Держись крепче, будет трясти.

      — Доброе утро, класс, – голос Гермионы разрезал гул аудитории, мгновенно гася смешки и споры.       Кончиком палочки она притворила дверь с мягким щелчком.       Она чуть задержалась. Торопливо раскладывая конспекты на преподавательском столе, уловила за спиной единственный голос, нарочито тихий, но острый, как игла, нацеленная прямо в ухо:       — Кажется, кто-то опаздывает...        Гермиона узнала интонацию мгновенно. Ботфорд. Этот ученик выматывал ее порой больше всех. Даже Малфой в сравнении казался образцом прилежания. Она сделала вид, что не расслышала, обращаясь к классу:       — На прошлом уроке мы остановились на...       Сегодня кабинет освещали не шары люмин, а живые свечи. Их пламя переливалось лавандовыми отсветами – намеренный штрих Гермионы. Пусть атмосфера хоть немного скрасит сухость предмета. Она прекрасно помнила, каково это – сидеть за партой, когда лекции не вызывают ничего, кроме скуки.        Хотя сегодня... Сегодня странное чувство не отпускало ее с самого утра. Головная боль, тупая и навязчивая, отступила под действием зелья, но осталось ощущение, будто в черепе плещется раскаленный свинец, омывая мозг, не давая мыслям собраться в четкую нить. Паническая догадка – а вдруг это последствия того, что она теперь крестраж Реддла? – лишь подливала масла в огонь.       Особенно невыносимо было осознавать эту коварную связь с Томом.       Гермионе хотелось ворваться в кабинет и прибить его за содеянное... но что-то внутри не позволило. Или она сама не захотела? На удивление, мысль о мести Реддлу медленно иссыхала, словно бутон, так и не успевший распуститься. Лепестки её ярости и ненависти к нему бурели и осыпались, теряя цвет и силу. Неужели это последствие его души в ней? Она не могла ответить на этот вопрос, лишь изо всех сил пытаясь удержаться на краю пропасти.       Ей всё ещё нужно было спасти будущее. И злиться на него сейчас было равносильно провалу. Она должна была собраться и идти дальше, даже если каждый шаг — по осколкам хрусталя, впивающимся в босые ноги. Она соберётся и продолжит путь. Даже если теперь её с необъяснимой силой затягивает в воронку, чьим эпицентром был Реддл.       И те самые атрофированные чувства к нему, давно похороненные, теперь работали, как неосознанный гравитационный захват. Она стала астероидом, чья орбита неумолимо искажается под влиянием невидимой чёрной дыры. Сопротивляться было бесполезно. Её собственная траектория, её мысли и побуждения искривлялись в этом поле, подчиняясь законам притяжения, которых её разум отказывался принимать.       Зрачки метнулись по рядам студентов – они сидели расслабленно, в разительном контрасте с ее внутренним ураганом.       — Сегодня наша тема: "Пророчества: Капля Истины в Море Лжи. Исторический Анализ Предсказаний". – Гермиона сложила руки за спиной, обходя первый ряд пуфов. Само слово "правдивость", брошенное в контекст пророчеств, заставило тревогу бродить в ней, как дикие дрожжи". Не думать. Не думать. Будто если она яростно гнала от себя панику о собственной предсказанной гибели – та не случится. Но где та Гермиона, что с грохотом опрокидывала хрустальный шар у Трелони, крича о "лженауке"? Почему теперь при каждом упоминании пророчества у нее дергался нижнее веко, предательски выдавая тревогу?        — Мисс Райс. – Гермиона подняла тяжелые, преодолевая волну усталости, накрывавшую с каждым вдохом. — Прошу вас. Озвучьте основные постулаты теории пророчеств.       Студентка странно дёрнулась под столом, словно её ударило током. Но услышав голос профессора, тут же вскинулась, как на пружинах:       — Пророчество, профессор Грейнджер, – голос её звенел неестественно громко в притихшем классе, – это... э-э... вербальное предсказание будущего, обладающее потенциалом к самоисполнению, особенно при условии его оглашения и осознания ключевыми фигурантами!       — Верно, мисс Райс…— Гермиона стянула имя ученицы, отмечая даже ее растрепанный вид. Особенно резала глаз смятая юбка, которую девушка торопливо одернула, прежде чем вернуться на место. — Садитесь.       Райс. Она напоминала Гермионе саму себя в школьные годы: такая же умная, трудоспособная, прилежная. Да и сейчас, по слухам, ученица была одной из лучших на своем факультете. Гермиона собралась перевести взгляд на доску, выводя основы урока, но глаза неожиданно зацепились за Ботфорда. Он сидел с ней?        Гермиона прочистила горло. Странно было видеть двух непримиримых врагов, вечно цеплявшихся друг за друга, теперь за одной партой. Ладно, это уже не ее дело. Сама-то она… Мысль о Драко накатила внезапно, и внутренний шторм, лишь недавно яростно сотрясавший ее, будто корабль на волнах, заметно приутих. С каких пор мысли о Малфое так владели ею? Она машинально заправила за ухо выбившуюся кудряшку и кожа вспомнила прикосновение: его язык, скользивший по завитку. Словно все еще чувствовала ту приятность.       — Запишите тему: "Пророчества и их возможные интерпретации. Схожие варианты и критерии анализа".       Урок тек размеренно, пока не подошла очередь заполнять конспекты. После шелеста страниц, сдержанного перешептывания и пары замечаний Гермионы, в классе повисла пауза. Она сделала глоток воды — слишком долгий, слишком глубокий, словно пыталась затопить назойливые отголоски ее пророчества.       — Ну что, кто смельчак? — Голос профессора Грейнджер звучал ровно, но ее фиалковые глаза, казалось, вбирали лавандовый свет кабинета, делая зрачки почти бездонными. — Не стесняйтесь, подходите к доске.           Гермиона чуть склонила голову, приглашая жестом, но ученики лишь потупились, словно стайка воробьев, заметавшихся перед кошкой. Она внутренне вздохнула. Сегодня утренняя усталость лежала на ней свинцовым плащом, лишая обычной терпеливой мягкости. Даже попытка быть добрее требовала усилий.       — Что же, никто? — в голосе прозвучала не привычная ободряющая нотка, а устало-неумолимый оттенок. Ее пальцы застучали по краю стола — не как лапка нетерпеливого котенка, заманивающего к игре, а отрывисто, методично, словно выбивали на старой машинке строку агрессивным, жирным шрифтом. Каждый удар отдавался в тишине звонким укором.       Среди пригнувшихся голов внезапно вспыхнул золотой блонд, резанувший черноту мантий. Этот яркий всполох, да еще и сопровождавшийся дерзким хихиканьем, разорвавшим тишину класса, выдернул Гермиону из раздумий. Внутри нее словно лопнул перегретый пузырь. Даже она сама не ожидала такой мгновенной, обжигающей реакции.       — Мисс Райс, вы, вероятно, так страстно жаждете ответить? – Голос Гермионы звучал ледяно.       Весь класс замер, шокированный не меньше профессора: самая прилежная ученица, чьи волосы обычно были безупречно убраны в тугую косу или залиты лаком, сейчас вела себя непозволительно дерзко. — Прошу вас, раз уж вы изъявили такое рвение.       Алиса буркнула что-то невнятное и неохотно спустилась к доске. Ее глаза бегали по страницам, а движения были скомканными, нервными. Гермиона, с опытом почти телепата, мгновенно прочла по этой суете: Райс не подготовилась. Но студентка, бормоча что-то бессвязное, не сдавалась, набирая обороты. И через несколько минут она уже связывала пункты своего наспех набросанного конспекта в некое подобие структуры. Пусть ее речь была мутной, путаной и местами повторяющейся, Гермиона ясно видела: знания у девушки глубиной есть, они просто захлебывались в волнении или чем-то еще.       — Таким образом… — Алиса начала, упорно глядя куда-то в окно, словно встреча взглядом с классом грозила непоправимым. Ее голос звучал напряженно, но набирал ход. — Пророчества… они редко бывают высечены в камне. Часто это скорее… категории возможного, вариации исхода, сплетенные из нитей конкретной ситуации и цепочки событий. Их сила — или бессилие — в том, что нет… объективных, неопровержимых доказательств их абсолютной точности. Они существуют в сфере веры и интерпретации. Любое отклонение в ходе событий — малейшая развилка, неучтенный фактор — может отклонить поток судьбы с пророческого русла, деформировать предсказание до неузнаваемости или вовсе развеять его, как дым. Исполнится ли пророчество буквально, станет искаженным отражением или рассыплется в пустое несовпадение — зависит не от неизменности слов, а от хаотичного танца реальности, в котором участвуем все мы.       Гермиона слушала, знакомые до зубной боли тезисы отдаваясь в ней новым, острым резонансом. Знания были верны. Она сама учила этому. Но сейчас, пока Алиса бормотала о хрупкости предсказаний, Гермиона ощутила, как неестественно напряглись ее лопатки, будто стальные пружины, пытаясь распрямить спину вопреки невидимой тяжести. Это был немой вызов – себе, собственной тени страха, и той беспощадной судьбе, что предрекала ей гибель в туманных пророчествах.        — Спасибо, садитесь, мисс Райс, — Гермиона проводила студентку оценивающим взглядом, прежде чем вернуться к центру класса, ее голос вновь обрел размеренную профессорскую интонацию. — И это подводит нас к ключевому тезису сегодняшнего занятия.        Она обвела взглядом студентов, делая паузу для акцента.       — Главное, что следует уяснить о природе истинных пророчеств – это их принципиальная нелинейность и вариативность. Представьте их не как единственную, высеченную в камне дорогу судьбы, а скорее как… древо вероятностей. Каждое значимое событие, каждое решение, даже самое незначительное на первый взгляд, становится точкой бифуркации – местом расщепления пути. Оно порождает новые ветви потенциальных исходов, отходящие от изначально предсказанной траектории.       