Держись крепче, будет трясти.

      — Гадкий щенок.       Голос Войта, хриплый от ярости и страха, скребся по роскоши кабинета. Он полз по персидскому ковру, оставляя влажные следы на древних узорах, беспомощный, как раздавленный жук. Над ним, изуродованный тенью, стоял Том Реддл. Черная магия струилась по нему, как жидкая ночь, поглощающая свет. Она пульсировала в такт его спокойному дыханию, окутывая фигуру ореолом нерукотворного мрака.       — Ты и вправду решил, что кто-то пустит тебя на мое место?                       Войт выдохнул, пытаясь подняться на колени. Его пальцы впились в ворс. Напротив, Том развалился в хозяйской коже его кресла, его кабинета.       — Думаешь, вытеснишь меня из совета Министерства убив и проберешься выше? — Войт закашлял, но кашель перешел в грохочущий смех, лязгающий, как кости в старом паровозе. — Открою секрет, подонок: в Совете есть еще маги что не пустят такого как ты! Поэтому сместить всех тебе не удастся! В тебе еще бьет этот щенячий максимализм! — выкрикнул он, тыча дрожащим пальцем в неподвижную фигуру в кресле. — Щенка, что рвется к кости, не соразмеряя силы челюстей! Ты заглотишь ее – и подавишься!       Тут свет единственной горящей бра у стены дрогнул.                       Пламя взметнулось, и его алый отблеск выхватил из полутьмы лицо Тома. Исчезли скулы, нос, губы – остались только глаза. Они не просто светились – они пылали. Два уголька ада, два расплавленных рубина, в которых не было ни мысли, ни гнева, лишь абсолютная, первозданная хищность. Они смотрели на Войта не как на врага, а как на добычу, уже пойманную в капкан. В этом взгляде не было ответа на слова. Лишь немое, всепоглощающее обещание конца. Магма тьмы вокруг него сгустилась, поглотив последние проблески света.        — Тогда я подвину всех Министров с которых и так сыплется песок. И те кто не согласны со мной. Вы даже не представляете, сколько у меня силы, жирея в своих креслах. Со мной магический мир изменится в лучшую сторону.       Прогнется подо мной.       Сломается.        Голос Реддла был тише шелеста змеиной чешуи по камню, но каждое слово вбивалось гвоздем в пол. Он шагнул вперед, не глядя под ноги. Его ступни не ступали по ковру – они давили воображаемые лики, черепа, короны. "Если нужно – убью всех."       Войт, прижатый к полу волной тьмы, хрипел:       — Власть так не строится, мальчишка! На крови и страхе далеко не уедешь! Они могут дрожать... или лебезить... но рано или поздно найдется тот кто опустит тебя на землю...       Он выплюнул слюну с кровью, тыча пальцем в пустоту перед собой. — На каждую рыбу всегда найдется крупнее! Даже если ты величаешь себя таким сильным, ты все еще юнец что рвется к власти только ради жестокости, а не мира как ты думаешь. Знавал я таких ублюдков как ты, и в конечном счете они все были убиты. Пока не поймешь: истинная власть – не в трупах! Какой бы чудовищной акулой ты ни был...                       Реддл не слышал. Он вдыхал. Воздух после угроз пах слаще роз. Каждая победа, каждая ступенька, раздавленная его каблуком, была чистейшим адреналином, впрыснутым прямо в вену. Власть лилась по его сосудам черным элексиром, единственным лекарством от пустоты. Идиллия. Она была лишь тусклой картинкой из чужого сна. Его идеал зрел в другом – в тирании абсолютной, выжженной дотла. Где неугодные станут не пеплом, а... жирным, вонючим мылом. Сырьем. Ингредиентом. Он мысленно ощущал скользкий брусок в руке – теплый, человеческий, переваренный огнем и ненавистью. Маглов. Чистокровных предателей. Всех.                        Каждый шаг к этому кошмару был дозой. Каждая смерть – иглой шприца, вонзаемой в плоть мира. Он шел по головам не из жестокости.       