Держись крепче, будет трясти.

      Тело Гермионы, теряя опору, судорожно рванулось к стулу. Пальцы скользнули по полированной древесине...       ЩЕЛЧОК.       Селеста изящным, почти невесомым пинком ударила в основание ножки – и опора рухнула в пустоту. Гермиона полетела вниз, как подкошенная птица.        УДАР! Локти встретили камень с хрустом влажных веток. Боль – белая, ослепляющая – вырвала стон. Воздух вышиблен. Мир поплыл, заполняясь звоном в ушах и запахом собственной крови из разбитой губы.       Тень наклонилась над ней. Холодное лезвие голоса Селесты вонзилось в сознание сквозь боль:        — Я куда умнее тебя, раз раскусила вас... — Каждый слог падал, как камень в могилу. — Думаешь, я не знаю? Ты и твой милый братец... Самозванцы. — Последнее слово прозвучало как приговор, выдохнутый с наслаждением. — Не знаю, зачем вползли в нашу жизнь... но правду я вырежу из тебя. Кусочек за кусочком.        Пальцы Селесты впились в волосы Гермионы, дернув голову вверх. Их лица почти соприкоснулись. В глазах Лестрейндж плясали черные искры обещания. — Обещаю... Для тебя будет жестко. Пока для меня... невыразимо приятно.       Драко. Имя вспыхнуло в сознании Гермионы, как ампула адреналина. Единственный якорь в этом кошмаре. Его бы здесь… Но он далеко. Так далеко. Какая же я дура, что не поехала.       Некогда жалеть себя. Некогда звать. Нужно ДЕЙСТВОВАТЬ. Сквозь рвущий легкие кашель, сквозь туман в голове, она попыталась подняться. Но Селеста, восседавшая на стуле выше, как демоница на троне из костей, лишь наблюдала.       — Чутье меня не подвело… — прошипела Селеста, наслаждаясь видом Гермионы на коленях. — Ты оказалась дрянью что недоговаривала, и как я и чувствовала ты можешь что-то скрывать от нас.       Палочка Селесты, болтавшаяся на запястье как виселица, вдруг замерла, нацелившись.       — Я провела маленькое расследование… — Голос стал скользким, ядовитым. Она наклонилась, будто змея перед броском. — И знаешь что?Я будто много о вас узнал нового, а точнее ничего. Вас будто нет.       Гермиона замерла. Холод пробежал по позвоночнику.       — Я нашла кое-что интересное, – Селеста вытянула губы в хищной улыбке. – Мой старый друг провёл расследование в той самой школе, где вы якобы учились. И знаете, что забавно? Никто о вас там не слышал. Более того, в архивах магической России вас тоже не существует. А на прошлой неделе я наведалась в гости к Афелии Малфой...Супруги Абраксаса. Мы с ней старые подруги, – она игриво покачала каблуком, словно кошка, готовящаяся к прыжку. – Не буду утомлять тебя подробностями, но в доме её мужа, Абраксаса, я заметила нечто любопытное. Твой «брат» до боли похож на него. И это ещё не всё.       Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.       — На его руке – фамильная печатка с буквой «М». Абраксас носит точно такую же. Та самая, что веками передаётся в их роду. Как она могла оказаться у твоего брата?       Селеста хмыкнула, наблюдая, как её слова попадают точно в цель. Разгадка была близка.       — Не знаю, кто вы такие и зачем понадобилось скрывать свою личность, да ещё и появиться в момент становления Тома. Вы что-то замышляете? — Селеста наклонилась вперёд, и её тень накрыла Гермиону. — Но я выведу тебя на чистую воду, будь уверена.       Её губы растянулись в предвкушающей улыбке.       — Сделаю это болезненно... и эффективно. Плетью выбью из тебя правду, — её зрачки сверкнули, будто лезвия.       От одной лишь картины, нарисованной воображением, Гермиону затрясло. Эта садомазохистка явно приготовила для неё целую карусель испытаний.       — Хотела бы я посмотреть, как ты будешь умолять меня остановиться, — прошептала Селеста, и в её голосе звенела неподдельная нежность, от которой становилось ещё тошнотворнее.       