализуя волю.       Стоп! — отчаянно скомандовал рассудок.       Но было поздно. Ее тело уже капитулировало.       Его пальцы обхватили ее запястье, промяв каждый лучезапястный сустав с хирургической точностью. Внутри Гермиона сжалась, прикрыла глаза, отозвавшись глухим стоном где-то в глубине. Но самое страшное было в реакции ее организма: она не могла понять. Это она хочет, чтобы он касался ее? Или это вирус его воли, живущий в ее крови, заставлял тело откликаться?       Он обвел контур ее лица костяшками пальцев, поднимаясь от подбородка. Его палец остановился на резко очерченной скуле. И Гермиона, к ужасу своему, сама поддалась вперед. Девушка нервно лизнула его губу, ощущая привкус лимона – едкий, щиплющий. Но страшнее. Её хотелось сжечь этим вкусом и кожу, и нутро.       Их языки сплелись. Гермиона впилась пальцами под воротник его рубашки, движение пришло само. Автоматическое, неосознанное. Как музыкант, исполняющий по нотам трагическую, страстную, но пугающе дисгармоничную симфонию. Симфонию, партитура которой была написана им.       Реддл вытягивал своим поцелуем всю ее суть, и она не могла принять это. Уже давно не по отношению к себе, а к Драко. Ее ломало от Реддла, как ломку от сильнейшего наркотика. Невыносимо было остановиться. Она тонула. Вязла в этом. И это, понимала она, и была ее кара.       — Я хочу тебя кое с кем познакомить, – он отстранился от ее губ, проводя носом по ее щеке – последний, властный штрих. – Уверен, вы найдете общий язык.       Длинные губы Реддла растянулись, обнажая белоснежные, почти хищные зубы, что лишь подчеркивали скрытый наплыв тревоги. Но Гермиона не дрогнула. Она лишь отпустила его захват. Реддл отступил на шаг, словно расчищая сцену.       — Я нашел ее в одном месте, где с ней обращались непозволительно низко... – делился Том, не спуская с нее изучающего взгляда. – Познакомившись ближе, понял, что она заслуживает большего, чем участь циркового зверя. Уверен, вы понравитесь друг другу.       Он прислонил пальцы к остроконечному подбородку, будто уже предвкушая ее испуг. – И у вас весьма... показательно много общего, Гермиона.       Ум Гермионы сработал с точностью швейцарского хронометра. Маятник мысли качнулся, шестеренки щелкнули, отсчитывая доли секунды до понимания. Ей не нужно было гадать, кого он ей собирался преподнести.        Как по мановению темного жезла, из тени выплыла Она. Нагайна. Змея преодолевала ступени с гипнотической грацией, неотрывно скользя вниз, словно демон, низвергнутый с небес нести погибель.        Господи. Эта тварь была значительно больше. Та, что Гермиона видела в прошлом, была иной – меньше, изящнее. Эта же рептилия, покрытая чешуей цвета чернозема, выглядела массивной, жирной от темной силы. И ее глаза... казалось, были полностью залиты запекшейся кровью, лишь узкие вертикальные щели выдавали холодный, нечеловеческий разум, способный вселить ужас в того, кто осмелится заглянуть.       Она бесшумно проползла к Реддлу, пристроившись под его руку – господин, освободивший ее из плена и возведший в ранг крестража.       Теперь она будет служить ему вечно.        Гермиона инстинктивно отвела руку за спину. На языке уже кувыркалось заклинание, пальцы готовы были выхватить кинжал Годрика Гриффиндора и вонзить в чудовище. Но змея лишь тихо прошипела. И Гермиона, подавив порыв, перевела дыхание. Голос прозвучал ровно, неестественно спокойно:       — Рада знакомству.       То, что змея мысленно обратилась к ней с достопочтенным шипением, вызвало странную, беспричинную волну гордости. Будто сам факт стояния на одном уровне с "вещицами" Реддла должен был возвышать. Хотя глубоко под сердцем все трепетало от мучительного осознания: теперь и она была лишь одной из них. Его избранной, но плененной собственностью.       — Приятно познакомиться, Гермиона. Жаль, не могу пожать руку, – змея оскалила верхние клыки в подобии улыбки, где вежливость граничила с ледяной насмешкой. – Настанет момент, и я подам тебе руку, Гермиона, – прошипела Нагайна, язык мелькнул, как раскаленная игла. – Нужно лишь время... Когда-нибудь меня освободят от этого змеиного заточения, и я вновь обрету прекрасный человеческий облик.       Язык Нагайны мелькнул, словно раскалённая игла, пронзая воздух.       — Всему своё время... Меня сковали эти чешуйчатые оковы, лишив прекрасного человеческого облика. Один маг, – её шипение стало гневным и густым, – один маг обрёк меня на вечное заточение в этом теле. Вернуться я не могу. Пока что.       