Держись крепче, будет трясти.

      Шли дни. Малфой исправно отчитывался: выследил очередного мага, что мог знать о ритуале, но ответы были сухи и однозначны. Союзники. Его слово, как саморез, всё глубже вгрызалось в сознание.       И одновременно девушку пугало другое — в сердце от этого не отзывалось ни единой искрой. Понимала ли она? Осознавала ли, что её привязанность к Малфою меркнет и рассыпается в прах по сравнению с новой зависимостью, что пустила в ней корни. Где часть Редлла в ней была не как болезнь, а странная, чуждая мутация. Словно вирус, вплетающий чужеродный код в саму ДНК души, медленно переписывая её на свой лад. Её прежние чувства. Её влюбленность к Драко, её боль — всё это теперь казалось архивной записью, которую она понимала умом, но больше не чувствовала сердцем.       Новый штамм, порождённый осколком Реддла, работал тотальнее любой магии, выжигая память чувств и оставляя после себя лишь холодную, безжизненную равнину.

***

      — Собирайся. Хочу познакомить тебя с друзьями. Уверен, тебе понравится это место.       Слова Тома были приправлены чем-то кислым — лёгким ядом сомнения, что тут же тонул в мёде её собственного желания. Гермиона насторожилась, но импульс последовать за ним глушил всё, как динамит, брошенный в реку — оглушающая волна, парализующая трезвость.       — Сегодня вечером.       Объяснять, о каких друзьях речь, не требовалось. Она и так понимала — закрытый клуб магов. Тёмный, избранный, пахнущий старой магией и тайнами, куда её теперь вели как почётного гостя. И как заложницу.       Гермиона замерла в коридоре, высеченном из ночи. Воздух висел влажным саваном, пахнущим вековой пылью и солью глубин. И вдруг, в щели меж безжалостных плит базальта, там, где даже мох не смел пустить корни, она увидела Их.       Алые розы.        Настоящие.       Они прорвали камень не грубой силой, а упорством жизни – тонкие, почти хрупкие стебли вздымались из трещин, как зеленые молнии. Каждый бутон пульсировал алым – не подозрительным багрянцем искусственной краски, а глубоким, вибрирующим рубином, который менял оттенок в скупом свете факелов: от темной тайны до почти прозрачного пламени страсти.       Инстинкт кричал: «Беги!». Гермиона чиркнула каблуком по холодному полу — быстрый, невидимый жест. Но она не хотела.       И вдруг — его пальцы на ее плечах. Том снимал с нее пальто с медленной, почти священной точностью. Холодная ткань сползла, как вторая кожа. Его прикосновение — ледяная сталь в бархате. И парадокс: мысли о ловушке, о ноже в спине, о боли — испарились. Дыхание, лишь секунду назад рваное и поверхностное, выровнялось в глубокий, предательски спокойный ритм. Будто он снял не пальто, а кольчугу подозрений, и клуб вдруг… впустила ее в свое чрево. Признала. Обезоружил.       Они углубились в чрево коридора. Воздух сменился: теперь он струился томным дыханием амбры и нагретого шелка, обжигая мочку уха Гермионы, как поцелуй призрака.       — Не вечно же работать, Гермиона. Надо уметь… расслабляться. А то порой мне кажется, ты вовсе не умеешь по-настоящему развлекаться.       Он втянул аромат ее кожи — резкий, как разбитый апельсин на морозе (то, что нравилось ему). Его пальцы скользнули по оголенной спине платья — не случайно, а как смычок по натянутой струне. Касание прожигало ткань, обнажая смуглый изгиб позвоночника. Тело Гермионы ответило мгновенным термоядерным обменом: лед страха — в пар, мурашки — в волны жара. Будто жаждало большего тепла в этом вечном холоде.       — Я умею развлекаться. Смотря, что для тебя развлечении?       — Все что приносит удовольствие.       Она бесшумно прочистила горло. Куда он тащит ее? В центр этой позолоченной паутины? И тут — жгучий укол между лопаток. Татуировка меча вспыхнула, будто клинок, раскаленный в горне битвы. Напоминание: оружие при тебе. Стража в твоей крови.       Но страха не было. Была тихая ярость алхимика, превращающего свинец угрозы в золото бесстрашия. Она шагнула вперед. Не жертва. Соперница в этой шахматной партии на паркете ада. Они вышли в дальний угол зала – оазис низких бархатных диванов, утопленных в полумраке как хищники в засаде.       На диванах, в позах нарочитой небрежности, восседали избранные. Не просто маги и волшебницы – сливки нового порядка, ровесники Тома, выпестованные в тех же мрачных коридорах Хогвартса или древних, слишком древних поместий. Они смеялись – звук шелковый, но с осколками льда внутри.       Том ввел ее в этот круг. Экзотический трофей. Его рука на ее спине утверждала владение.       Все сжалось до вспышки светлых волос что она увидела в кругу друзей Реддла. Не просто блонд – жидкая платина, холодное сияние, упавшее в темноту зала как противоядие на открытую рану. Ее пальцы впились в плечо Тома – рефлекторно, глубже, чем требовала вежливость.       Голова повернулась. Будто видела затылок Драко. Но нет. Не Драко. Слишком иной, слишком... вывернутый временем наизнанку. Но Малфой – однозначно. Тот самый штамп ледяного аристократизма, что веками ставился на челах этого рода.       — Наконец-то явился. Мы уже начали волноваться, — блондин язвительно ухмыльнулся. — Опоздавший платит штрафную.       — Знакомься, Гермиона, — начал Том, но ему не дали закончить.       Гермиона уже всё поняла и без представлений — по безупречной осанке, знакомому разрезу холодных глаз и, конечно, платиновым волосам. Наследник дома Малфоев. Перед ней стоял тот, чьи черты так странно и тревожно перекликались с чертами Драко.       Его рука – узкая, в перстне с черным ониксом – протянулась Тому в приветствии, отточенном поколениями интриг. Союзники.       — Абраксас Малфой, — представился он, и имя прозвучало как приговор старинного суда. Он склонился над ее рукой. Холодные губы прильнули к коже не с поцелуем, а с проверкой на прочность – будто искал скрытую метку маглорожденности.       Дед Драко.       Этот человек выковал ту ядовитую спесь своему сыну и тот внуку, что отравляла ее школьные годы. И теперь он здесь. Союзник Тома.