Гермиона провела рукой по воздуху, изображая расходящиеся линии.       — Именно эта бесконечная ветвящаяся структура делает пророчества столь нестабильными и трудно верифицируемыми. Они описывают потенциал, арку возможного, но не гарантируют его буквального воплощения. Более того, – ее голос стал особенно четким, – возникает фундаментальный парадокс знания.        Она остановилась, убеждаясь, что все слушают.       — Если субъект, которому адресовано пророчество, или ключевой участник предсказанных событий, обладает полным и точным знанием его содержания, это знание неизбежно меняет его поведение. Осознание угрозы, надежды или предопределенного исхода заставляет действовать иначе – либо стремясь избегнуть предсказанного, либо, напротив, невольно приближая его, либо просто выбирая альтернативную ветвь решений. Это измененное поведение становится новым фактором, который сам по себе способен деформировать изначальный прогноз, отклонить события на иную траекторию или вовсе аннулировать предсказание, превратив его в нереализовавшуюся возможность».       Гермиона сложила руки.       — Именно в силу этого саморазрушающего потенциала знания истинные, сильные пророчества традиционно не разглашаются широко. Они охраняются, передаются с величайшей осторожностью или остаются сокрытыми вплоть до своего потенциального свершения. Ибо их озвучивание, особенно ключевым фигурантам, вернейший способ помешать их точному исполнению или кардинально изменить их смысл и последствия. Пророчество, ставшее всеобщим достоянием, перестает быть надежным ориентиром; оно превращается в еще один хаотичный элемент в и без того сложном уравнении будущего.        Гермиона произносила эти слова для класса, но слышала лишь эхо собственного голоса, уходящее вглубь. Теперь, озвучив теорию во всех ее несовершенствах вслух, она окончательно утвердилась в мысли: пророчествам она не верит. Чистая чушь. И все эти два зловещих предсказания о ее гибели – не более чем глупость, лишенная ее веры. Она отказывалась тонуть в страхе, давясь его удушающими глыбами, пока разум непрестанно твердил: вероятность их свершения – один на миллион. Стало легче. Вроде бы.       — И собственно, зачем нам вообще изучать этот тупой предмет?        Надменно-ленивая реплика прозвучала со стороны Ботфорда. Он развалился на стуле, забросив ноги на соседнюю парту, словно самодовольный султан на ковре-самодуре. Гермиона ощутила, как ладонь сама потянулась к палочке – трескнуть искрой, дабы он немедленно принял положение, соответствующее статусу студента. Но она лишь сжала пальцы до побеления костяшек.       — Потому что данная дисциплина включена в утвержденную Министерством Магии учебную программу, мистер Ботфорд. Компетентные органы сочли необходимым, чтобы вы владели этими знаниями. Если вы считаете предмет неактуальным, вам следует адресовать свои возражения непосредственно составителям упомянутого перечня.       Гермиона сложила руки перед собой в терпеливо-ожидающем жесте. Джейс Ботфорд даже не пошевелился, демонстративно сохраняя непозволительную позу вопреки прямому обращению профессора.       — Когда я стану министром, первым делом отменю этот бред, – заявил он с непоколебимой уверенностью, явно подразумевая: «Как только отец протолкнет меня в нужное кресло».       Гермиона сжала челюсти, желваки резко обрисовались на скулах.       — В таком случае, мистер Ботфорд, прошу вас продемонстрировать свою будущую компетентность уже сейчас. Выйдите к доске и предоставьте аудитории веские, доказательные аргументы, обосновывающие методологическую несостоятельность или практическую ненужность данного раздела магического знания. Убедите нас в его избыточности.       И, едва закончив фразу, Гермиона едва заметно махнула палочкой под столом. Стул под Ботфордом резко дернулся вперед и вверх, буквально вытолкнув наглого ученика из-за парты и придав ему непроизвольный импульс по направлению к доске.       — Я не хочу, — заявил Ботфорд с наглой непринужденностью, будто констатировал погоду. Он развернулся и не спеша направился к своему месту, демонстративно игнорируя стоящего у доски преподавателя.       Гермиона ощутила, как ладонь, сжимавшая палочку, нагрелась от пульсирующей магической энергии.       — Если этот предмет не входит в обязательную программу экзаменов, — он нарочито растянул слово, буравя Гермиону холодными, угольно-черными глазами, — то мне глубоко…       Он сделал театральную паузу, явно собираясь бросить грубость. — …не важно.       