Он лечился. И рецепт, выписанный его собственной пустотой, требовал все больше... крови.       — Открою секрет, Войт...        Уголок губ Тома дёрнулся в мертвенной полуулыбке, как у трупа, которого дёргают за ниточку. Это было не выражение радости – это был оскал хищника, обнажающего клыки перед прыжком.        — Когда в мире не останется таких... как ты... – его голос был тише звона бритвы о кожу, – ..не станет и помех для таких... как я.       Его зубы – белые, острые, выстроенные в безупречный ряд, как надгробия его побед – обнажились в полноценном оскале. Он не улыбался. Он демонстрировал инструмент уничтожения. Победа. Чистая. Абсолютная. Она вибрировала в нём, как ток высокого напряжения.       И от этой вибрации внутри Гермионы что-то сломалось. Она стояла в тени угла, статуей из льда и стали, палочка сжата в руке. Не ружьё, а шило, готовое вонзиться в мишень по первому щелчку его пальцев. Картина перед ней: Войт, съёжившийся в предсмертной судороге; Реддл, сияющий холодным торжеством палача. Все её прежние мысли, моральные устои – они не просто окислялись под ядом крестража в её крови. Они трескались, крошились, как древние фрески под кислотным дождем. Боль в ней. Она была острой, как вывернутый наизнанку собственный скелет, но и... привычной. Почти родной.       Она судорожно рванула ворот блузки, пытаясь втянуть воздух, который внезапно стал густым, как расплавленный свинец. Воздух, пропитанный смрадом горелого дерева и... плоти. Запах проникших в дом Пожирателей, успевших превратить двух авроров министра в обугленные, дымящиеся чучела прежде, чем их остановили. Этот запах висел в комнате призраком убитых, смешиваясь со сладковатым духом страха .       Войта и металлическим холодом триумфа Реддла. Гермиона захлёбывалась этим коктейлем. Каждый глоток был пыткой. Каждый вдох напоминал: это – её мир теперь. Аромат апокалипсиса на её ладони.       В комнату вошли два высоких Пожирателя. Отдавая отчет:       — Все чисто, мой лорд.       — Кто-то еще был в доме? – холодно осведомился Волан-де-Морт.       — Только жена... но она мертва.        Гермиона судорожно спрятала руку за спину. Пальцы сводило, будто кости превращались в лед, а тело предательски дрожало, как в лихорадке. Успокойся. Так и должно быть. Теперь ты своя. Своя. Она отчаянно цеплялась за обрывки прошлого: теплый голос Молли Уизли, шепчущий об искуплении, о любви, о семье. Ради победы... Все ради победы... Но слова терялись в гулкой пустоте. Где-то внутри давно сломался регулятор звука, и теперь на первый план вылезал только голый, беспощадный рационализм.        Ты здесь потому, что это твоя задача, – стучало в голове железным молотом. Неважно, сколько жизней сломаешь, сколько судеб растопчешь, сколько темной магии впитаешь в себя. Ты должна оставаться верна. Найти крестраж. Неважно какой ценой. Горькая усмешка скользнула по измученному сознанию: Разве не за этим ты здесь?       — Свободны, – прозвучало как приговор.       По команде Пожиратели покинули кабинет. Гермиона медленно подняла взгляд на хозяина дома. Его глаза, налитые кровью от горя по жене, смотрели в пустоту. Возможно, он уже смирился. Возможно, в последний миг благодарил всех богов за то, что не завел детей. Том растоптал бы и их.       — Убей его, – приказал Волан-де-Морт, его голос был спокоен, как поверхность мертвого озера.        Гермиона сделала два шага вперед. Ноги двигались сами, тяжелые и чужие, словно по команде дрессировщика послушный пес. Внутри поднялась невыносимая тошнотворная волна – ломка не от сигарет, а от собственной человечности. Все обострялось до предела: запах пыли, крови, страх в глазах жертвы. Каждая клетка тела кричала "Нет!". Она стиснула зубы до боли. Надо... Надо пройти через это. Рука, будто отдельная сущность, поднялась. Холодное дерево палочки жгло ладонь.       "Это ради спасения... Ради большего блага..." – пыталась убедить себя Гермиона, но слова казались пустыми и липкими. "Порой нужно сдвигать фигуры... без сомнений... без жалости..." – шептал железный голос разума, голос выживания, голос миссии. "Потому что партию нужно выиграть. Ценой любой."        Он стоял и ждал. Ждал конца. Гермиона смотрела на него, и в глазах ее бушевала война: отчаяние против долга, ужас против расчета, остатки совести против каменной воли. Мир сузился до этой точки, до этого выбора, до этого невыносимого "надо".       — Авада Кедавра.       Слово сорвалось с ее губ и прозвучало как первый глоток ледяной воды после долгой ночи с заложенным носом. Оно ворвалось в нее, оживляя. Наполняя силой, которая была темной, липкой, но невероятно, обманчиво освобождающей. Пока Войт не издал последний хрип и не рухнул наземь. Тело упало перед ее сапогами с глухим стуком.       Внутри Гермионы что-то дико рванулось вперед. Хочу приблизиться. Хочу рассмотреть. Убедиться, что мертв. И... насладиться. Мысль пронзила сознание, как грязная игла. Боже. Но это был не ужас. Это было признание. Признание темной волны удовлетворения, накрывшей с головой.       — Отлично, – прозвучал голос позади, голос, в котором сквозила легкая усмешка. – А то я боялся, что твоя человечность... станет проблемой. На минуту мне показалось, что тебе стало его жаль.       Прежде чем она успела отреагировать, его пальцы коснулись ее шеи, убирая прядь волос. Гермиона инстинктивно наклонила голову, вжимаясь спиной в его грудь. Она ощутила сырость. Сырость дождя на его коже, которая осталась на его пальцах. Они скользнули по ее шее, мажущие, оставляя влажные, холодные следы.        И от этого прикосновения – холодного, влажного, властного – все внутри стиралось в комки. Мысли, остатки ужаса, вспышка отвращения к себе – все смешалось, спрессовалось в неразбериху, утратив форму. Осталось лишь одно глухое, всепоглощающее желание. Лишь бы он продолжал. Был рядом. Лишь бы его прикосновения, как первые тяжелые капли, переросли в ливень.       Ливень. Вот кто он. Не человек. Стихия. Он лил, обрушиваясь на нее невидимыми потоками силы, холода, абсолютной власти. Он смывал Гермиону Грейнджер – девушку с книгами, подругой с принципами. Смывал, как дождь смывает пыль с асфальта. А на асфальте оставались лишь цветные пятна – размытые, неясные очертания того, что когда-то было ярким и цельным. Остатки. Тени. Все, что нужно для игры, которую он вел.       Она хотела еще.       Внутри бушевала жажда, похожая на пьяное опьянение после резкого повышения градуса – когда пьешь крепкое вино без воды, обжигая горло. Запить нечем. Неважно. Важно – пить. Поглощать эту силу, эту тьму, потому что только она дарит это головокружительное развязность, эту ядовитую расслабленность. И плевать, что это – лишь отголоски его воли, ростки его души, прорастающие сквозь ее собственную.       — Я хочу еще, – вырвалось хрипло, голосом, чужим даже ей самой.       Она резко развернулась, впиваясь пальцами в его грудь, как когтями. И прежде чем он мог среагировать, ее рот притянулся к нему с магнетической силой голода.       — На сегодня хватит, – произнес Том, но в его глазах, довольных этой метаморфозой, читалось торжество. Его кожа под ее ладонями вдруг налилась жаром. Казалось, каждая пора его тела источала пар, согревающий и одновременно обжигающий.       — По убийству в день.       — Я скажу, когда хватит! – выдохнула она ему в губы, и снова напала поцелуем.       