***

      Беседа лилась плавной, коварной рекой. Маги обменивались изысканными шутками, пока их спутницы томно кокетничали, а мужчины обсуждали высокую политику, искусство и прочее. Гермиона сидела подле Тома, и её не отпускало ощущение, будто она попала в тайный клуб времён великих революций, где в изящных фразах и бокалах вина зрели зёрна будущего переворота. Эти юноши, столь утончённые и язвительные, были ярыми приверженцами одной идеологии — той, что в будущем должна была сломать хребет привычному миру.       Гермиона невольно ёжилась, когда речь заходила об «очищении» мира от маглорождённых, об их «пагубном влиянии». Один из сынков знатного дома, разморённый и самоуверенный, и вовсе заявил, что на месте Тома давно бы вышвырнул всех нечистокровных из Хогвартса. Том в ответ лишь улыбнулся, холодно и обдуманно: «Всему своё время».       Гермиона дёрнулась, услышав это, — маленькое, почти невольное движение, которое Том уловил мгновенно. Её напряжение он считывал безошибочно, словно настроенный на неё локатор. Его рука скользнула по её бедру. Лёгкое, почти случайное движение, пока он с дружеской непринуждённостью спорил с тем самым Малфоем. Пальцы провели по коже, как тёплый крем, нежные, но уверенные, устремившись выше, между её бёдер.       Гермиона едва сдержала стон, внезапно подкативший к горлу. Вместо этого она сделала глоток виски — крепкого, обжигающего. И с удивлением осознала, что даже не хочет отстраняться. Будто вся её неприязнь, вся ненависть к нему медленно, но неумолимо высыпалась сквозь сито, уступая место чему-то тёплому. Тягучему и опасному.       — Мой папаша уже подыскал моему будущему сыну имя, — Абраксас отпил из бокала, его губы искривились в коротком, сухом смешке. — Даже выбрать имя для собственного наследника — и та непозволительная для меня роскошь.       Горькая нотка в его словах отозвалась тихим эхом где-то под рёбрами Гермионы, хотя сам Малфой сохранял вид беспечно-весёлого собеседника. Выпивка, приглушённый гул голосов, ярко-алая обивка стен — всё сливалось в удушающую ауру этого клуба, где пахло деньгами, старым виски и притворством.       Гермиона слушала, медленно вращая свой бокал. В его показной лёгкости сквозил вызов — и отчаянная, тщательно скрываемая ярость человека, чью жизнь до сих пор расписывают по чужой указке.       — И какое же имя удостоилось высочайшего одобрения? — спросил кто-то.       Малфой посмотрел поверх бокала, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то настоящее, лишённое маски.       — Скорпиус, — выдохнул он, и в этом имени слышался весь привкус вековых традиций, хладнокровного расчёта и полного отсутствия выбора. — Скорпиус Малфой. Мне не нравится, мы с супругой подыскали другое.       Он произнёс это с напускной торжественностью, но Гермиона видела, как сжались его пальцы на хрустале бокала. В этом жесте было больше истины, чем во всех его предыдущих улыбках.       — И какое же?       — Люциус, – он возвёл глаза к небу, будто представляя себе величие этого имени. – Люциус Малфой. Звучит безупречно. Уж своему сыну я позволю выбрать любое имя для его сына в будущем, каким бы нелепым оно ни оказалось. – Абраксас усмехнулся, – Зачем мне наследник, если я даже не могу назвать его по-своему? Выбора супруги моим отцом было достаточно.       В этом коротком обмене репликами сквозила вся боль подавленной воли. Абрахам Малфой, был абсолютным авторитетом в своём доме, и прадед Драко не терпел неподчинения. Сына он растил в ежовых рукавицах, полностью контролируя его жизнь — вплоть до имени будущего внука.       Однако, как показало будущее, ему это не удастся. Абраксас всё же назовёт сына так, как хотел, — Люциусом. И передаст ему ту же свободу выбора, которую так и не получил сам: не станет навязывать невесту, позволив Люциусу влюбиться в Нарциссу, хоть Абрахам Малфой и будет проклинать этот союз с Блэками. Но его уже никто не станет слушать.       Потому что даже это мимолётное общение с Томом Реддлом для Абраксаса было сродни бунту. Он стал революционером, ломавшим консервативные устои отца, и именно поэтому его судьба сплелась с Реддлом. Молодой, амбициозный Малфой станет одним из верных сторонников Тёмного Лорда. Как и Драко, Люциус получит свою Метку не по зову сердца, а по воле отца. Гермиона вдруг вспомнила, как бродила по памяти Драко, и понимала — по его лицу было видно, что он не рад носить это клеймо. Особенно когда получил приказ убить Дамблдора. Хотя в конечном счёте... так и не смог.       Вечер заканчивался. Но не для Гермионы. Девушка поднялась, прощаясь с присутствующими, пока рука Реддла скользнула в промежутки между её пальцами. Сплетая их в тугой, неразрывный замок. Он кивнул в сторону выхода, его ладонь мягко, но властно легла на её талию, направляя.       — Идём, — его голос прозвучал как тёплый шёпот, обжигающий ухо изнутри. — Наш вечер только начинается.       Внутри неё вспорхнули тысячи кусачих, трепещущих бабочек. Их крылья, покрытые ядовитой пыльцой, оседали на коже, вызывая мурашки и жар. Тон, каким он прошептал эти слова, заставил её вновь притянуться к нему. Ей отчаянно хотелось, чтобы он повторил это. Снова. Чтобы он снова наполнил её собой. Своим дыханием. Своим присутствием. Даже мимолётное прикосновение его пальцев к обнажённому плечу заставляло мокнуть. Это было сродни наркотическому шоку — сознание где-то далеко, за стеклом, смутно понимающее всю греховность происходящего, но тело больше не подчинялось. Оно требовало Тома. Требовало, как укол адреналина прямо в остановившееся сердце, возвращающий к жизни через боль и экстаз.       — Тебе не показалось, что Абраксас уж больно похож на твоего брата? — заметил он, увлекая её вглубь лабиринта будуаров, и с каждым шагом атмосфера становилась интимнее, мрачнее, плотнее.       — Будто его точная копия. Цвет волос и... — но Гермиона резко оборвала его.       — Нет, совсем не похож, — солгала она, и слова прозвучали неестественно резко.       Том не стал настаивать, лишь молча остановился перед массивной дверью из тёмного дерева. Она потопталась на месте, едва стоя на каблуках, от которых ныли ступни. Боже, где теперь её удобные ботинки, на которых она сворачивала горы?       — Закрой глаза.       Её зрачки расширились, а сердце растеклось по рёбрам густой, тягучей магмой, заполняя каждую щель. Одновременная жажда узнать, что скрыто за этой дверью, и первобытный страх сцепились в ней в борьбе.       — Не бойся, — прошептал он, будто прочитав её смятение.       Его пальцы откинули прядь волос с её шеи, и она сама непроизвольно наклонила голову, давая ему доступ не только к коже, но и позволяя руке скользнуть ниже, в вырез платья. Лёгкое, почти невесомое прикосновение к чувствительной коже между грудями отозвалось точечными импульсами, побежавшими по всему телу. Вихрь эмоций поднимался внутри, кричал. Чтобы он взял её прямо здесь, сейчас. Просто утонуть в нём. Исчезнуть без следа, без спасательного жилета и возможности вернуть контроль. Как будто она и вправду была той глупой девчонкой, чьё единственное желание — принадлежать ему.       Делать то, что он прикажет. Отдаться. Пока в сознании шевелились лишь щупальца чуждой воли, а панель управления её телом и разумом давно и прочно оплели другие, уверенные пальцы.       — Закрывай...       И она повиновалась безмолвно. Без единой предательской мысли ослушаться. Её пальцы сжали его руку, когда он мягко подтолкнул её вперёд. Скрип тяжёлой двери отозвался в тишине, впуская их в неизвестное пространство.       Их встретил аромат — густой, сложный, как сам Том. Запах старой кожи переплётов и полированной древесины, с горьковатой ноткой дыма. Но под этим скрывалось нечто иное — едва уловимое, тёплое и интимное благоухание дорогого коньяка и тёмного шоколада, смешанное с холодным, опасным металлом. Этот коктейль возбуждал и обострял каждый нерв. Заставляя крошечные волоски на её руках подниматься в немом ожидании.       — Где мы? — её шёпот был едва слышен.       Она на мгновение приоткрыла веки, но тут же сомкнула их снова, поняв: даже если откроет — ничего не увидит. Темнота была абсолютной, непроглядной, обволакивающей, как бархатный саван. Она не видела даже его силуэта. Только ощущала. Ощущала твёрдую поверхность его ладони, ведущей её вперёд. Слышала его ровное, чуть учащённое дыхание. Так близко от уха, так близко чувствовала, как его пальцы слегка сжимают её руку.       — Идём... — его голос прозвучал как обещание и приказ одновременно, уводя её глубже в эту слепую, полную тайн и соблазна тьму.       