Но по едва заметному подрагиванию уголка его губ, по тому, как он резким. Отточенным движением отбросил со лба прядь светлых волос. Гермиона прочла невысказанное: «Наплевать».       Этот жест – отбрасывание челки – был исполнен вызывающей самоуверенности. Он поправлял ее небрежно, властно, точно Наполеон, поправляющий треуголку перед осмотром войск – маленький человек, надевающий маску непобедимого императора, играющий в величие, которое пока лишь грезилось ему в честолюбивых мечтах. Будто парта была его походным троном, а класс – покорной армией.       Гермиона взяла под контроль дыхание. Слова застряли в горле колючим комом. Достаточно. Сегодня она больше не стала тратить силы на эту бессмысленную провокацию.       — Однако общий балл и количество факультетских очков влияют на итоговую аттестацию непосредственно, — Гермиона едва двинула запястьем. Перо, ведомое невидимой нитью магии, резво прочеркнуло в воздухе: «Слизерин: минус десять». С дальних парт донеслось шипение, адресованное Джейсу. Тот лишь пожал плечами. Плевать. Отнимут, не отнимут – отец всё уладит. Он и в Хогвартсе-то числился лишь ради видимости, требуемой обществом. Зато здесь можно было безнаказанно кошмарить всех подряд.       Гермиона подавила вспышку гнева и продолжила урок. Заметив, что время подходит к концу, принялась диктовать домашнее задание. Цифры страниц и номеров упражнений сыпались как град, вопреки тихим стонам из класса: «Пожалуйста, остановитесь… Сжальтесь!».       Вдруг ее взгляд зацепился за странную картину у парты Ботфорда и Райс. Траектория движения руки Алисы под столом… сжатые, неестественно подрагивающие губы… Осознание ударило Гермиону, словно обух по голове. Она вскинулась с места молниеносно, как раз в тот миг, когда девушка издала сдавленный, стыдливый стон.       Что они там делают?! Мысль сдавила горло ледяными тисками.       — Немедленно встать! — ее голос прорезал воздух, визгливый и пронзительный, как высокая нота, готовая разбить стекла. Взгляд, острый как клинок, прострелил обоих. — Что вы себе позволяете?!       Мастурбация на моем уроке.       Райс вздрогнула так сильно, что ударилась коленом о парту, отшатнувшись от неожиданного визга Гермионы. Она подскочила на месте – и вот профессору стало абсолютно ясно: Ботфорд спешно извлекал руку из-под смятых складок ее юбки.        Зрачки Гермионы расширились до невероятных размеров, вбирая всю неслыханную дерзость происходящего. А Джейс? Он казался… довольным. Откровенно довольным тем, что его заметили. Неспешно положив руки ладонями вверх на парту – жест показной капитуляции – он поднял взгляд. И этот взгляд… холодный, оценочный, скользнул по Гермионе точно змея, приподнявшая голову из клубка. Ехидная, опасная и готовая укусить в любой миг. Явный вызов: «Ничего не случилось. Что вы придумали?»       — О чем вы, профессор? — протянул он, нарочито медленно, подчеркивая каждый слог.       Он… он позволяет себе переспрашивать ее?! После ЭТОГО?! Уму непостижимо. Воздух в классе загустел, стал тяжелым и вязким, как переваренная каша. Гермиона инстинктивно отступила на шаг, подавшись назад, будто отшатываясь от гадюки. А парень лишь ехидно растянул губы в кривой, торжествующей усмешке. Точь-в-точь как та самая кобра, наслаждающаяся замешательством своей жертвы перед броском.       — Встань немедленно, когда с тобой говорит учитель!       Ботфорд откинулся на руки, медленно поднимаясь всем телом. Запрокинул голову с вызывающей, змеиной небрежностью. Гермиона шагнула вперед, сокращая дистанцию до полуметра. Теперь она чувствовала его дыхание – тяжелое, наглое.       — Ты помнишь, где находишься? — Голос ее звенел, как натянутая струна перед разрывом. Она ощущала, словно по венам циркулировал не воздух, а чистый, жгучий энергетик – адреналиновый коктейль ярости и беспомощности. Каждый нерв пропекало этим электрическим накалом.       По венам жгло, словно циркулировал чистый адреналин. Она вспомнила страх Трелони перед ее буйством в классе. Но этот студент… Его наглость зашкаливала. Джейс усмехался, Райс пунцовела. Да, все было взаимно. Но не здесь! Не на уроке!       — Если ты добиваешься, чтобы я удалила тебя с урока — поздравляю: ты преуспел. —  Гермиона свела брови в резкую складку гнева. — Немедленно — в кабинет директора!       Директор. Слово обожгло. Не Дамблдор. Реддл. И вдруг — воспоминание: привкус грейпфрута его губ на ее губах. Горький. Невыносимый. Жаждала его снова? Безумие. Но тело помнило.       Джейса не напугало. Он лишь чмокнул губами, откровенно пренебрегая ее статусом.       — Профессор Реддл отсутствует. Жаль… Похоже, мне придется дотерпеть ваш урок.        Цинично плюхнулся на стул, даже не попросив разрешения. Вызывающее хамство.       