На сей раз он не отстранился. Его голова лишь чуть отшатнулась, как неприступная крепость, в которую вдруг ворвались – не силой оружия, а яростным натиском отчаяния и жажды. Гермиона штурмовала его рот, ее язык яростно исследовал каждый изгиб, каждую линию слизистой, оставляя себя. Как будто пыталась стереть его. Или утопить себя в нем.        Том стал ее дозой. Единственной прививкой спокойствия, способной утихомирить эту внутреннюю нервотрепку, эту вечную дрожь под кожей. И, получая ее, она успокаивалась. На миг. Хочется еще. И еще. Пока граница между спасением и гибелью, между пользой и вредом, не стирается окончательно. Пока не остается лишь зависимость. Густая, липкая, всепоглощающая. Та, что унимает все: тревогу, раздирающую душу боль, леденящий страх. Даже те проблемы, что клубятся и шипят, словно змеи, по его вине. Он был и причиной ее агонии, и единственным наркотиком, способным ее усмирить.       Замкнутый круг страсти и расплаты, где каждый глоток темного успокоения лишь глубже затягивал в трясину.       Том развернул ее так стремительно, что воздух вырвался из легких испуганным всхлипом. В следующий миг ее тело вжалось в холодную стену, спиной к шершавой штукатурке. Запах старой пыли, крови и его доминирующего присутствия смешался в голове. Где-то далеко, на уровне обоев, цеплялся последний трезвый голос: Он – яд. Опасность. Не твоя опора, а пропасть. Очнись!                        Но все рациональное тонуло в карамельном привкусе его близости. Его ладонь скользнула по ее бедру – сначала нежно, как шелк по коже, потом властно, впиваясь пальцами во внутреннюю поверхность бедра, заставляя мышцы дрожать под натиском. Он прижал бедрами ее ноги, вдавил свой таз в ее живот. Жесткий, требовательный контур его возбуждения стал явным, неоспоримым. От этого вторжения девушка закусила внутреннюю слизистую щеки до крови, не вы силах сдержать стон. Каждый позвонок, каждый нерв требовал движения – не чтобы оттолкнуть, а чтобы приблизиться, вжаться сильнее, впитать в себя больше его. Больше его тепла, его силы, его разрушительной ауры.       — Теперь у тебя нет сомнений как раньше? – Его голос, низкий и густой как патока, прозвучал прямо у уха.       Он ритмично двигал бедрами, совпадая с бешеным стуком ее сердца. Его рука поползла выше, поднимая край одежды, обнажая чувствительную кожу живота. Каждое прикосновение сводило с ума, смешивая страх с невыносимым возбуждением. – Тебе же понравилось убивать. Чувствовать эту власть.       Нет!       Закричало внутри нее. Всё тело содрогалось в молчаливом вопле отчаяния и неприятия. Горло сжал спазм, першение от чужого, навязанного голоса, который рвался наружу. Но ее губы, предательски влажные и дрожащие, выдохнули хриплое, покорное: — Да... Понравилось.       Слово повисло в воздухе – признание, вырванное страхом, зависимостью и темной искрой, которую он в ней разжег. Оно было не просто ответом. Оно было капитуляцией перед его волей, перед тем огнем, что он зажег в ее крови, и перед его телом, прижимавшим ее к стене, обещая и наказание, и невыразимое, запретное наслаждение.       — Тогда поиграем в гольф.       — Что?       Она не успела опомниться. Одно мгновение и они стояли посреди огромного, безлюдного поля, поглощенного глухой ночной мглой.        Темнота обволакивала их плотным, почти осязаемым коконом. Мурашки забегали по ее коже хаотично, не зная, куда скрыться от внезапного холода и сбивающего с толку переноса. Гермиона все еще стояла спиной к нему, инстинктивно щурясь, пытаясь в кромешной тьме найти хоть что-то знакомое – контуры лунок, линию подстриженного газона.        