Гермиона слушала, и каждая фраза отзывалась в ней ледяным эхом. Она закусила внутреннюю сторону щеки, пока могла слышать и понимать этот змеиный шёпот. Боль, острая и отрезвляющая, помогала сосредоточиться. Она помнила будущее. Она знала, что Том Реддл никогда не дарует ей свободу. Он лишь подпитывал её мечту, скармливая ей желанные иллюзии, словно отравленные плоды.        Но змея грезила этим моментом, свято веря, что Том отыщет способ. Хотя будущее, как мы знаем, останется для нее безжалостным: он так и не подарит ей обратно человечность.       — Уверена, Том тебе поможет, – Гермиона скользнула языком по губам, переводя взгляд на самого Реддла.       Тот наблюдал за ними неотрывно, как коллекционер, любующийся редкими, смертельно опасными насекомыми в своей витрине. Радость обладания уникальными экземплярами светилась в его черных глазах.       Змея, словно уловив нервный импульс, запрятавшие руки Гермионы за спину, начала приближаться. Плавно, неумолимо.        — Не страшись ее, – властно успокоил Том, вливая в ее сознание убаюкивающий яд уверенности. – Она не причинит тебе вреда. Тебе не стоит ее боятся, но опасна она лишь для врагов. Поэтому постарайся принять ее... как друга. Как меня.       Его слова вводились внутримышечно, как наркотическое утешение, пока Нагайна, словно нарочито, атаковала ее страх в лоб.       Рептилия извивом обвила ее лодыжки. Холодная чешуя скользнула вверх по ногам, как черный бархатный шнур. Гермиона замерла. Змея поплыла выше – бедра, талия... И вот она уже на груди, тяжелая, невыносимо давящая. Казалось, под этим весом Гермиона вот-вот рухнет, будто на нее взгромоздили мешки со свинцом и толкнули в горную кручу.       Сердце бешено колотилось, выписывая адреналиновый код. Ни единой щели для страха! Нагайна почувствует малейшую дрожь. А Гермиона не даст страху победить в этой немой схватке. Казалось, тварь пыталась прощупать, что скрыто внутри Гермионы, сжимая грудную клетку не для удушья, а для устрашения. То сжимала, то ослабляла хватку, будто играла с добычей.       И тут Гермиона поняла: это была ревность.       Глухая, звериная ревность Нагайны. Тварь ненавидела ее лютой ненавистью, тщательно скрываемой от хозяина под личиной покорности. Она видела в Гермионе не соперницу, а посягательницу на святыню – на исключительное внимание Тома. Ведь она, Нагайна, была первой и самой особенной! Его самым верным крестражем, его оружием и тайной! А теперь эта... человеческая девчонка делила с ней статус избранной? Невозможно! Яд копился в ее железах, но вертикальные зрачки-лезвия оставались устремленными на Реддла с мраморной статуей преданности.        Лишь мельчайшая дрожь в плоти, сжимающих Гермиону, выдавала бурлящую внутри гадюки ярость. Ревность от змеи? – мысль показалась Гермионе дикой. Смешной. И от этого – еще страшнее.       Но Гермиона была бы не собой, если бы не ответила. Даже с гадюкой-душительницей на шее, она постигла суть: под чешуей скрывается душа женщины. Пусть искаженная, пусть душегубки. Но все же – женщина. А женщина не терпит деления внимания своего господина.       Гермиона механически сузила глаза. Ее черты, бывшие для Нагайны сладким медом страха, теперь были приправлены реакцией чистого цианида.     Она холодным взглядом встретилась с мордой змеи и с полной, неотвратимой уверенностью прошипела. Вкладывая в голос ту самую крупицу ужаса, что мучила Нагайну в цирковой клетке до «спасения» Томом:       Скинуть тварь с себя.       — Если ты еще раз осмелишься заползти на меня... – Гермиона расслабила мышцы, чувствуя, как кольца змеи на миг ослабли. Ее рука молниеносно вынырнула из-за спины, пальцы сложились в знакомый жест – ей стоило лишь мысленно произнести запретное заклинание, и тварь забьется в агонизирующих конвульсиях. – ...я сошью из твоей шкуры пару изящных сапог.       Ее слова загустели в воздухе, как черная карамель. Придавая Реддлу сладостное послевкусие от этого представления и вгоняя Нагайну в ледяное молчание.        Том сложил руки за спиной, с наслаждением осознавая: Гермиона – все та же боевая Грейнджер, что он выбрал. И он не прогадал.              Его лучшее вложение.       Потому что Гермиона лишь цокнула языком, будто сгоняя назойливую муху, не давая рептилии и тени права показать, что она может бояться. Пока она здесь – она будет пользоваться этой привилегией, как бы чудовищно это ни звучало. Она не собиралась уступать пьедестал Главного Крестража. Даже если удавка на ее шее была затянута туже всех.       И в этом был ключ к спасению. Она убеждала себя, добровольно отдаваясь под арест его власти, но – как шпион с безупречным алиби, зная, что улик против нее нет. Как чистая вода, добровольно заключенная в сосуд: она кажется пленницей стекла, но сохраняет силу затопить все вокруг в миг, когда сосуд разобьется. Она соглашалась быть его пленницей, храня в душе отмычку.