Гермиона не отступила. Палка взмыла, острием — в его грудь. Чистая демонстрация угрозы.       — Это ничего не меняет! Как только он вернется — вы оба отчитаетесь за срыв занятий!       Пустые угрозы. Отец Ботфорда — союзник Реддла. Шансы на выговор? Нуль. Но хоть что-то…        Она резко развернулась, пытаясь задушить цунами ярости. Когда она стала такой озлобленной? Профессиональная деформация? Превратилась в нового Снейпа? Или крестраж внутри лепил из нее скульптуру чистой ярости?       Почти отошла… Как вдруг — шелест, донесшийся до ушей:       — ...Просто у некоторых недотрах, вот и завидуют… Видимо Реддлу надоела эта выскочка вот и кинул ее…а она на мне отыгрывается.       Голос Джейса. Подхваченный хихиканьем его прихвостней с задней парты.       Гермиона замерла. Медленно. Очень медленно. Словно удав перед броском. Шея повернулась с неестественным, хрустальным изяществом. Глаза сужены в щелочки. Голос — лезвие на морозе:       — Что. Ты. Сказал?       Грудь Гермионы вздымалась так, что казалось, корсет платья вот-вот лопнет. Она не ожидала, что обычная дерзость студента раскачает ее, словно на адских качелях. От ледяной ярости до тошнотворной беспомощности. Проморгав, она ловила шепоток по рядам, видя, как Джейс выпятил губы в жалкой, нарочитой гримасе.              — Вон из класса!       Ее палочка взмыла со свистящим рассечением воздуха, недвусмысленно указывая на дверь. — Немедленно!       Но Ботфорд, кажется, только этого и ждал. Счастливый довести ее до иступления. Папочка ведь всегда прикроет.       — Вы уверены, профессор? – неожиданно вступила Райс, наконец осознав, что их непозволительная интимность разрослась до скандала. Она робко дернула Джейса за рукав: — Прекрати... – но тот лишь шире улыбнулся, наслаждаясь ролью перед публикой.       — А то мой отец возможно сочтет этот предмет необязательным. Как и… учителя с сомнительных предметов?        Его густые брови поползли вверх. Уверенный в себе наследник кичился отцовским постом в Министерстве Образования. Одно движение пальца – и эта выскочка вылетит из Хогвартса! Какая жалость, что он не знал: его учит самозванка с карманами, набитыми фальшивыми пергаментами. Ирония была горькой. Но Джейс шагнул вперед, демонстрируя триумф над гробовой тишиной.       Гермиона сжала палочку так, что кость ныла. Выпирающее хамство. Невыносимое.       — Поэтому, профессор Грейнджер, прошу – заканчивайте урок. У меня есть дела поважнее ваших предсказаний.       Он приложил руку к груди в фальшивом жесте извинения. Пластмассовая ухмылка.       И – прозвенел звонок.       Занавес.       Ученики медленно поднимались. Джейс, напитанный самодовольством с головы до пят, уже воображал, как будет пересказывать победу. Уделал дуру, пригрозив папкой!       Он развернулся к приятелю, громко бросая на прощанье:       — Просто некоторые думают, что спать с директором возносит их выше таких, как я!       Как хлопок кукурузных зерен под раскаленной крышкой.       Громко. Резко. Неожиданно.        Гермиона взметнула палочку и в следующее мгновение мальчишка свис перед ней на коленях. Лезвие палочки врезалось ему в щеку, пригвождая к полу. Она наклонилась так близко, что ее распахнутые глаза, полные черного огня, заполонили все его поле зрения. Казалось, сами зрачки испепеляли воздух – ярость кричала одним желанием. Раздавить гаденыша.       Он распускал слухи.        Хотя... разве это ложь? Горькая правда жгла гортань. Гермиона ощутила, будто давится ядовитой медузой – липкой, душащей. Вся школа уже шепталась. Они знали. Знали, что она – его походная шлюха. Лишь марионетка, затянутая в эту паутину ради крестража... А теперь? Теперь она носила в себе осколок его души. Живой, тлеющий уголек безумия, что шептал в висках:       «Убей. Накажи. Сотри в пыль».       Язык сам облизал пересохшие губы, выцарапывая в сознании:       «Круцио».               Одно заклятие – и боль не убьет. Просто проучит...       Но тут – хныканье.       Туман ярости рвануло пополам. Сквозь бешеный стук сердца просочился детский плач: мальчик съежился, закусив губу, мотал головой, лепетал что-то несвязное, жалкое.       Осознание ударило, как обух:       Она хотела искалечить ребенка. Подростка.        Это – не я.        ЭТО – НЕ Я.       Гермиона сорвалась с места. Пулей вылетела из класса. Бежала по коридору, пока тарахтение сердца не сменилось тяжелым, глухим гулом. Разум включил спасительный режим:       «Иди к нему. Там станет легче».       К Малфою.       К его холоду, цинизму, ядреной силе, что действовала на нее точь-в-точь как чистейший наркотик – выжигая панику, вырубая боль. Один взгляд, одно прикосновение – и все это мерзкое уйдет в небытие.       Он должен быть на поле.       Тренирует команду.