Её руки поплыли вверх, покорно следуя его властному жесту, когда он заложил их за голову поднимая её. В следующее мгновение его губы коснулись её кожи, и мир сузился до точек соприкосновения. Медленно, невероятно медленно, он начал свой путь, усыпая его влажными, обжигающими поцелуями. От ключицы к шее, а затем к уголку её губ. Каждое прикосновение было подобно капле раскалённого воска, оставляющей на коже.       Не боль, а тлеющий огонь.       Девушка застонала, её бёдра непроизвольно сдвинулись, пытаясь унять нарастающую пульсацию. Когда его язык скользнул по её нёбу, она ответила ему с таким исступлённым голодом, словно пыталась впитать самую его суть, даже если её плоть должна была отравиться, как серной кислотой. Он двигался с пугающей уверенностью. Видел её насквозь, знал каждую тайную точку, каждое место, заставляющее её вздрагивать. Его пальцы скользнули с её плеч, увлекая за собой тонкие бретельки, и ткань с шипением поползла вниз.       Она существовала только в ощущениях. Волны страха и желания накатывали, то отступая, то смывая всё с новой силой, особенно когда он оттянул её нижнюю губу, с наслаждением кусая и пробуя её на вкус. В абсолютной темноте её веки судорожно вздрагивали. Она не понимала, куда смотреть, где он. Он был как тень, как змея в камышах — невидимый, но ощутимый в каждом мурашке на коже, готовый то наброситься, то исчезнуть.       И когда его пальцы вдруг оторвались от неё, она вздохнула прерывисто и глубоко. Сердце сорвалось в пропасть. Страх, что Том исчез, что это пытка прекратилась, смешался с отчаянной, животной потребностью. Ей нужно было ещё. Как доза наркотика. Как кетаминовый провал — только чтобы рухнуть в бездну блаженства, которое он так щедро и жестоко сулил.       Платье с шелестом соскользнуло на пол с нее, и он снова поднял её руки. Гермиона дёрнулась, когда её запястья с тихим щелчком оказались в механизме — мягком, но неумолимом. Её довольное мурлыканье сменилось резким, испуганным движением. Она рванула кистями, пытаясь высвободиться, но тут же его губы прижались к её губам в поцелуе. Глубоком и успокаивающем, парализующем протест. Не бойся.       — Что... что ты сде... — начала она, снова пытаясь дёрнуть руками, прикованными где-то в темноте над головой. Но страх, нараставший, как ртутный столбик в термометре, начал отступать под натиском чего-то другого.       — Успокойся, Гермиона, — его голос был тёплым шёпотом в кромешной тьме. — Я не сделаю тебе больно... Только приятно.       И тогда, в непроглядном мраке, страх действительно начал таять, сменяясь волной блаженства и странного, всепроникающего успокоения. Будто кто-то затушил тлеющий внутри неё пожар.       Терпкие укусы на её соске зажгли огонь, побежавший от груди по всему телу, выгибая её спину в тугой, бессловесной дуге. Принимая эти ощущения, полностью отдаваясь им. Она перестала думать о скованных руках. Перестала думать вообще. Осталось только это.       То втягивал... с резким, влажным жаром, заставляя её вздохнуть на всю комнату. То отпускал... с едва слышным щелчком, оставляя на мгновение холодный воздух и стук сердца в ушах.       Снова... и снова.       Это был ритм. Дразнящий, дикий, сводящий с ума. Каждый раз — край обрыва. Провал в животе. Ощущение, что вот-вот сорвёшься в свободное падение... но падения не было. Только его власть. Его контроль. Он не давал разбиться. Лишь подпитывал. Волна за волной. Жар за жаром. Экстаз, что копился, как электричество в грозовой туче, не находящее выхода. И от этого — только ярче. Острее. Невыносимее.       Она была его инструментом, и он играл на ней с виртуозной, безжалостной нежностью.       — Мне... не... не нравится быть привязанной...       Но её протест тонул в стоне. Тонул, как корабль в слепой пучине — безнадёжно, безвозвратно. Он знал. Ей нравилось. Её тело кричало ему об этом каждым мускулом, каждым вздохом.       — Я могу остановиться. В любой момент. Только скажи.       Она не скажет. Хочет ли? Не хочет ли? Губы сомкнулись, выдав лишь сиплый, прерывистый стон. Она хотела выкрикнуть, что это пугает. Что ей не по нраву эта потеря контроля. Но внутри всё заполняла густая, как пожарная пена, волна — тяжёлая, удушающая, но несущая парадоксальное успокоение. Она знала — он не навредит. И сейчас его пальцы, лёгкие и уверенные, гладили её кожу, словно валерьянка, капля за каплей усмиряющая бешеный ритм сердца.       — Вернёмся назад?       Он играл с ней. Разумеется, она не захочет уходить. Да и он не позволит. Всё это была игра — он приоткрывал дверь клетки, зная, что на её шее всё равно останется ошейник.       — Нет... — прошептала она в его губы, вкладывая в поцелуй всю свою капитуляцию. — Не надо. Я хочу остаться.       Голос был низким, хриплым, рождённым где-то в глубине горла.       С тобой.       И тогда она взвизгнула — резко, непроизвольно — когда он резко развернул её. Цепь над головой звякнула, перекручиваясь, и вот она уже стоит спиной к нему, полностью открытая.       Его рука скользнула вниз по животу, к пупку, а затем ниже, под тонкую полоску ткани. Пальцы — твёрдые, уверенные — скользили по её влажной коже, размазывая смазку, а в такт им в темноте отдавалось мягкое позвякивание его ремня брюк. Теперь это не пугало. Сводило с ума.       Он наклонил её вперёд. Она уперлась во что-то прохладное и гладкое — кожа? — но тактильные ощущения сливались, смещались, стекаясь в одну точку — туда, где его палец выписывал неторопливые, точные круги по её клитору, а губы в это же время закусывали мочку уха.       Лёгкий, но властный толчок вперёд прижал её к стене. Она пыталась сориентироваться в полной темноте, но каждый его шёпот, каждое слово в кромешной тьме действовали как инъекция. Быстрая. Внутримышечная. Несущая тяжёлое, безразличное спокойствие. Команда: «Всё хорошо».       — Со мной ты в безопасности...       — Да... — её согласие потонуло в губах, которые скользили по  коже на стене. Стена из кожи? Или чему-то другому — прохладному, гладкому, пахнущему озоном и дорогой кожей. Это не было страшно. Это было как химическая реакция — необратимая, стремительная, превращающая страх в чистый, беспримесный восторг. Она не была прикована. Она была закреплена и в этом была не потеря свободы, а её окончательное, добровольное обретение. Цепь была не цепью, а нитью Ариадны, и он держал её конец.       Он вошёл в неё с одним резким толчком, заставив её выгнуться, и в темноте за её веками взорвалась вселенная. Не цветы и искры — а сломанные звёзды, чёрные дыры, затягивающие сознание, и алая плазма, вырывающаяся из каждого нерва.       Его руки, впившиеся в её бёдра, прижимали её так плотно, что она чувствовала форму каждого его пальца на своей коже. Он двигался внутри неё с методичной, почти хирургической точностью, и с каждым толчком мир терял ещё одну опору. Она падала в бездну. Не зная, где дно. Не чувствуя ничего, кроме этого падения и всепоглощающего огня, что он разжигал в её глубине. Может, это и есть смерть — когда всё ноет и горит, а ты уже не в силах отличить агонию от экстаза.       Он затянул её волосы в кулак, откинув её голову назад, и боль, острая и чистая, вскрикнула в такт его движениям. Он натягивал их, грубо, властно, и в этом была не только жестокость, но и яростное самообладание — будто он сдерживал не её, а того зверя в себе, что рвался наружу.       — Хочешь назад? — его голос был низким шёпотом, обжигающим ухо. — Тебе же не нравится.       Слова, как яд, расщеплял кожу. Пока тело её, предательское и жаждущее, отвечало ему судорожным сжатием. Он играл ей. Как инструментом — входил глубоко, до истомы. Замирал, выдерживая паузу, пока дрожь нетерпения не пробегала по её телу, и снова двигался, выворачивая наизнанку.       — Нет... — её собственный голос был хриплым, чужим. — Не останавливайся... Мне... Мне нравится.       Оно вырвалось сдавленным стоном, признанием, выжженным на уровне инстинктов. Её тело, вопреки воле и памяти, пришло в движение, встретив его ритм. Вжаться в стену, найти точку опоры в этом свободном падении.       Но в последнем островке ясности, в глубине её разума, загорелся вопрос, холодный и безжалостный. Этот стон, эта покорность, эта всепоглощающая жажда — от неё? Или это лишь идеально подобранная обёртка для той части души Тома, что пустила в ней корни и теперь говорила её устами, требовала её телом? Чью страсть она чувствовала.       Свою, или его, отражающуюся в ней, как в зеркале?