Страх сменился ледяной яростью. Гермиона попыталась встать.       — По… шла… т… ты… — хрип вырвался сквозь спазм в горле.           Гермиона инстинктивно рванула руку к пустому пространству. Мысль метнулась к решетке балкона, в черную пустоту, где упала ее палочка…       — Акцио палочка!       Ничего. Только пульсирующая пустота в голове, шаткость, как после удара. Магия спотыкалась, падала в обморок.       — Не пытайся, — Селеста встала, тень нависла над ползающей девушкой. Ее голос резал, как стекло. — В бурбоне был подавитель. Сильный. Ты теперь… просто мясо. И мы будем очень долго выяснять… кто ты на самом деле.       Она сделала шаг. Каблук гулко стукнул о камень в сантиметре от пальцев Гермионы. Приговор.       Гермиона почувствовала, как череп сжимается. Хрип в горле стал громче, сливаясь с звоном в ушах. Голова кружилась невыносимо – будто внутри яростно взбивали венчиком, превращая мозг в пену бессилия, в воздушное, бесполезное безе.       Селеста улыбнулась, видя этот спазм.       — Так скажи же, — ее шепот был страшнее крика, пальцы впились в подбородок Гермионы, не давая отвернуться. — Как тебя зовут на самом деле? Кто ты? И почему тот, кого ты зовешь братом… чертовски похож на Малфоя?!       Гермиона захлебнулась. Кашель рвал горло колючей проволокой. Воздуха! Нужен воздух!       — Может… сама… спро…сишь… у… него… — слова вырвались клочьями, прошивая иглами ледяной ткани легких. Вдохнуть глубже – невозможно. Смерть в каждом спазме.       Селеста рассмеялась – коротко, резко, как удар хлыста.        — Не сомневайся, спрошу! — Она отдернула руку, будто от грязи. — Когда вернется Том. Мы вместе разберем вас по косточкам. Узнаем всю правду. До последней капли.       Она встала во весь рост, отбрасывая длинную тень на содрогающуюся Гермиону. Живой щит. Непоколебимая. Верная до остервенения, как цепной пес, чья преданность выжжена каленым железом на сердце. Готовая растерзать любого, кто посмеет дышать в сторону ее хозяина. Ее защита не знала жалости – только ярость и стальные клыки преданности.       — Я не удивлюсь, если вы и не семья вовсе, — голос Селесты плыл сверху, как ядовитый дым. — Вы ведь ни капли не похожи…       Гермиона не слышала. Всё существо сжалось в точку. Кашель – задержать. Легкие горели, будто набитые раскаленным пеплом. В ушах – гул собственной крови. Шаг Селесты. Раз. Второй. Два. Три! Глоток воздуха – ледяного, режущего.       — Ал…!       Шепот сорвался с губ хрипом. Селеста взметнула палочку – слишком поздно.       Гермиона резко закинула руку за спину. Меч. Нужно было вызвать его, хотя каждое слово в её сознании захлёбывалось и глохло, словно двигатель без топлива. Но удача — или ярость — не отвернулись от неё. Лезвие выскользнуло из пустоты, пронзив воздух, и устремилось вперёд, удлиняясь в стальном порыве. Прямо к сердцу врага.       Оно выбило из Лестрейндж всю её уверенность, воспользовавшись долей секунды её замешательства. Подавитель магии действовал безотказно — Гермиона не могла вздохнуть полной грудью, её лёгкие сжимались, — но блокировка ещё не успела пустить корни в её кровь. И этого крошечного просвета хватило. Она всё ещё могла колдовать.       — Кру—! – начала заклинание Лестрейндж.       Гермиона держала баланс на грани: острие у сердца, ноги подкашиваются, легкие забыли ритм. Стой. Держи.       — Выбрось… палочку…Или я пробью тебе сердце. — хрип выжег горло.       Страх. На миг – чистый, животный – мелькнул в глазах Селесты. Игра проиграна. Меч… возникший из ничего… невозможное оружие. Козырь, спрятанный слишком глубоко.       — Что это… А-а…!?       