***

      Она неслась по коридорам, не чувствуя, как вылетела на улицу. Хотелось, чтобы весенний ветер обжег кожу, смыл все, дал ей передышку... но нет.        Гермиона все еще чувствовала едкий осадоксвоего гнева, как дым, въевшийся в одежду. Внутри все волокна путались, спутывались в узлы от злости. Она едва не швырнула Круциатус на ученика. Боже правый! Ей так отчаянно хотелось прибить его. Это была не она. Это – его частица, заноза его души в ее сердце.       Пошел прочь! Но он – внутри.       Реддл зрел изнутри, наблюдал, дивясь своей новой обители. Она рванула за угол и врезалась во взгляд. Драко щегольски вертел палочкой, демонстрируя ученику идеальную траекторию маневра в воздухе. Тот усердно кивал, впитывая каждое движение. Когда взгляд Драко, скользнувший по полю мельтешащих учеников, поймал ее – точно сигнал по воде – он резко перевел глаза на часы. Почти конец урока. Он громко хлопнул в ладоши, бросив те самые вожделенные слова:       — Сегодня закругляемся пораньше, — предвкушая радостные всхлипы учеников, готовых сорваться с места еще до того, как она одумается. — Поэтому тихо сваливаете. Пока я в настроении.       Не прошло и мгновения, как Драко уже шел к ней, пока она, прислонившись плечом к холодному камню, затаилась в глухом закаулке замковой арки.        Ему не нужны были слова. Не нужны оправдания. По глазам, что тонули в тенях навеса, блестя от непролитых слез, он сразу понял: что-то не так. Совсем не так.                  — Я хотела убить ученика, — выдохнула она, подняв руки, словно они уже замараны грехом. — Я смотрела на него... и жаждала наказать. Я сделала бы это, если бы не... — Голос сорвался. Слова сбивались, комкались в горле в мерзкий, липкий ком, как кисель с осклизлыми кусками. — Я причинила бы ему боль... Мерлин, как же мне этого хотелось! Мне так плохо… я… я не могу спать, кошмары мучают меня… — Голос ее прерывался. Она искала опору и сильнее сползла по холодной стене, вцепившись пальцами в шершавую кладку. Она жаждала седативного спокойствия, глухого, бездонного сна.       Но где его найти, когда часть Реддла — язва в ее душе — разъедает ее изнутри, и каждый привычный всполых гнева, когда-то здоровый, теперь раздувался с каждым днем в неконтролируемый пожар, который она была не в силах потушить. Она менялась. Трещала по швам, и не могла собрать рассыпавшиеся части.        — Его злость… те моменты, когда он убивает… я вижу это… слышу… и требую еще… — Она вздрогнула, резко очнувшись от видений.       Вдруг стало холодно, хотя вокруг только что было тепло. Вспоминая, как Том убивал магглов пару дней назад, она ощущала жгучую, порочную жажду добавки. Это было омерзительно. Невыносимо.        Драко не дожидался конца ее муки. Он видел ее неузнаваемой. В ней не было искр того неукротимого пыла, который он знал. Она сдавалась. Теряла почву под ногами. И он был готов стать ее опорой, твердыней.        Опрись, Гермиона.       — Иди сюда.                 Он притянул ее к себе, крепко обнял, заключив в объятия, из которых она не могла. Не хотела вырываться. Они питали друг друга как два проводника под током – короткое замыкание, дающее иллюзию жизни. Она поняла его безмолвный посыл: времени осталось меньше. Он должен искать быстрее… гораздо быстрее…        — Я найду способ. Уже ищу. Потерпи.        Потерпи.        Гермиона всю жизнь терпела. Но сейчас, прижимаясь к нему и ощущая эту будто родную, но все еще противную ментоловую прохладу его кожи, она закрыла глаза. Отчаянно хотелось перезагрузиться, утонуть в его груди. Ведь он и был ее единственной опорой. Проклятым островком посреди бушующего океана, где повсюду – липкая, черная нефть, готовая поглотить и утянуть на дно.