***

      Гермиона проспала до самого обеда. Сознание возвращалось медленно, уступая настойчивому аромату кофе и чему-то сладкому — до приторного, до тошнотворного. Она с трудом разлепила веки, пытаясь осознать, где находится.       Движением, ещё неловким от сна, она приподнялась на локте, простыня сползла, обнажив плечо и часть груди. И тут её охватило странное оцепенение. Всё вокруг было красным. Алым, густым, будто застывшая кровь, заполнившая пространство. Стены, бархатный полог кровати, даже мягкий ковер под ногами — всё тонуло в этом цвете, навязчивом и плотном.       В горле пересохло — то ли от бурной ночи, проведённой с Реддлом, то ли от осознания, куда он её привёл. Гермиона не была из робкого десятка, но эта комната смутила даже её. Она понимала с первого взгляда — это место для уединённых удовольствий. И не только невинных.       Её взгляд скользнул по стенам, уставленным полками. Плети, наручники, странные металлические приспособления, чьё назначение не требовало пояснений. Здесь было всё для боли — той, что по желанию, той, что может быть слаще любого наслаждения. Она резко отвела глаза, сглотнув ком в горле. Разглядывать подробности не хотелось. Присутствие чужой, тёмной страсти витало в воздухе, густое, как этот сладкий запах.       — Проснулась? Доброе утро, — раздался знакомый голос, и в нём слышалась та же приторная сладость, что и в воздухе.       — Ну, как сказать... – Она сглотнула, словно проглатывая последнее слово, прежде чем добавить: – Доброе.       Её голос сорвался, превратившись в шёпот. Взгляд скользил по его обнажённому торсу, задерживаясь на свежем укусе. Багровый след её зубов явно проступал на плече. По телу пробежала знакомая истома. Кожа вспомнила каждое прикосновение. Челюсть на мгновение обвисла, но она собралась. Глубоко вдохнула.       — Поешь, а я в душ...       Она проводила его взглядом, грудная клетка вздымалась в сбивчивом, неровном ритме. Взгляд её прилип к рельефному изгибу косых мышц, уходящих под полотенце, к той тающей линии, что манила ладонь провести по ней. Господи, достаточно. Одной ночи с ним хватило, чтобы опьянеть до потери сознания и протрезветь до мурашек одновременно. Она будто очнулась от дурмана, от крепких, одурманивающих коктейлей под названием «Реддл», каждый глоток которых жёг изнутри.       — И часто ты здесь бываешь? – сорвалось с губ, голос с хрипотцой.       Её жгло изнутри желание узнать о нём всё, добраться до самой сути. Неужели он и правда тот, о ком она подумала? Тот, кто находил особое, тёмное удовольствие в абсолютном контроле? И то, что ночью её кожа не познакомилась с жгучим прикосновением плети, было лишь намёком, началом долгой игры. Мысли выжигали сознание, она боялась и в то же время жаждала представить, как он испытывал бы её порог боли, терпения, покорности. И самое ужасное – она знала, что не сопротивлялась бы. Та ночь ясно показала: её тело, её дух отдались бы ему без остатка.       — Только с теми, кому это нравится... – Он обернулся на пороге, и его взгляд стал тяжелым, обжигающе-интимным, пронзающим насквозь. От этих слов её бросило в жар, затем в леденящий холод, и снова в жар, растекающийся по низу живота. – Судя по тому, как ты кричала ночью, тебе определенно нравилось.       Его слова повисли в воздухе, густые, сладкие и двусмысленные.  Как аромат выдержанного виски. В них звучало и утверждение, и вызов, и приглашение погрузиться глубже.

***

      Гермиона помнила. Помнила с содроганием, как дышит он и как это дыхание становится ритмом её собственного тела. Каждое прикосновение, каждый шёпот, каждый вздох той ночи отдавался в ней не просто эхом, а сшибкой двух сердец, бьющихся вразнобой. Она сглатывала, чувствуя, как воспоминания подступают комом к горлу, и резко откашливалась, будто стряхивая с себя его незримые руки. Боялась, что если остановится — утонет.       Она всё ещё цеплялась за тот самый канат — верёвку, что отделяла её волю от его. Но Реддл перетягивал её к себе почти без усилий, одной лишь тяжестью взгляда. И это не была игра. Это было медленное, неумолимое крушение. Её воля таяла, как кристалл сахара в горячем чае. Сначала держалась формы, потом начала крошиться, и вот уже от неё не осталось ничего, кроме сладкой пыли на дне.       Она и сама не заметила, как та самая надежда — крохотная, как молекула, частица веры в то, что он может быть другим, — растворилась без остатка. Её заместило нечто иное: тяжёлое, сладкое, всепроникающее. Его воля. Воля пророка, ведущего за собой слепых, воля лидера, вправляющего мозги своим адептам. Но с ней он пошёл дальше. С ней Том Реддл промыл не только разум.       Он вскрыл её сердце и впрыснул туда себя — как самый сильный и опасный наркотик. И черт. От которого нет противоядия.       Гитарный риф взрезал воздух, срывая невидимые перепонки где-то в глубине черепа. Гермиона стояла у подножия сцены, втиснутая между пьяным смехом и грохочущим фанком, что барабанил по ребрам как кувалда. На краю сцены залитый софитом, гитарист вопил в микрофон, посылая волны звука выпускникам.       Конец учебного года.       Война съела её выпускной. Теперь она лишь тень у пунша, ловящая запах дешёвого бренди, который кто-то пытается подлить в чашу ученики.       — Не выйдет, Брендсон, — её голос прорезал шум, как лезвие по шелку. Она поймала взгляд упитанного семикурсника, притаившегося у колонны с хищным блеском в глазах и бутылкой, бесстыдно торчащей из-под мантии. Его ухмылка расползлась, как жирное пятно.       — Ну, профессор Грейнджер… — начал он, сиропом лести покрывая наглость.       — Джейк. — Её глаза ударили, как два сфокусированных луча, срезая все оправдания. — Иди. Танцевать. Живо. Пока я не решила, что эта бутылка — твой неудачный выбор напарника для выпускного вальса… в кабинете директора.       Он поплыл к танцполу, неохотно, как корабль на мели. Не вышло подлить алкоголь. Гермиона продолжила патрулировать выпускной.       — Через пару минут у кабинета Тома, — голос Селесты коснулся Гермионы, холодный и неожиданный.       Гермиона резко обернулась. Тонкие губы аристократки медленно расползлись вверх, складываясь в улыбку.       — Пока хозяина нет, нужно осушить его бар, — промурлыкала Селеста, томно растягивая слова. — Не только ученикам позволительно отдыхать сегодня. Давайте выпьем и поболтаем... по-девичьи. О самом сокровенном.       Гермиона замешкалась, пытаясь найти возражение.       — Я приду позже... Мне нужно проследить за...       Но Селеста грубо оборвала её, вцепившись в руку с такой силой, что любое сопротивление стало немыслимым. Её пальцы, ухоженные и острые, сжимались как капкан.       — За этими гаденышами присмотрят другие преподаватели. А нам тоже полагается отметить конец года. Всё равно после полуночи придется вылавливать их с бутылками.       Её маникюренный ноготь презрительно провёл по воздуху, указывая на студентов, чьи мысли уже мчались не к кроватям, а к подпольным сборищам. И Селеста обязательно найдёт их. Чтобы загнать в спальни. Не по долгу — а потому что ей захочется это сделать. Потому что пока её излюбленным развлечением оставалось сеять страх среди учеников.       Гермиона попыталась что-то сказать, но Селеста буквально потащила её за собой, не оставляя ни малейшего шанса на возражение. Её неумолкающий поток слов захлёстывал Гермиону — пустая болтовня о сплетнях из «Пророка», о том, куда уехал Риддл... Слова сливались в монотонный гул, из которого Гермиона бессильно выхватывала лишь обрывки.