Сталь послушно сжалась в кинжал. Гермиона рухнула вперед, опершись на плечо Селесты – опора и угроза. Рука, дрожащая от нехватки воздуха, рванула клинок вниз! Лезвие полоснуло по руке с палочкой. Кость, плоть, шелк. Драгоценное дерево с глухим стуком покатилось по камням. Успех. Боже… Держись…       Ее колено – стремительное, точное – впилось в солнечное сплетение Гермионы. Воздух вырвался со стоном. Тело скрутилось спазмом. Но пальцы – мертвой хваткой – вцепились в кинжал. Не отпустят. Не теперь.       Влажный хохот Селесты раскатился по балкону, смешиваясь с хрипами Гермионы. Тень победы уже дрогнула.       Селеста не выказывала страха. Гордость – ее последний доспех. Голова высоко поднята, но тело вжалось в холод дерева двери, пальцы впились в резьбу. Воздух она глотала крохотными порциями, словно боялась переполнить легкие, готовые лопнуть от напряжения.       Палочка Селесты теперь в руках Гермионы. Лестрендж повержена. Что теперь? Мысли о Круцио расползались по сознанию Гермионы, как черные пиявки. Жирные, цепкие, впивающиеся хоботками в подкорку: «Убей. Накажи. Сотри в пыль». Голос Реддла в ее крови шептал сладкий яд мести.       Гермиона слышала этот зов. И отвергла его.       — Ты не так умна, как воображала, Селеста, — голос Гермионы был холоден и точен, как скальпель. Слова. Ее оружие сейчас. Они резали глубже стали. —Нужно было идти сначала к Реддлу, может тогда ты бы не оказалась в таком ничтожном положении.       Селеста лишь скривила рот, подбирая ноги под себя – раненая пантера, готовящаяся к прыжку. Губы дрогнули, собираясь выплюнуть яд в ответ…       Гермиона обрубила ее представление.       Тысяча проклятий змеились в ней, жаждущих обрушиться, заставить страдать, извиваться в муках. Селеста заслужила. Я хочу, что бы ей было больно. Предвкушение расплаты обещало дурманящий кайф – как укол после долгой ломки, несущий ложный покой. Сладость распада.       Но с ее губ, сквозь пелену ярости, вырвалось лишь:       — Обливиэйт.       Стирая все, что Селеста накопала о них. Стирая этот вечер.       Верно. Правильно. По-гренджеровски. Без того черного шлака насилия, что бродил в ее жилах, как отравленный привкус Реддла. Она стряхнула его. Очистилась. Пусть память станет милосердным забвением, а не кровавой расправой.

***

      Гермиона провела краем рукава по осколку зеркала, и с губ ее сорвалось: "Драко".       И в крохотном осколке возник Малфой. При виде его внутри будто капнули жидкого сахара – стало приторно-сладко, почти дурманяще. Гермиона не успела выдохнуть "Привет", как Малфой оборвал ее голосом, сухим, как пустынный ветер:       — Что?       Одно слово. И она снова провалилась в то состояние надлома, в котором пребывала с момента спасения от Селестры.       — Ну, для начала – привет, Малфой, — ответила она, вкладывая в слова ровно столько же ледяного пренебрежения.       Казалось, Малфой продолжал молчать, безучастный и немой. Это бесило. Особенно сейчас, когда в глубине души она все еще ждала чего-то... теплого. Господи, Гермиона Грейнджер, — мысленно ударила она себя. Тепло и Малфой. Как две планеты, разделенные тысячами световых лет. Нереально.       — Что у тебя? — спросила она, стараясь звучать ровно.       — Как видишь, раз не вернулся, значит, я все еще работаю над этим, — отрезал он.       Холодное стекло зеркала, казалось, леденело с каждым его словом. Гермионе захотелось отвести взгляд – лишь бы не видеть его, лишь бы не ловить в осколке собственное смутное отражение, кричащее о глупости. О чем она вообще думала? Что с ним может что-то быть? Конечно, ничего. И та ночь в отеле, и его попытки казаться... нормальным. Тем, кто приоткрылся ей не как враг, достойный лишь презрения, а как плот после кораблекрушения. Но сейчас не время для самобичевания и нытья. Гермиона с усилием сглотнула горький ком, сдавивший горло.       Повисла пауза. Молчание между ними густело, как невидимая стена, налипая комками тишины. Его нужно было разбить, растворить.       — Я вышел на след одного из старых дурней колдунов, — наконец произнес Драко, его голос звучал отрешенно. — Он даст координаты нужного места где должны знать о подобных ритуалах. Утром выдвигаюсь. Я был прав: перемещение крестража возможно. Считай, ты спасена.       Но произнес он ровно. Словно дементор высосал из фразы все живое. Гермиона почувствовала вспышку счастья, но оно тут же натолкнулось на глушители внутри, захлебнулось в них. Малфой, казалось, уже готов был оборвать связь, закончить этот мучительный диалог. Гермиона опомнилась – нужно сказать про Селесту! Или... просто продлить мгновение, в которое можно смотреть на него? Скорее про Селесту, — убеждала она себя, отводя глаза от осколка. Не пялься на Малфоя, которому ты безразлична.       — Селеста напала на меня пару часов назад.       Гермиона поймала его взгляд. Зрачки Драко, она готова была поклясться, едва заметно дрогнули. Будто он чуть не выдохнул: «Ты в порядке?» Или ей уже мерещилось? Нет, в этом мгновенном сдвиге не было и тени заботы — лишь холодное изумление, что она еще дышит?       — Она прознала, что мы не те, за кого представились. И то, что ты... — Гермиона резко ткнула пальцем в его отражение, будто желая уколоть живого, — Впрочем, неважно уже…Она пыталась выудить из меня правду, догадываясь, что мы тут навредить Реддлу…— мысленно добавила она с горечью.       Голос ее окреп. Казалось, само желание быть услышанной испарилось, уступив место ледяной ясности. Она вновь обретала твердую почву под ногами.       Малфой резко запрокинул голову. То ли от нежелания слушать дальше, то ли пытаясь сдержать себя — не выдать тупого, обидчивого вопроса, которого, казалось, мог бы стыдиться, как аппендицита: «Как ты?».       — Но судя по тебе, проблему ты решила.       Он не удивился, что Гермиона смогла разобраться с Селестой без него. Хотя даже не представлял, накал какой силы ей пришлось погасить.       — Да, решила. Я стерла ей память.       — Это все?       От его ледяной отстраненности захотелось просунуть руку сквозь крохотный осколок — пусть даже разодрать кожу в кровь — только бы врезать ему по лицу. И как быстро она рухнула с высоты своих иллюзий обратно на землю, сбивая колени и ладони о жесткую реальность. Он все такой же. Просто она, глупая, навесила на него собственные неоправданные ожидания. Какая дура.       — Все, — бросила она коротко, словно захлопывая дверь.       — Не звони мне больше по пустякам.       Связь оборвалась. Гермиона швырнула осколок зеркала на кровать. Ярость хлынула по венам, как по капельнице — капля за каплей, холодная и отрезвляющая. Подобно крепкому спиртному, она выжигала мутность чувств, оставляя лишь кристально-жестокую ясность. Становилось разумнее. Без иллюзий.       Она подошла к зеркалу, поправила сбившиеся кудри, зачесывая их назад с резким движением. Собирала себя по молекулам, словно опытный биолог под микроскопом. Тщательно и безжалостно отделяя нужное от случайного. Гермиона нашла себя. Она корила себя за слабость, за то, что позволила себе опереться на него, облокотиться, поверить в опору там, где была лишь временная скала, обреченная рухнуть.       Или все в ней шептался сущность Реддла, что не терпело конкуренции с чувствами, что она испытывала к Драко. Кроме него, она не имеет права чувствовать ни к кому.       Ничего. Только к Хозяину. Только к нему.       Задание. Оно вспыхнуло в чертогах разума, как мощный электрический разряд, прожигающий все второстепенные нейронные пути. Малфой и она — лишь союзники. Ничего серьезного. Когда мир будет спасен, они разойдутся, как два корабля в бескрайнем море, чтобы никогда больше не встретиться. И от этих мыслей внезапно стало легче. Словно подействовал сильный анальгетик, притупляя острую боль, оставляя лишь холодное, управляемое онемение.