Запах свежескошенной травы резко щекотал ноздри, такой невинный и чужеродный после запаха крови и его кожи. И холодное, неумолимое давление клюшки, уже вжимавшейся ей в живот.       — Бери. – Команда прозвучала как щелчок замка.       Гермиона подавила покашливанье, пытаясь пронзить темноту взглядом и понять его мотив. Играть с ним в гольф? Это было абсурдно, сюрреалистично. Секунду назад она вдыхала его как утопающий глоток воздуха после долгого погружения, а теперь он отстранился, превратившись в загадочного тренера в ночи.       — Гольф? Серьезно? – Язвила она, пытаясь вернуть хоть крупицу контроля. – Может, еще в карты перебросимся?       Том лишь стал заворачивать рукава рубашки. Даже в слабом лунном свете Гермиона различила, как под тонкой кожей пульсировали кроваво-темные вены, наполненные чем-то густым, бардовым. Иррациональная, животная мысль – прижаться к ним, почувствовать эту мощь, эту темную энергию прямо на губах – на мгновение подкосила ее ноги. Соберись, черт возьми! Она оперлась на клюшку тяжелее, используя ее как костыль, и тут же нашла точку опоры. Приходи в себя. Дыши.       — Гольф. – Том просто размял плечи, его движения были плавными, отточенными. Он встал в позу. Спиной к лунной дорожке, лицом к невидимой цели. По пробежавшему движению его конечностей, по безупречной стойке было ясно: он играл. Играл хорошо. — Не постоянно же убивать, – его голос звучал спокойно, почти философски, но в этой тишине каждое слово обретало зловещий оттенок. — Нужно же когда-то... отдыхать.         И он отшатнулся, плавно проминая траву под ботинком. Прицелился. Замер. Напряжение висело в воздухе гуще ночного тумана. Гермиона замерла, следя за его силуэтом, за клюшкой, замершей в воздухе, готовой нанести удар – не по мячу, а по последним остаткам ее спокойствия в этой безумной ночи. Отдых?       Удар клюшки свистнул в ночи, мяч ушел точно в лунку с глухим тук-ом. Том двигался по полю с виртуозной, почти звериной грацией, каждый его удар был безупречен, не оставляя ни тени сомнения в его абсолютном превосходстве. Гермиона наблюдала, завороженная и подавленная, чувствуя, как ее собственная воля тает под этим холодным мастерством.       — Есть хоть что-то, что ты не умеешь?       Она сжимала свою клюшку так, что костяшки пальцев побелели, стараясь удержать хрупкую силу внутри. Стараясь не выдать ни единым мускулом разлом, зияющий в душе. Она металась, как в зеркальном лабиринте, понимая, что каждое движение лишь множит отражения тупиков. Знание, что выход есть – где-то там, за стеклом, – но она давно заблудилась в искажениях.       — Может, макраме? Или приготовление кексов? Какие еще навыки есть , а которых я не знаю? – бросила она, пытаясь шуткой отгородиться от нарастающей тяжести.       Том не ответил сразу. Он лишь прицелился снова. В лунном свете его силуэт был четок и опасен. Мышцы торса работали под тонкой тканью рубашки с гибкой силой ампутированного крыла. Мяч исчез в темноте лунки. Только тогда он поднял на нее глаза.       — Я знаю расположение всех эрогенных точек на теле, Гермиона, – его голос был низким, как скольжение стали по шелку. – Но куда интереснее... точки боли. Точки, где нервы вспыхивают, как короткое замыкание. Где кожа синеет от щипка, а сухожилие поет под натяжением.        Он сделал шаг к ней, и тень его накрыла ее полностью.        — Знаешь, чем гольф похож на хорошую дисциплину? – Палец с холодным металлическим перстнем скользнул по ее ключице, едва не касаясь кожи, оставляя ледяной след воображения. – И там, и там важен удар. Точечный. Сокрушительный. И предвкушение... – Его дыхание коснулось ее уха, – ...того сладкого мгновения, когда цель принимает силу. Стонет. Сгибается. Или ломается. Интересно, какой звук ты издашь, когда я попаду в самое нужное место, Гермиона?       