***

      — Не думаю, что ему понравится, обнаружить свой бар опустошенным, — Гермиона невольно сжала шею, наблюдая картину вторжения.       В комнате Реддла Селеста вела себя с вызывающей бесцеремонностью: ее пальцы рыскали внутри глобуса-бара, будто выбивали беззвучную считалку. Эники-беники ели вареники...        — Виски? Бурбон? — Она уже извлекла бутылку виски, когда Гермиону словно током ударило:        — Бурбон. — вырвалось у нее резко.       Глаза девушки скользили по бумагам, аккуратно разложенным на столе Тома. Все лежало с безупречной точностью, будто Реддл работал механически, не оставляя ни малейшего смещения, не нарушая порядок даже в процессе труда. Гермиону вывел из оцепенения звон бокалов о стеклянную столешницу балкона, который Селеста раскрыла легким взмахом пальцев.           Лишь теперь Гермиона заметила нечто удивительное: под плавными изгибами бедер, подчеркнутых обтягивающим платьем, Селеста с уникальной, почти пугающей легкостью управляла магией без палочки. Гермиона не раз наблюдала, как та притягивала предметы или возжигала камин одним лишь намерением – действия, требовавшие немалых усилий.        — Если ты и дальше будешь торчать там, словно впервые переступила этот порог... — Голос Селесты прозвучал как не вопрос, а констатация факта. Укол. Но произнесенный с непринужденной легкостью, с ноткой веселья.       Была ли Селеста искренне в таком настроении или просто играла роль? За все это время Гермиона так и не смогла постичь истинную суть Селестры Лестрейндж, оставаясь настороже. Хотя внешне та вела себя с ней, как с закадычной подругой. В этом и заключалась уникальная способность Селесты: уметь выглядеть безупречно, полимерно вежливой, скрывая под этой гладью любые глубины.       — Уже иду…        Голос Гермионы прозвучал глухо, в то время как ее взгляд, словно тень, все еще скользил по знакомым и чужим очертаниям комнаты Реддла. Она бывала здесь редко. Точнее, в зале для собраний по соседству – да. Но в эту самую личную берлогу? Никогда. А вот Селеста входила сюда, казалось, когда вздумается – одна эта мысль наводила на подозрения куда более мрачные, чем Гермиона готова была допустить. Они были близки. Опасно близки. Даже с учетом их давнего романа, Селеста не испытывала перед ним страха. Это чувствовалось в каждом жесте – слепая, почти фанатичная преданность. Гермиона никогда не касалась этой темы в их разговорах. Хотя именно Селеста была той коллегой, с кем она общалась чаще других, терпеливо выслушивая поток легкомысленной болтовни – лишь в надежде уловить крупицу информации, полезной в вечной игре против самого Реддла.       Гермиона переступила порог балкона. Прохладный ночной ветер обрушился на нее внезапно, словно размазанный по коже агрессивный крем – принося желанную прохладу после душного зала. Но вместе с ней – и липкую, холодную струйку тревоги где-то под ребрами. Терпимо. Даже приятно. Но настороженно.        — Полагаю, у тебя есть безлимитный пропуск в его святая святых? — Гермиона хмыкнула, стараясь, чтобы это прозвучало как дружеская колкость.       На деле же – лишь попытка выманить у Селесты хоть что-то о Реддле, что угодно, лишь бы не слушать этот бесконечный, пустой лепет. Или… просто отчаянная попытка заглушить навязчивую мысль о Малфое, чье отсутствие тяготило сильнее ночного ветра.       — Думаю, между нами может царить откровенность… — Голос Селесты прозвучал в ночной тишине. Лишь луна, холодная свидетельница, могла разглядеть истинные намерения, таившиеся в ее янтарных глазах.       — Гермиона.       Лицо Селесты замерло, словно изваяние, вышедшее из скорлупы бесстрастия. Лишь едва уловимое движение зрачков выдавало игру напряженных мышц под гладкой кожей. Она протянула Гермионе наполненный бокал, легонько позвякивая им в немом салюте.       — Я бывала в этой комнате куда чаще, чем может показаться... Мы не раз приводили в негодность его кровать под своей тяжестью... — Она провела кончиком языка по нижней губе, томно растягивая паузу. — Ну, ты понимаешь, о чём я.       Нужно быть полной дурой, чтобы не понять. Гермиона мысленно фыркнула. Что ж, эти двое, видимо, и вправду "занимались любовью" – если можно так назвать тот грубый, животный акт, на который, судя по их характерам, они были способны.       В голове Гермионы от этих слов мгновенно расплескался привкус чего-то кисло-сладкого — смесь недосказанности и намека. Гермиона, как актриса, чей талант превосходил знание о бывших любовниках и подслушанные тайны, изобразила смущение. Она прижала прохладный бокал к губам, делая вид невинной неосведомленности.       — То есть... вы были любовниками?..                  Она даже прищурилась, усиливая эффект наивного потрясения.       — Да, когда-то мы были любовниками. — Селеста провела пальцами по своим волосам с непринужденной грацией, прокатывая слова, словно дорогие леденцы по языку. — Когда-то...        Да ладно, я знала, — пронеслось в голове Гермионы. Но для спектакля она сдавленно ахнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.        Пока Селеста отвернулась к ночному пейзажу, Гермиона инстинктивно проверила бокал. Невидимый взгляд скользнул по краю, искал муть, странный запах. После тех тревожных предостережений Малфоя в хижине, призрак отравления преследовал ее постоянно. Особенно рядом с этой ведьмой, которую Гермиона никак не могла классифицировать, втиснуть в понятные рамки опасности. Волны вина в бокале улеглись, оставив лишь чистый, темно-янтарный отблеск.       Чист. Можно пить.        Она сделала глоток, ощущая горечь не в вине, а в этой игре.        — И что же случилось?       Гермиона стала приближаться, обходя столик, неторопливо двигая стулья в сторону. Они сравнялись у перил, за которыми бездна растворялась в дымке. Селеста закурила, изящно откинувшись, и локоть ее свободно повис в воздухе – будто она разыгрывала поэтичную сцену перед незримой аудиторией. И в этот миг в сознании Гермионы, точно строчки суфлера, пронеслись слова Драко о страстях Селесты. Теперь, когда Гермиона понимала, что влечет к себе эту пару, ответ сложился сам собой, жесткий и ясный: два доминанта в отношениях – это как два капитана на одном корабле. Один рвется к штормовым широтам, другой держит курс на тихую гавань. Они стоят на мостике плечом к плечу, каждый сжимая в руке штурвал, повернутый в свою сторону. Паруса наполнены ветром, снасти натянуты, но судно лишь вздрагивает на месте, раздираемое равной силой двух несовместимых воль, обреченное вечно качаться на привязи у пирса, так и не отправившись в плавание.       Лимонные глаза Селесты будто осветились изнутри.        — Считай, у нас не сошлись вкусы…были слишком… специфичные, — она закусила край губы, оставив на нем бледную полоску.       Гермиона смутилась. Особенно остро кожа помнила тот резкий перепад температуры – от зноя комнаты с Томом к прохладе здесь. Черт возьми. Будто запястья заныли старым шрамом. Но лицо ее не дрогнуло. Лишь цементировалось в непроницаемую маску. Месяцы общения с Малфоем дали свои плоды: теперь ее умению сдерживать эмоции мог позавидовать и сам Северус.        Селеста звонко чокнулась бокалом об её, хотя Гермиона все еще не притронулась к своему. Холодный хрусталь заставил ее руку мелко дрогнуть, когда Селеста отпила.       — Ты же знаешь, кто он. Уверена, он говорил тебе… — Голос ее был ровен, взгляд скользнул мимо Гермионы. И в голове ее – ни грана ревности. Сквозь фальшивую дружелюбность масок будто сполз уголок, обнажая сталь. Или, быть может, Селеста лишь одернула ее, готовясь сорвать совсем. — Да ладно… Неужели не говорил? — Блондинка замотала головой, ухмыльнувшись криво. — Он вообще хоть что-то о себе говорил тебе? Хотя… Вспоминая нас, болтать нам было некогда…       Вопрос прозвучал с искренней, почти тревожной озабоченностью: знает ли Гермиона ту тайну, что Том так тщательно скрывал? О чем стыдился? Гермиона догадывалась. О самой грязной части Реддла. О его замаранной крови.       Полукровка.       Но все время, проведенное с Реддлом, он об этом не обмолвился ни словом. Будто тайна была замурована под семью печатями, вычеркнута из биографии начисто. Гермиона выпрямила спину. В ее глазах – ни капли удивления, лишь холодное сияние.        — Вероятно, это пустяк, раз он не счел нужным сообщить.       — Для кого-то – пустяк, — Селеста медленно облизнула край губы, где теплилась капелька виски. — А для кого-то… нечто омерзительное. Я думала, вы куда ближе… — И вновь – ни тени ревности. Это даже удивляло. Первой мыслью Гермионы о Селесте была тень ревности, но та ее не выказывала. Все ее слова звучали не как упрек с привкусом навязчивости, а как странный, доверительный лепет между… подругами? Лезвие, завернутое в бархат.       — Он полукровка.       Селеста выдохнула это с такой небрежной легкостью, будто роняла пушинку, а не вскрывала тщательно хранимую тайну Тома. И не сейчас – а прямо здесь. Порадуется ли он, узнав, что Селеста ворвалась в его святая святых, чтобы выложить секреты Гермионе?        Но Селеста лишь томно затянулась сигаретой. Дым струйкой уплыл в темноту, а ее и без того точеные скулы заострились еще сильнее, придавая лицу опасную, хищную четкость.       — Как и я.         Она повернулась к Гермионе, с нарочитой заботливостью пододвигая ее бокал.              — Ну же, Гермиона, пей. Или я упьюсь одна и проболтаюсь обо всех его секретах, — её голос тек слаще мёда, но в глубине зрачков мерцали осколки льда. — Сегодня мы должны расслабиться как следует. Или... мне придётся сбросить тебя с этого балкона.       Её смех прозвучал, будто звон хрустального бокала. Была ли это шутка? Или изящная игра с оттенком угрозы? Гермиона ощутила, как по спине пробежал холодок. Граница между шуткой и обещанием была здесь так же тонка, как край пропасти за узорчатыми перилами.       Она улыбалась во всю ширь, сверкнув безупречными зубами – настоящая голливудская улыбка, полная мнимого дружелюбия. Гермиона застыла, словно изваяние, не в силах разобрать: это шутка, приправленная дурным вкусом? Или Селеста говорит абсолютно серьезно? Грань между игрой и угрозой растворилась в ночном воздухе, оставив лишь ледяную дрожь вдоль позвоночника.        Цветочный смех Селесты внезапно разорвался грохотом салюта, вспыхнувшего где-то за зубцами дальних башен.       — У Тома отец был маглом, а у меня мать. Мой отец — чистокровный маг. — Селеста резко отвернулась, ее спина выгнулась под невидимой тяжестью, будто каждое слово давило на поясницу каменной плитой.       Она делилась своей историей с Гермионой. Впервые. И это было нечто новое, то, что Гермиона слушала бы, затаив дыхание. Она придвинулась ближе, но холодок палочки, припрятанной меж ремнем и кожей, слабо пощипывал ребра — настойчивое напоминание не забывать об осторожности.         — А я — полукровка… — Горькая усмешка скривила ее губы.       — Я слышала, Лестренджи ярые приверженцы чистоты крови, — осторожно вставила Гермиона. — Тогда почему у него дочь — полукровка?        — Хороший вопрос, — Селеста глубоко затянулась, пепельно-серый дым струился в ночь, а ноготь с матовым лаком нервно постукивал по фильтру.        Казалось, она редко кому доверяла такое. Даже Гермионе, к которой, пожалуй, обращалась чаще, как к единственной ровеснице женского пола в стенах Хогвартса. Их странное подобие дружбы напоминало шахматную партию, где каждая двигала фигуры своего цвета.        — Кажется, тогда была война. Отец воевал на стороне Гриндевальда. Фауст Лестрендж был… весьма скверным человеком. Да и отцом его назвать сложно… — Горечь пропитала ее слова, хотя ненависти в них не было. Ни капли. — Сейчас его дом Азкабан. — Она произнесла это ровно, без злорадства, но и без сожаления. Судьба отца не была ей желанна, хоть никаких чувств, кроме пустоты, к нему она не питала. Как и он к ней. — Магглы… глупые и никчемные. Но внешне, — она резко повернула голову, ветер подхватил ее челку,— они не отличаются от нас внешне. И на глаза ему попалась маггла. Весьма красивая… Пусть и никчемная, но красоты у нее не отнять.        Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, уперся в Гермиону. Гермиона же невольно отмечала, что Селеста и вправду была редкой красавицей. Золото волос, казалось, излучало собственный свет, как и ее медовые, миндалевидные глаза. Красота почти мифическая, та самая, что могла  сгубить не одного моряка.       — А как мы обе знаем, — Селеста хмыкнула, коротким, сухим звуком, — участь красивых девушек всегда делится на два пути. — Она сделала паузу, давая мрачным словам повиснуть. — Либо быть убитой за свою красоту… либо изнасилованной. Моя мать собрала обе удачи…       — Мне жаль... — начала Гермиона, но голос ее потонул в ночи.        — Ой, да не стоит, — Селеста махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Я ее совсем не знала. Он изнасиловал ее на войне... и внушил убить себя. — Зрачки ее сузились на миллиметр, будто камера, фокусирующаяся на давнем кадре памяти. Так Фауст, без тени сожаления, описывал участь той женщины. — Но заклинание, что он наложил на нее ради потехи, оказалось слабее материнской любви. Помимо задание убить себя, он оставил ей еще ребенка.        Уголки ее губ приподнялись в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Однако взгляд оставался застывшим, словно замурованным в эпоксидную смолу, выдавая полное отсутствие жалости к матери. Будто отец выжег в ней все связи с маггловской кровью, оставив лишь презрение к чему-то низшему.       — Она успела принести ребенка на порог к отцу. И он... не смог убить дитя. Так у него появилась еще одна дочь.        Селеста слегка приподняла плечи в легком, почти изящном жесте, словно демонстрируя бесценный дар. Жизнь подарила ей это чудо: чистокровный отец, увидев младенца на пороге, не решился на убийство. Особенно когда почувствовал в ней пульсирующую силу рода Лестренджей. И старый Лестрендж решил даровать дочери маггловской женщины, величайший подарок, доступный в его мире. Он растил ее как дочь, вылепливая по своему жестокому подобию. Может, потому она и выросла благодарной к нему, зная о печальной участи матери.       — Я благодарна ему. За имя. За право учиться в школе колдовства которое он мне дал. — Она с силой вжала язык в уже промокший фильтр сигареты, действие грубое, почти агрессивное.       Гермиона слушала, бессознательно постукивая пальцем по холодной металлической резьбе перил. Девушка напротив не помнила свою мать... Фауст воспитывал по своему подобию. Гермиона верила в силу воспитания, в давление социума. На миг мелькнуло сравнение с Малфоем, но она тут же, резко, мысленно отшвырнула его. Казалось теперь, она не хотела ставить Драко рядом с Селестой. Он словно перешагнул очередную ступень в ее оценке, переместившись куда ближе к кругу друзей, чем к таким, как эта холодная наследница Лестренджей.       — Поэтому вы так сблизились с Томом? — спросила Гермиона, соединяя нити ее рассказа.       — В самую точку, — Селеста выдохнула струйку дыма, глядя куда-то поверх башен. — Особенно когда трое моих сестер и их мать воспринимали меня как нечто вроде таракана в их безупречном доме.       Она была тем ребенком, что рос в подполье славы истинно чистокровных детей Фауста. В тени пышных залов и гордых портретов. Его законная супруга делала все возможное, чтобы изжить, вытравить эту "ошибку". Но Фауст, незыблемый закон в стенах поместья, сдерживал рвение дочерей и жены — не из жалости, а из властного расчета. Однако Селесте все равно доставалось сполна. Она была ненавистным, чужим телом в огромном особняке Лестренджей. И тем невероятнее было то, что она носила это имя с ледяной, выстраданной гордостью.       Она уважала отца. Пока ее сестры шептались в углах, плетя планы, как бы "случайно" вытолкнуть ее из окна, Селеста впитывала холодное, редкое внимание отца. Девочка росла без любви, лишь на крохах отцовского признания, добытого железной волей. Потому она и рвалась вверх — быть выше, умнее, сильнее всех своих сводных сестер. Отец никогда не считал ее ровней дочерям от чистокровной супруги, но даровал равное образование. И Селеста выжала из этого шанса все.       Она училась в Хогвартсе с яростным упорством, став одной из лучших на курсе Слизерина. Она знала: каждое унижение от "семьи" — лишь ступень к жизни, которая будет несоизмеримо лучше участи ее маггловской матери. Может, именно ее превосходство над чистокровными, но посредственными сестрами и разъедало их ненависть? Однажды их злоба материализовалась — Селесту действительно столкнули с метлы. Она упала с высоты, пролежав с переломами, звенещими в такт каждому вдоху. Отец вспомнил о ней лишь на третий день, бросив через плечо: "Хватит ныть".        И Селеста не ныла. Она отточила мастерство полетов до блеска, превратив боль в честолюбие. Когда она виртуозно приземлилась после сложнейшего маневра, он лишь кивнул в ее сторону. Минимальное движение головы. Ей хватило и этого. Признание. Подтверждение ее уникальности, выкованной в горниле отверженности. Кивок стал ее Граалем, знаком, что путь из подвала славы был выбран верно.       — Думаю, тебе, как человеку, выросшему с братом, понять это будет сложно, — произнесла Селеста, вращая в пальцах сигарету, чей тлеющий кончик мерцал, как последний уголь в пепле.        Когда нет брата, кто может защитить.       У Селесты до встречи с Томом такого не было.        Мысли Гермионы мгновенно метнулись к Гарри и Рону. Они были ей братьями по духу, всегда готовыми встать на защиту. Хотя Гермиона редко нуждалась в защите – чаще сама ее обеспечивала, – само ощущение этой готовности было бесценным. Теперь же в груди что-то сместилось: образы друзей затянулись дымкой, уступив место силуэту Малфоя. Всплыли моменты его протянутой руки…       — Но у тебя есть Том, — голос Гермионы вернул ее к балкону и ночи.       Та сделала глоток алкоголя. Напиток расплылся во рту Гермионы чем-то обжигающе-спиртовым и чуть женственным. Она сглотнула, насильно глотая воздух, стараясь не поморщиться, хотя в голове яростно сверкнуло: «Господи, Малфой, как ты пьёшь эту гадость?»       — Верно, — Селеста опустила бокал, ее голос прозвучал с неожиданной, почти хрупкой твердостью. — Он для меня… он всё.       Гермиона преодолела жжение в горле, заставив себя отпить. Гордость не позволяла отказаться. Через спазм она пробилась к вопросу, сбивчивому, но четкому:        — И как давно вы знакомы?        — Кажется, я была на пятом курсе в Хогвартсе…У нас с ним тогда была разницы в несколько курсов, кажется он был тогда на последнем…— Селеста лизнула край стеклянного бокала, и в ее глазах всплыло воспоминание – первый разговор с Реддлом. Приятный, холодный слепок, ставший основой их будущей связи.