***

      Гермиона погрузилась в книгу, когда дверь ее комнаты с треском распахнулась. Ворвалась Селеста. Она выхватила Гермиону из кресла с легкостью, с какой выдирают цветок из родной почвы – лишь для того, чтобы бездумно преподнести в дар. Под сладковатые уговоры «развеяться среди книг», Селеста потащила ее по пустым коридорам Хогвартса.       Коридоры, когда-то гудящие от жизни, как растревоженные ульи, теперь зияли молчаливой пустотой. Ученики разъезжались на каникулы. Селеста же бубнила о поездке во Францию. Она грезила городом, где стояла резиденция – последний осколок отца. Вернее, то, что Фауст презентовал ей как «достойное наследство» дочери.       — Определенно нужно отдохнуть, — вещала Селеста, ее голос звенел натянутой бодростью. — Там чудесные леса! Самое место, чтобы восстановиться после школьного года.       Она тянула Гермиону за руку так естественно, будто между ними не пролегала пропасть последних дней. Будто не было подозрений, слежки, угрозы. Гермиона мысленно проверила чары Забвения, вплетенные в сознание Селесты. Они сработали чисто, как дорогой ластик, стирающий карандаш до белизны бумаги, или как мощный пятновыводитель, растворяющий даже старые пятна. Теперь в голове Селесты не осталось и тени расследования, кропотливых записок о «подозрительных Грейнджер и Малфое».       Остались лишь привычные фальшивые улыбки, легковесные сплетни – фасад прежних отношений.       Гермиона держала этот фасад под невидимой лупой своей бдительности. Ни одной трещинки, ни единого намека на то, что Селеста вновь возьмется за сыскные игры. Этого Гермиона не допустит.       Бдительность стала ее второй кожей. Прошло всего несколько дней, но Том Реддл уже вернулся в школу. Если бы Селеста помнила хоть что-то… Гермионе не поздоровилось бы.       Да и Грейнджер, как живой сейсмограф зла, отчетливо чувствовала эмоции Реддла, пульсирующие сквозь стены замка. Пока – ничего пугающе злого. Лишь привычный холодок, мерцание амбиций. Кроме кошмаров, разумеется. Ночные видения, где он убивал – методично, хладнокровно – уже стали частью ее пейзажа. Они оседали на внутренних органах тяжелым, токсичным налетом, как въевшаяся грязь, которую не вывести обычной водой. Только щелочной огонь решимости мог справиться с этим осадком.       — Я была бы не прочь лично вырвать глаза этому Эдерсону Войту, — холодно произнесла Селеста, магическим жестом наполняя бокалы на столе. — За то, как он осмелился выступить против наших интересов.       Ее взгляд скользнул по Гермионе, отодвинувшей свой бокал. Селеста лишь причмокнула предлагая выпить. Гермиона ответила виноватой улыбкой.        — Пожалуй, я продолжу чай, — вежливо парировала она, доливая себе из фарфорового чайника.       За столом царило натянутое спокойствие, нарушаемое только шелестом газеты в руках Тома. Он изучал свежий выпуск «Пророка», где доминировала, словно неприступная башня, разгромная статья. Заголовок кричал: «Эдерсон Войт: „В политику не пустим сброд!“»       В ней министр Магии, выступая на престижной конференции, клеймил «выскочек и авантюристов», покушающихся на устои магического управления. Цель его гневной тирады была ясна всем читающим между строк: Том Реддл.       Реддл, методично расширявший свое влияние, как корни могучего дерева, встречал редкое, но мощное сопротивление. Такие люди, как Войт, были для него подобны асфальту – непроницаемым барьером на пути к ключевым политическим институтам. Они блокировали его доступ к рычагам реальной власти. Но Реддл не был тем, кого можно было просто игнорировать. Его план был точен: несогласных либо мягко оттеснят на обочину, либо... снимут с доски. Навсегда. Войт, по мнению Реддла, явно переоценил количество своих жизней.       