Он отступил на шаг, его глаза поймали лунный свет, отразив в них мертвенный блеск.       Внутри нее развязалась ядерная война – волна жгучего, противоречивого жара, прокатившаяся по каждому нервному окончанию. Она знала глубину его садизма, знала, что сейчас не даст отпора. Отдастся. Позволит все. Не дрогнет. Более того – захочет большего. Но где-то в самой глубине, под слоями тьмы и притяжения, тлел уголь осознания: Это не нормально. Это разложение.       Девушка сглотнула. Слюна сгустилась в горле в вязкий, неподатливый ком, будто разбухшая от влаги губка, перекрывая дыхание. Она искала слова – острые, отравленные, способные ранить его самомнение. Но Том, уловив ее испуг, уже обхватил ее сзади, резко развернув лицом к лунке. Его руки накрыли ее дрожащие пальцы, вкладывая в них холодную сталь клюшки. Слова Селесты о кровавой грани между болью и удовольствием, о том, как эти двое психопатов находили в этом извращенный экстаз, инвазивно проникли в сознание. Насколько далеко он зайдет ради своего наслаждения? Ради ее муки?        — Мне претит такая формулировка, – ее голос вырвался сиплым шепотом, но тут же зазвенел сталью. Она вырвала руку из-под его ладони, движение резкое, как искра от замкнутой во взрыве проводки. – Разве я похожа на ту, что позволит измерять свой болевой порог? – Она выгнула спину, бросив на него взгляд – стремительный, неукротимый, как горный поток в паводок.       Думает, еще может перебраться на берег, пока течение не снесло? Но течение уже подхватило ее, уносило. Она давно снесена. Вода хлестала через край.       Том лишь резко ударил клюшкой по ее ногам, заставляя расставить их шире для стойки.        — А мне нужно проверить. Твой порог? Твою... выносливость.       Его слова раскалили кровь докрасна.                       Она рванулась вперед, фыркнув яростно, как загнанный, но не сломленный зверь.       — Я тебе не измеритель боли, Реддл! – Имя, запретное и жгучее, прозвучало как вызов. – Если тебе нужна игрушка – поройся на полках у своих приспешников! Уверена, там найдется парочка отчаянных!       Она дернулась, пытаясь вырваться. Его хватка на предплечье была стальной, пальцы впивались в кожу. Но страха не было. Она не боялась его. Ярость внутри пульсировала – то затухая под грузом зависимости, то вспыхивая с новой силой, как пламя на ветру. Девушка сама не понимала, где кончается она та, что была когда-то, и где начинается другая вылепленная им из страха и темного влечения. Но в этот миг, под его унизительным прикосновением, под его садистскими намеками, вспыхнула старая. Та, что имела стержень, пусть и исковерканный, пусть поросший ядовитыми шипами, но несгибаемый. Та, что могла укусить руку, ее кормящую ядом.        — Но я хочу только тебя.       Ты мой личный измеритель удовольствия.       Слова, брошенные им, щекотали ухо – змеиным языком, скользким и двойным. Сверху. Снизу. Тело предательски поддалось, встрепенулось живым током под кожей. Черт. Оно откликнулось раньше мысли, раньше стыда.        — Попадешь в лунку, и всё будет... как скажешь ты. – Слова он выдохнул с таким мнимым наслаждением, будто вручал бразды. Он играл с ней, как кот с мышью. И она как, сладостное безумие! Позволяла. Позволяла вести себя к обрыву.       — А если... не попаду?       — Тогда боюсь.. ответ тебе может, не понравится.        Но понравится мне.                       Тело волшебницы отозвалось. Не страхом – холодной истомой. Жгучей. Вязкой. Как желание сунуть руку в пляшущее пламя – почувствовать боль, увидеть обуглившуюся плоть, понять цену запретного. Но... нельзя. Во что она влезла? Боже...        