***

      Реддл резким взмахом палочки отсек траекторию защиты. Под каменным умывальником в заброшенной ванной комнате со скрипом открылся потайной проем. Он готовился ступить на священный порог, когда в зыбком свете зеленых свечей раздался шорох. Шпион.        Том преобразился мгновенно. Змеиной плавностью он скользнул по плитке, бесшумный как тень. Еще один взмах – и палочка рассекла воздух у щели кабинки.       Щелк.       За дверью, закутанная в нечто, напоминающее выцветшую занавеску, на крышке унитаза сидела девушка. Селеста. Ни следа слез, ни тени подавленности – лишь ледяное спокойствие на лице, контрастирующее с полуобнаженным телом, прикрытым жалким лоскутом. Она медленно подняла глаза, будто его вторжение потревожило лишь чтение книги, а не открытие тайной комнаты.                 — Ты какого черта здесь? — Голос Тома был шипяще-тих, палочка направлена в упор. Если она видела проход... Стереть память. Или убить. Первое казалось разумнее.       — И почему в таком... виде? — добавил он, брезгливо окидывая ее взглядом.        — Лучше спроси, какого черта ты в девчачьей уборной открываешь тайные комнаты, — парировала она, закидывая ногу на ногу с вызывающей небрежностью. Жест говорил яснее слов: Я давно в курсе твоих игр.       Том уже открыл рот для заклинания – Обливиэйт, Конфундус, неважно. Ему не нужны были оправдания ее состояния. Но Селеста опередила его. Совершенно спокойно, словно на прогулке, она поднялась и обошла его, оказавшись ниже из-за босых ног. Холод плитки, должно быть, леденил ступни, но она не дрогнула.        — Когда будешь стирать память, постарайся не повредить заученные формулы по зельеварению, — ее голос звучал почти невинно, но палец, легонько ткнувший в свой висок, был красноречив. «Я знаю, о чем ты думаешь, старшекурсник.» — А то завтра экзамен. Не хочу провалиться у вонючего Слизнорта.       Том замер на микросекунду. Эта пятнадцатилетняя не боится? Он – Староста, его обходили стороной даже семикурсники. А эта… ни тени страха в глазах. Она поняла, что делал Том. Поняла, что пред ней потомок Слизерена что открывал тайную комнату.. Ну давай, беги с доносом. Вот он, убийца. Но Селеста лишь поправила жалкий лоскут ткани, скрывавший грудь, движение спокойное, почти небрежное.       Том едва заметно сместил палочку, пытаясь уловить мотив этого отсутствия сопротивления. Ловушка? Глупость?        — И много ты… видела?       — И много слышала, — парировала она, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. — Ты – потомок Слизерина. Похвально. — В ее тоне сквозило не притворное, а подлинное восхищение. — Будь я на твоем месте… не хотела бы свидетелей.       Она понимала. Видела в нем родственную душу изгоя, пусть и не ведая тогда до конца о его крови. Что-то глубинное подсказывало ей: их логика едина. Потому и позволяла стереть память – холодный расчет, который одобрила бы сама.       — А ты – дочь Лестренджа, — Том чуть опустил палочку, ядовитость вернулась в голос. — Или та полукровка, что сестры запирают в туалетах.        Его зеленые змеиные глаза презрительно скользнули по ее жалкому виду. Конечно. Та самая, кого травили за маггловскую кровь. Он видел издали, как чистокровные сестры унижали ее. И видел, как Селеста не роняла слез, не просила пощады. Похвально.        — Просто сотри память, и я пойду спать, — ее голос был ровен, как поверхность черного озера. — Знаешь, сидеть в запертой кабинке пару часов – сомнительное удовольствие. — Она обернулась, бросив взгляд в зияющий за спиной Тома проем, и добавила с внезапной искрой в глазах: — Или… можешь показать мне, что там?               Она не боялась. Она хотела войти. Зная. Догадываясь о предназначении комнаты и ее обитателе.        — Ты правда открыл ее? — Ее зрачки расширились, но не от ужаса – от жгучего, почти детского восхищения.        Том непроизвольно поправил безупречный воротник. Ее тон – острый, льстивый – нажал невидимую кнопку в его ненасытном самолюбии.       — А если я убью тебя там? — спросил он тихо, изучая ее лицо. Палочки у нее не было – сестры наверняка отобрали, как и одежду.           — Значит, не придется завтра тащиться на лекции вонючего Слизнорта, — парировала она с ледяной логикой, от которой Том фыркнул – скорее от неожиданного смешка, чем презрения.       — Но потом я все же сотру память. Или убью. Решу… внизу.       — Ага… — она махнула рукой, будто отмахнулась от комара. — А теперь пошли. Надеюсь, там будет тот огромный змей. — И она шагнула к проему, мимо него, как будто он – всего лишь привратник.        Если что – скормлю Василиску, — промелькнуло у Тома. Но вслух он добавил, роняя слова, как ядовитые конфетти:        — Если выживешь… дам зелье. Твои сестры пару недель не смогут есть без… последствий.        Ее шаг замедлился. Не оборачиваясь, спросила:       — И откуда такая щедрость, Наследник?                 — Считай… научный интерес, — его губы растянулись в холодной усмешке. — Мне нужны подопытные. И тот, кто подольет зелье в их чай… — Он сделал паузу, давая ей понять. — …это буду не я.       Селеста остановилась. Медленно повернулась. Улыбка, что расползлась по ее лицу, была шире прежней, оскалом хищницы, нашедшей добычу. Теперь они стояли лицом к лицу у входа в Тайную Комнату. Не жертва и палач. Не свидетели. Два острова, отколовшиеся от материка и нашедшие друг друга в бурном море. Два реагента, готовые к реакции.       Их взгляды сцепились – невидимая искра проскочила в полумраке. Не квантовая связь. Это было как сведение двух чистых, нестабильных элементов. Один неосторожный толчок – и тишину взорвет цепная реакция, способная уничтожить все на своем пути или породить нечто новое, чудовищное и неконтролируемое. Бомба замедленного действия, где их воля стала критической массой.