***

      — Я прошерстил всю библиотеку нашего рода. Как я и предполагал, моя прабабка была искуснейшим знатоком оккультной магии. В её дневниках я обнаружил упоминания о монахах где-то на Востоке — в Индии, возможно, — владеющих ритуалом перемещения душ. Нам следует сосредоточить поиски там. Вполне вероятно, вы с Поттером просто искали не в тех местах. У вас не было доступа к… этим источникам. Согласно записям моей прабабки, существует некая карта, способная указать путь к необходимым знаниям. Мы отправимся в ближайшие дни и исследуем всё досконально. Должны же мы найти что-то, если она сочла нужным это записать. Она разбиралась в этих вопросах достаточно глубоко, чтобы её словам можно было доверять.       То, что Малфой нашёл сведения, хранившиеся исключительно в архивах его рода, было сродни магии. Словно сама судьба поднесла ему на ладони исследования его прабабки — той самой, что в XVIII веке одержимо погружалась в оккультные практики. И теперь Драко, благодаря этим пожелтевшим манускриптам, прикоснулся к знанию, способному спасти Гермиону — или окончательно разорвать ту незримую нить, что всё ещё связывала их.       Но Гермиона уже не слышала Драко. Ее сознание соскользнуло по стеклу, прилипло к каплям дождя. Весенний ливень стучал по окну аритмичным морзянкой. Каждая капля, пухлая от тяжести неба, сползала вниз, оставляя мокрые руны на холодном стекле.        Она смотрела на эти мимолетные узоры, ища в хаосе воды тайный шифр спасения — пока две капли устроили гонку к подоконнику. Быстрее. Еще быстрее. Прямо к краю...        — Грейнджер! Я кому рассказываю?! — Ноги Драко с грохотом свалились со стола. Он вскипел, как уксус на соде. Его рык разорвал хрупкую плёнку её созерцания. — Ау! — Агрессивный щелчок его пальцев пробил воздух перед ее лицом, как хлыст. — Земля вызывается к ответу, Грейнджер!       — Прости... прости... — Ее руки сжались в замок, терли ладони о ладони — жест автомата. Хотя за окном была календарная весна, в Хогвартсе висел сырой морок. Тепло не приходило. Оно застряло где-то за стенами, как и надежда.        — Завтра выдвигаемся, пока праздники у школоты, — бросил Малфой, впиваясь взглядом в её каменное безразличие.       Она кивнула пока её череп набит пророчествами смерти и шепотами крестража. Он меняет её. Клетка сужается с каждым днём. Драко помнил это. Но его агрессия была ржавым щитом — защитой от самого себя, от разрушения стены, что столетиями возводил род Малфоев. Грязнокровка. Вот кто она. И он помнил: помогает лишь ради цели, высеченной на скрижалях собственного выживания. Не из героизма. Уж точно не из...       ...любви. — Мысль обожгла, как ложный шаг в пропасть. К ней? Никогда.              Но почему же тогда сердце сжималось в ледяной кулак при мысли о её страдании? Почему он, Драко Малфой, наследник вековых склепов, был готов лезть на край чёртовых тибетских гор в поисках антидота для врага?       — Я останусь.       Её слова упали тихо, но с грохотом обвала.       — Что?! — Зрачки Драко задёргались, как пойманные в силки птицы, бешено ища логику в абсурде. Школа пустела, витая в предвкушении выпускного. Ни смысла, ни времени. Разве она не та самая гриффиндорская безумица, что тыкалась лбом в опасность ради любого ответа?        — Иди один. — Каждое слово ковалось из титана, обретая убийственную тяжесть. — Я останусь. Прослежу за ним.        Ним. Том. Имя висело невысказанным ядом между ними.       — Будем на связи. Если что-то пойдёт не так... сообщишь мне. У меня есть осколок зеркало что позволит общаться на расстоянии...       «Постарайся быть в школе, пока меня не будет.».       Слова Тома.       Ты же теперь мой крестраж и всегда должна быть рядом.       Они ввинчивались в сознание, не спрашивая разрешения. Как самовоспроизводящийся код, что прописывается в ядре системы, минуя все брандмауэры воли. Она отвернулась, двинувшись к комоду, разрезая дистанцию как ненужную ткань. Драко провожал её взглядом, лицо — маска из мрамора и льда, но внутри — извержение.        — Неужели наконец не будешь ходить по моим пятам? — Шипение сарказма маскировало панику.       Он отчаянно отталкивал её, запихивал в самый тёмный чулан памяти, забивал дверь клиньями. Всё ещё отравленный той ночью в дешёвом мотеле, где их вражда треснула, показав уязвимую плоть под доспехами. Может, без неё... — думал он, — ...сможет выветрить этот чёртов цвет ее глаз и упрямства, что пропитал каждую клетку его мозга, как плесень сырых стен?       — Думаю так будет лучше... — Её улыбка треснула, как фарфоровая маска, обнажив сталь под глазурью. Рука выбросила вперёд осколок стекла — осколок разбитого зеркала, тот что свяжет их. — Бери.       Драко неподвижно впился взглядом в серебряный скол. В глубине, среди ртутных теней, мелькнула белесая прядь — его собственное отражение, затерявшееся в лабиринте трещин.       Гермиона вцепилась в его запястье. Вдавила осколок в ладонь, глухая к бормотанию протеста.       — Второй у меня. Так будем держать связь. Бери. Подумай обо мне — и я услышу зов в подкорке. Если что найдешь сообщишь. А то Реддл может заподозрить что мы так часто где-то пропадаем вместе... Он и так задает много вопросов.       — Отлично. Даже лучше.       Лучше передохнуть от нее. Вернуть прежнего Малфоя.       Драко бился как рыба об стекло. Оттолкни. Выкинь из головы. Она не для тебя. Годы, в течение которых ему внутривенно капали ненависть к таким, как она, давали о себе знать. И именно в этот переломный момент, когда он обнял её, чтобы успокоить... Салазар, звучит же смешно? Он что, рассудком тронулся?       Он всё ещё тащил за шиворот своего нового себя прочь от неё, не понимая, что не двигается с места. Но разум продолжал работать, как мозг под лёгким дурманом — соображал, анализировал происходящее. Она не для тебя. Ты тут не за этим. Задание. Найти крестраж. Вернуться домой. Всё. Грейнджер — твой довесок. Нежелательный попутчик. Не та, ради которой стоит бросаться в обрыв.       И Малфой, казалось, пытался заткнуть уши, когда с обоих плеч орали два рассудка. Один — одно. Другой — прямо противоположное. Нахер Грейнджер. Казалось, этот голос звучал громче.       Малфой натянул узду на себя и на того, другого, вернув течение мыслей в прежнее, холодное русло. Она права. Это хороший момент — передохнуть от неё. Наконец-то открыть окно и проветрить, пока не угорел от этого газа под названием Гермиона Грейнджер.           И то, что он, как вечный одиночка, работающий в одного, вернёт себе того, прежнего Малфоя... Так правильно. Так нужно.       Нахер Грейнджер. Она только мешает.       Малфой развернулся, и его слова вонзились в неё, как толстая игла прямо в сердце. Гермиона не могла так просто отпустить его. Что-то внутри онемело от этих резких перепадов — то теплота, то ледяной холод, которыми он её попеременно окатывал. Она запуталась, увязала в трясине, уже не понимая, где её собственные мысли, а где навязчивый голос Реддла, что шептал ей в самой крови.       С каждым днём она сама не замечала, как отдалялась от Малфоя. Она видела его. Могла бы дотянуться. Но не могла поднять руку. Неужели осколок Тома так ломал её? Переплавлял её волю, а она даже не видела этого?       Но сейчас, стоя перед ним, она жаждала задать вопрос. Школьница Гермиона никогда не решилась бы на такое — краснела бы, замкнулась в себе, искала проблему в себе. Но сейчас она была бойцом, что шла в бой, не ведая страха. И всё же сейчас страх был. Не перед опасностью, а перед тем вопросом, что жёг кончик языка. Но она должна была спросить. Не для них обоих — для себя. Чтобы почувствовать... осталось ли в ней что-то от той Гермионы, что когда-то влюбилась в этого нахала.       — Кто мы друг другу?       Вопрос повис в воздухе, густой и тяжёлый, как разбитое стекло. Она ударила в лоб, без предупреждения, пробила броню. Не собиралась ходить вокруг да около. «Отношения?» — смешно? Или это правда? Она не была мастером в таких делах. Не для неё это. Большую часть жизни она провела за книгами и на тренировках с Роном. Даже тогда, когда нужно было вытаскивать раненых, искать крестражи — разве могла она думать о таком?       И сейчас... разве можно?       Кто они друг другу? Никто.                 Но задать вопрос и получить ответ — она хотела. Жаждала, как больной — своей дозы.       — Союзники.       Одного слова Малфоя хватило, чтобы проломить череп без единого удара. И Малфой сделал это.       — Как найду ответ— сообщу. Пока.        Он ушёл, оставив её в комнате одну. Гермиона оперлась о стол, вжав ладони в виски, будто пытаясь вдавить обратно ту боль, что пульсировала изнутри. Дура. Она бы себя ненавидела... если бы не одно «но». А было ли ей всё ещё не всё равно? Она выпрямилась, понимая, что так и ответила бы себе сама. Они — союзники. И ничего более. А секс? Всего лишь разрядка от стресса, в котором они оказались. Малфой был прав. Они — никто друг другу. Всего лишь два врага, что теперь работают вместе, чтобы спасти мир. И всё.       Гермиона не почувствовала той пинка в рёбра, той сокрушительной боли, которую должна была ощутить. Если бы не осколок Реддла, точивший её изнутри. Медленно. Неумолимо. Разжёвывающий её волю, её чувства, её саму.        Теперь она укоренилась в своих новых убеждениях твёрже, чем когда-либо. Малфой — союзник. А не то, что она наивно нафантазировала. Или... её заставили так думать? Ведь Реддл — как чёрный жук, проникший под плоть, — уже почти добрался до сердца и мозга, подчиняя её себе. Целиком. Не оставляя иных вариантов. Только он. Только её безмерная, выжженная любовь к Повелителю, вплетённая в каждый кусочек души внутри нее.        Но она не поймёт этого. Уже не поймёт. Мозг тихо перестраивал настройки, стирая старые и прописывая новые. Вернёт ли она их к прежним когда-нибудь? Это оставалось загадкой. А пока — лишь холод, пустота и горькое послевкусие правды, которую она сама же и выпросила.