Том испытывал ее. Она была его парадоксом: сталью, внезапно ставшей хрусталем; волей, треснувшей под его взглядом. Он знал – видел насквозь. Из этой ломкой, гордой глины он вылепит все, что пожелает. Пока она тешит себя иллюзией контроля, пока ее речи лишь шелест листьев в урагане его воли. Он гончар у пылающей печи. Она податливая глина в его руках. Он будет мять, вытягивать, придавать форму – до тех пор, пока не родится сосуд идеальный.        Сосуд, чьи изгибы будут петь под его пальцами. Сосуд для красоты, для боли, для наслаждения – его творение. Его – навсегда. И эта дрожь в ее жилах, этот холодный огонь истомы – уже не протест. Это первая влага в глине. Готовность к лепке. К плавке. К нему.       — Три попытки. Если не попадёшь... – его губы коснулись её уха, а пальцы скользнули под ткань, обжигая кожу, – займёмся тем, что нравится мне. Будем исследовать твои границы.       Как нравится мне. Грубо.        Она сжала губы, впиваясь в них до боли, лишь бы не издать ни звука. Но его ладонь уже обвила её грудь, тяжёлая и властная, а большой палец провёл по соску, заставляя его затвердеть под настойчивым давлением. Внутри всё перевернулось. Низ живота сжался горячим, настойчивым спазмом. Жар растекался между бёдер, пульсируя в такт её учащённому сердцебиению.        Он царапнул кожу ногтями — лёгкий, почти невыносимый штрих, — и она едва сдержала стон, проглатывая его вместе с воздухом. Контроль трещал по швам. Лишь её тело предательски тянется к нему, готовое сдаться, забыв о трёх попытках, об игре, обо всём, кроме его прикосновений.       — Пять. Два – пробные.       — Как скажешь.       Она впилась пальцами в холодный металл клюшки, почти вырвав ее из его рук. Готова была рвать зубами, бороться до хрипоты – не проиграть. Какую бы изощренную ловушку он ни затеял, она не отдастся. Не просто так. Не без яростного натиска своей воли. В конце концов, у нее все еще была она. Эта сила, сжатая в кулак, готовая к бою. Никакая магия, никакое притяжение – даже если оно жгло жилы холодным огнем – не вырвет ее сердцевину. Пусть даже ценой станет боль.       Но он лишь крепче притянул ее к себе спиной, где руки – стальные обручи вокруг ее талии, бедер. Дыхание опалило шею.       — Хорошо, тогда. Слушай и чувствуй.       Одной рукой он зафиксировал ее левую кисть на рукояти        — Не сжимай, как врага. Обними. Пусть станет продолжением руки... вот так – его пальцы вплелись в ее пальцы, выровняли хват, заставили принять клюшку не как оружие, а как прут, гибкий и послушный.       Другой рукой он скользнул вдоль ее правого предплечья. Надавил, заставив локоть согнуться под четким углом, мышцы напрячься как тетива. — А здесь... – ладонь легла на ее левое плечо, мягко, но неумолимо развернув его от цели, — ..расслабленность. Поворот рождается здесь.        Он заставил ее согнуть колени.        — Устойчивость в ногах. Земля держит тебя, – его колено легонько подтолкнуло ее ногу изнутри, задавая ширину стойки. Потом руки скользнули к ее бедрам, поворачивая весь торс, как выверенный механизм. — Не клюшкой бьешь. Всем телом... как волной – его таз чуть подался вперед, направляя движение ее бедер, заставляя почувствовать твердый член.       — Голова... – его пальцы коснулись виска, затем подбородка, приподняв его чуть вверх. — Неподвижна. Смотри туда... – он указал взглядом на воображаемую лунку, его голова почти касалась ее щеки, дыхание смешалось с ее дыханием. — ...где должен упасть мяч. Видишь? Чувствуешь траекторию?       Он лепил ее позу. Каждое прикосновение – точный удар резца, высекающий форму из мрамора ее сопротивления. Она стояла в этой выверенной, сильной, неудобно-совершенной стойке – слепок его воли, обернутый в ее кожу. Готовая к удару. Готовая к его игре.       — Да.       Первый удар — промах. Она выдохнула. Это лишь разминка, у неё ещё есть попытки. Второй удар — снова мимо. Чёрт! Голова чуть встряхнулась, когда до неё дошло: она хочет проиграть. Чтобы он исполнил каждое своё обещание, выведя на её коже узоры боли, что сводили его с ума. Чтобы она покорно опустилась на колени, сдавшись с кляпом во рту.       Нет. Стоп. Замах и удар — она прищурилась, следя за мячом. Вспомнила: подростком она с отцом играла в гольф у его друга, владельца сети стоматологий. Тот огромный дом, мини-машины на поле... Если тогда получилось — получится и сейчас.       Мяч в дали потерялся из поле зрения, когда по телу пробежал разряд, как от прикосновения ската. Его пальцы скользнули внутрь, минуя ширинку, проплывая между половых губ.       — Ты меня отвлекаешь...        — Ты способна. Справишься.       И его пальцы, раскачиваясь, размазывая смазку. Сверху вниз. Вверх. Вбок. Вводя в неё внутривенно экстаз. Всё поплыло, но она пыталась сфокусироваться на лунке.        — Считай это дополнительным препятствием.       Девушка попыталась сдвинуть ноги, перекрыв ему доступ, но его голень стояла неподвижно, не позволяя пошевелиться.       — Продолжай играть.       Второй удар. Промах? Или нет? Она уже не видела, не помнила. Только пальцы, выписывающие круги на её клиторе, и гул в ушах, вытесняющий мысль. Но когда зрение прояснилось, она сильнее сжала металл клюшки, инстинктивно расставив ноги шире. Открывая ему доступ. В себя. Внутрь. В самую душу — ту, что он и так уже держал в кулаке, как владелец.                        Внутри всё сжималось и немело, будто ткани отмирали от одного желания — швырнуть клюшку, завести руку за спину и ощутить его напряжённую плоть. Она качнула бёдрами глубже, и его хриплый стон опалил макушку.       — Последний.       Последний удар. И если она проиграет... Что он придумает? Сколько ударов плетью? Подвесит на цепи? Или... Мысли путались, пока её тело уже жило своим ритмом. Ритмом, что задавали его пальцы, а её бёдра сами встречали их, жадно и без стыда.       Она толкнула мяч. Он покатился медленнее, чем обычно, но траектория была верной. И попал. Реддл даже отвлёкся на мгновение, замедлив ритм своих пальцев внутри неё. Гермиона затаила дыхание, сжала диафрагму, готовая разорваться, и чисто на инстинкте — как игрок, ставящий всё на слепую удачу, издала томный, вымученный стон.       Звук смешался с колдовством, завис в воздухе. И мяч, подхваченный невидимым импульсом, качнулся и закатился в лунку.       Попала. Выиграла.       Том не заметил читерства. Он лишь провёл кончиком языка по завитку её уха, влажно скользнув внутрь.       — Ты выиграла. Поздравляю.       Она зависла. Сознание на секунду оборвалось, перегружаясь. Вон из моей головы. Проваливай. Но её рука легла на его ладонь сквозь ткань белья, не отпуская. Оставляя его там... в себе... Пока разум кричал, захлопывая все защитные шлюзы, она всё же слышала вой сирены и помнила. Помнила и брала себя в железные тиски.       Это не любовь, которую он пытается в неё вложить. Нет. Она должна это помнить, даже тонув в нём. Зависимость. Одержимость. Вот что он даёт ей. И она должна зарубцевать это знание на каждом сантиметре кожи. Все её чувства к нему — не настоящие. Бракованные. Искажённые. И то, как они подавили её истинные чувства — те, что когда-то принадлежали лишь одному. Тому, от которого пахло ментолом.       Чёрт. Ментол. Вот её якорь. Её страховочная верёвка в этом падении. Тот, от которого пахнет ментолом. Противный табачный аромат, что она всегда ненавидела, а теперь — самый сладкий, что она вдыхала за всю жизнь.