***

      — Ох… — гортанный смех Селесты вырвался, как струя едкого дыма. — Вспомнить только, как мои сестры идиотки не могли глотать без спазмов месяцами… Зелье Тома действовало безотказно.        Ее пальцы невольно сжались, будто ощущая незримый флакон с местью. — Кажется, старшая слегла в больницу с перфорацией кишечника… — В голосе не было капли сожаления. Лишь ледяное удовлетворение.       Именно тогда их странный альянс переплавился в нечто неразрывное. Не просто союзники — два высокореактивных элемента, случайно смешанные в тигле одной амбиции. Первая искра — их встреча в Тайной Комнате. Вторая — зелье возмездия. Тогда и случился "взрыв": ослепительная вспышка взаимного признания, опалившая стены лаборатории их прежних жизней, оставив лишь пепел условностей и чадящий восторг разрушения. После этого Том и Селеста стали единой цепью реакций.        Селеста прониклась им всеобъемлюще: любовник, чьи прикосновения жгли как кислота; наставник, переплавляющий ее душу в холодную сталь; темное божество, требующее кровавого культа. Селеста готова была идти за ним хоть в бездну Аида — не из страха, а с восторгом алхимика, наблюдающего фазовый переход материи.         Том же… Сначала видел в ней лишь полезный катализатор — умный, податливый реактив. Но время провело свой эксперимент. Он прикипел к ней, как редкий металл к стенке реторты — не любовью, а сложным сплавом привычки, восхищения ее бездной, и осознания, что лишь она способна выдержать жар его сущности.        Гермиона резко прокашлялась. Слова Селесты, казалось, повисли в воздухе колючим туманом. Или это от самой девушки исходил жар — плотный, как от раскаленной батареи? Нет, это внутри Гермионы закипало что-то темное и едкое.       Селеста повернулась к ней. В ее медовых глазах все еще плескалась та же любезная, опасная искренность.         — Я надеюсь, ты там ничего не надумала, Гермиона... — начала она сладковато, но, уловив, как та чуть сощурилась, сделала шаг вперед. Плавный, как движение черного лебедя по черной воде. — Я не имею ничего против тебя. Против вас. Он вправе развлекаться с кем ему захочется.        Она будто переключила сигнал светофора на зеленый. Разрешающий.       И резко зажегся красный.        — Знаешь, будь тогда я на его месте, в том красном клубе… Ты бы неделю пролежала в кровати... — Ее мизинец легким, обжигающе-нежным движением коснулся щеки Гермионы.– Он и правда влюблен, раз был с тобой так мягок.       Она знает.       Он ей рассказал.       Какого…!?       Гермиона отшатнулась, будто дотронулась до оголенного провода. Рука инстинктивно сжала дерево палочки под поясом. Селеста уловила движение. Театрально взметнула руки вверх — жест капитуляции, но глаза смеялись.       — Да ладно! Мы же... ничего не скрываем друг от друга. — Голос ее заиграл новыми, чуть более острыми аккордами. Она знала о темных пристрастиях своего хозяина. Гермиона ощутила, как щеки пылают — то ли от смущения, то ли от бессильной ярости. Они обсуждали это?        — Вижу, вы куда ближе, чем может показаться... — Гермиона выпрямилась, выгнув грудь колесом.        — Куда ближе, чем кажется, — парировала Селеста, осушая бокал одним длинным глотком. — Он не скрывает от меня ничего, как я от него…       В голове Гермионы сердце бешено колотилось, будто скаковая лошадь, мечущаяся между барьерами, не решаясь, где остановиться.       — Вы с братом... такие милые, — Селеста поставила пустой бокал на перила, нарочито увеличивая дистанцию, давая Гермионе глоток воздуха. И тут же вонзила лезвие:       — Когда я просила его, меня придушить. — Она игриво кивнула, вспоминая постельную сцену. — Потом так нежно интересовался: «Не больно ли?» — Селеста насмешливо подняла глаза к небу. — А с виду такой, сумрачный и жесткий... Казалось бы...       Она замолчала на мгновение, и в этом паузе был странный надлом. Словно за непробиваемой титановой плитой внешности Драко— холодной, отполированной до зеркального блеска броней Малфоя — Селеста разглядела спрятанную амортизирующую прослойку. Не мягкость — нет. Но человечность, закаленную в ином горниле. Скрытую уязвимость, которую он, как дракон, охранял жарче любого сокровища. Эта внутренняя набивка была куда сложнее, чем могло показаться.       Воспоминание вонзилось, как нож в Геримону: спина Драко, изодранная когтями Селесты. Желание швырнуть Круцио сжало горло Гермионы. Она подавила рвущуюся наружу ярость – дикую кобылицу жестокости.       — Я люблю Тома… — начала Селеста, голос вдруг стал липким, медовым. — И даже если он возжелает тебя… я прощу ему это…Но вот если кто-то решит обмануть его… — Ее рука молнией впилась в подбородок Гермионы, не дав отшатнуться. Пальцы впились, защемив кожу до боли. — Я сотру его обидчика в порошок. Может, когда он вернется, мы вместе проверим твой порог боли… В моей коллекции еще не было кудрявых выскочек…        Толчок. Палочка Гермионы уперлась в солнечное сплетение Селесты. Жесткий, точный прицел.       — Не знаю, в какую игру ты играешь, — голос Гермионы стал низким, звериным. — Но еще шаг и я превращу тебя в лабораторную лягушку.       Селеста не дрогнула. Даже не потянулась за своей палочкой. Медленно провела языком по верхней губе, будто пробуя воздух на вкус. Какая ты на вкус, Гермиона? И где твой порог боли? Том, похоже, не дошел до дна…              — Как я уже сказала, я люблю его, — прошипела она внезапно резко. — И не дам в обиду.       Шпилька в ее пальцах чиркнула в такт новому приступу кашля Гермионы. Тот кашель — не воздух, а огонь и тиски. Гортань сжимало, дышать невозможно.       — И не позволю кому-то обманывать его!       Гермиона взревела, вскидывая палочку для Ферула Инцендио.        Теперь маска Селесты рухнула. Из-под белоснежной кожи, некогда сиявшей солнцем, проступило нечто черное, пустое. Но заклинание захлебнулось в горле Гермионы хрипом. Лишь хрип! Она попыталась снова — и в этот миг Селеста бритвой рубанула по ее запястью. Палочка выскользнула, улетая в ночную бездну.       Гермиона вжалась пальцами в пылающее горло. Глаза расширились от ужаса.       — Что… кхм… в бокале…? — выдохнула она, задыхаясь.       Селеста фыркнула, коротко и жестко.       — Прежде чем проверять бокал на яд магией, проверь, не подлил ли кто после…        Ее рука мелькнула у складок платья с алыми, почти черными розами на груди. Маленький флакон возник в пальцах как по мановению. — ...прямо в твой стакан. Пока ты смотрела по сторонам.                 Пальцы ведьмы разжались. Пустой флакончик описал дугу в воздухе – изящный, смертельный пируэт. Подлила ей зелье Помрачение Разума. Совершенный трюк. Сработано чисто. Без свидетелей. Без шума.        — Ах ты дря... — хрип Гермионы разорвался в кровавый кашель. Слова тонули в вязкой массе горла. Отравлена.