Лицо слизеринца было скрыто газетой, но Гермиона ощущала его гнев с пугающей отчетливостью. Это был не просто кипяток на языке от чая; это был сокрушительный холодный пожар, полыхавший где-то в самых глубинных отделах его сознания. Министр Войт совершил двойное предательство: сначала намекнул на возможное сотрудничество, а затем публично воткнул нож в спину – да еще и на страницах главной газеты страны!       Статья была пропитана уничижительным тоном, изображая Реддла неопытным мальчишкой, «играющим в солдатики», в то время как «настоящие мужчины» делят территорию влияния.       Это был не просто выпад; это была объявленная война на уничтожение репутации.       — Так во сколько выдвигаемся? — голос Селесты был легок, почти небрежен, но действие, его сопровождавшее, резало тишину как нож. Она подсела ближе к Тому, и кончик ее безупречно острого ногтя медленно, с нажимом, повел по краю хрустального бокала.       Звук родился неожиданно, мучительно высокий и тонкий — словно крик стекла под лезвием.       Селеста не сводила глаз с Тома. В ее взгляде не было страха — лишь холодное, почти хищное любопытство, смешанное с глубинной тревогой, которую она тщательно маскировала под светской игрой. Этот звук ногтя по стеклу был ее немым вопросом, ее физическим воплощением понимания: Войт обречен. Он был звуком затачиваемой косы, свистом пули в полете, последним вздохом перед падением. Она знала план. Значит, министр не доживет до рассвета.       — Ты же не идешь с нами.       Газета упала на стол с внезапной тяжестью, словно крыло спящего дракона – не запрет, лишь холодное констатирование факта.       Селеста не дрогнула. Сама мысль, что он мог что-то ей запрещать, казалась абсурдной. Нет, даже если звучал приказ – она верила, свято и слепо, что это лишь щит, воздвигнутый для ее же блага. Представить, что Риддл видит в ней расходный материал? Такая мысль не укладывалась в ее сознании, как квадрат в круглую яму. Она обратила взгляд к Гермионе – немой вопрос в глазах, – но гриффиндорка лишь сделала глоток чая. Она тоже не знала планов Тома. Сидела тихо, как незримая тень, наблюдая за игрой света в хрустале.       — Это еще почему? – выдохнула Селеста, бровь изящно приподняв. — Я хочу пойти. Давно пора убить урода.       — Как почему, у тебя дела, Селеста…Ты что забыла? Ты сама мне говорила пару дней назад…       Том сменил газету на бокал с темным зельем. Хрусталь коснулся его губ.       — Ты не сможешь пойти, ты же отправишься к отцу в тюрьму? На свидание.       Голос был ровен, но в нем вибрировала сталь ожидания – она должна была помнить. Девушка лишь заморгала чаще, маскируя забывчивость шелком ресниц. Последствия Обливиэйта, наложенного Гермионой? Тонкие щупальца заклятия все еще цеплялись за ее память. Под столом Гермиона невольно потерла лодыжки друг о друга, будто пытаясь стряхнуть ледяную мурашку страха. Чай – жасминовый, нежно-горький – лился в горло. Хоть бы сахару... – мелькнуло. Сладкое притупило бы это напряжение, обволокло нервы ватой ложного уюта.       Последствия чар забвения. Селеста забывается.       — Селеста, ты ежемесячно напоминала мне об этом сама. А теперь забыла? Твой отец.       Бокал Реддла с глухим стуком ударил о лаковую столешницу, прочертив влажный след. Селеста вздрогнула, будто очнувшись от наваждения.        — Точно… Отец… Посещения Фауста.       Палец прижался к ее губам – жест внезапного прозрения. Реддл остыл, но в его глазах плескалось не раздражение на нее, а презрение к ее внезапной, вопиющей пустоте.       — Да что с тобой? Сначала забываешь о поручении. Теперь – о визите в Азкабан, о котором твердила мне неделями.       Он приблизился. Пальцы подхватили ее подбородок, заставив встретить его взгляд. Движение было обманчиво нежным, как прикосновение палача, проверяющего остроту лезвия. Его глаза, черные и бездонные, впивались в ее зрачки, ища трещину, причину этой странной амнезии.       Она была.       Напротив, Гермиона замерла, набрав в рот обжигающего чая. Она глотала глоток за глотком, растворяясь в фарфоре и паре, стараясь стать призраком. Пятном света на стене. Только она знала истинную цену этой забывчивости. Только она слышала тиканье часов над головой Селесты.        — Что-то я в последнее время как в тумане... — голос Селесты потонул в тягучей тишине.       Она провела тонкими пальцами по переносице, будто пытаясь стереть невидимую пелену, сжимающую виски. Ее изящный носик сморщился от смутного дискомфорта – не боли, а потери якоря, ощущения, что почва уходит из-под ног мелкими песчинками.       Том наблюдал за ней как хирург перед операционным столом. Его пальцы скользнули по ее запястью, холодные и точные, выискивая нити пульса, считывая карту недугов на ее коже. Это был не жест утешения, а диагностика системы на сбой. Гермиона следила за этим проявлением забытья, за размытыми краями сознания Селесты. Внутри же ее собственный ум лихорадочно метался, продираясь сквозь тернии архивов памяти, как беглец через колючие заросли. Она искала малейшие щели, любые упоминания в прочитанных фолиантах о следах, которые Обливиэйт мог оставить в ауре или сознании жертвы. Могла ли магия выдать ее?       Он что, заподозрил, что на неё наложили Забвение?       — Голова часто болит...       —И давно это?       — Не помню. Наверное, просто переутомилась. Вот и всё.       Но он не полез в её сознание магией. Хотя мысль о том, что он может распознать следы принудительного стирания памяти, висела в воздухе острым лезвием. Сможет ли? Не сможет? Гермиона не знала. Но, кажется, пронесло.       Том вернулся на своё место, его голос приобрёл лёгкую, почти театральную задумчивость:        — Мандраж перед встречей с Фаустом... Азкабан — не лучшее место для переговоров.       — Возможно, как вспомню свой визит туда — до сих пор пробирает.       Селеста произнёс это с нарочитой небрежностью, но в его глазах на мгновение мелькнула тень — холодная и тяжёлая, как камень в мутной воде. Гермиона сглотнула, чувствуя, как под ложечкой заныло от новой волны тревоги. Возможно, он и не проверял её память, но игра только начиналась, и ставки росли с каждой секундой.       Глубокий, намеренно ровный выдох Гермионы разрезал воздух. Нет. Она была тщательна, как гравер, работающий алмазной иглой. Каждый след, каждую пылинку подозрения она стерла, замела, замаскировала под естественную тревожность. Даже если Реддл решит нырнуть в бездну ее мыслей – он увидит лишь зеркальную гладь уверенности, отражение ее собственной, непоколебимой, как гранит, веры в безупречность работы. Она не просчиталась. Эта мысль горела внутри нее холодным, твердым углем.       — Через час выдвигаемся.       Голос Тома разрезал воздух. Не приказ – констатация неотвратимости. Он поднялся с кресла, и мир вокруг мгновенно перестроился: тени сползли со стен, будто тянулись за его силуэтом, воздух загустел в предвкушении действия. Текстуры реальности сминались и выравнивались, подчиняясь ритму его слов. Убийство. Слово висело неозвученным, но Гермиона уже ощущала его тяжелый, знакомый вкус на языке – медный, как кровь.       И она хотела этот вкус.       Она встала со стола плавно, без мысли, словно марионетка, чьи нити натянуты до предела. Дело, данное Реддлом, не требовало обсуждений или сомнений. Оно было простым, как взмах палочки: точка А, точка Б, тишина между ними. Ее тело помнило алгоритм лучше разума – мускульная память послушания.       И странное… сладостное тепло разлилось где-то под рёбрами. Отвлечение. Да, именно так. Это был ясный, жуткий луч света, пробивший туман её собственных терзаний. Мысли о Селесте, о следах Обливиэйта, о собственной двойной игре – всё это растворилось в кристальной простоте задачи. Убить. Выполнить. Быть рядом с ним в этом чёрном, лишённом рефлексии действе.       Она уже уловила этот контраст: адреналин задания гасил ад её мыслей, как вода – тлеющий уголёк. Планировать устранение Войта… казалось сюрреалистично нормальным. Как обсудить маршрут на выходные.       Уикэнд. Смерть стала… выходными.