Держись крепче, будет трясти.

      Урок окончился механическим движением губ. Гермиона шла по коридору, но каждый шаг отдавался глухим эхом в расколотом мире ее сознания. После того вечера игры в гольф с  Реддлом, реальность разломилась надвое, как треснувшее зеркало.       Где заканчивалась она – рациональная, волевая Гермиона Грейнджер, пришедшая сюда, чтобы уничтожить крестраж и спасти мир? И где начинался чужеродный росток. Тот оскверняющий осколок его души, вшитый в самую ткань ее существа? Она физически ощущала его – паразита, пульсирующего холодной слизью где-то под ребрами. От этого чувства хотелось взрезать грудь, вырвать когтями гниющую нечисть, освободить место для чистого воздуха.       Она пыталась собрать осколки себя. Соединить. Склеить. Настоящую. Ту, что помнила цель, помнила Гарри, Рона, родителей, затерянных в небытии искаженного времени. Но сейчас она была лишь разбитой оболочкой, хрупким сосудом, несущим в себе семя собственной гибели.       Что делать, когда враг, которого нужно уничтожить, пустил корни в твоей плоти и крови? Когда цель и угроза – одно целое?       Призрак Ника почтительного поклонился, его привычно любезный тон вибрировал в воздухе. Раньше она ответила бы улыбкой. Сейчас этот звук показался удушающей петлей. Она прошла мимо, не видя. Коридоры Хогвартса, обычно наполненные теплым светом факелов, сейчас утопали в гнетущей синеве сумерек. Это был не просто полумрак – это была иллюстрация ее больной души.        Та Гермиона, что спасала, а не калечила, не знала, как спастись сама.       Отчаяние поднялось волной, едкая, соленая. Рука дрожью полезла под мантию, нащупывая холодную рукоять Клинка Годрика. Вынуть. Рассечь грудь. Вырвать червоточину. Пусть сердце остановится – лишь бы это спасло их. Гарри. Рона. Маму. Папу. Весь мир, что она потеряла. Готова. Жертва была логичным финалом воина. Ждала этого.       Но в тот миг, что-то внутри сжалось стальными тисками. Не страх смерти. Запрет. Чужой, непререкаемый. Будто по нейронным путям, минуя сознание, прокатился чуждый импульс, холодный, властный, знакомый. Голос Реддла. Он звучал не в ушах, а в самой субстанции ее мыслей, тянул невидимой нитью обратно, к Нему. К Создателю этого ада внутри нее.        С той ночи в нее вползло непреодолимое влечение. Реддл, как искусный художник-манипулятор, вытянул всю насыщенность своей сущности и вплел ее в ткань ее восприятия. Теперь она видела его не чудовищем, а фокусом всех чаяний. Его холодная мощь казалась силой, его безжалостность – решимостью, его абсолютный контроль – безопасностью. В искаженном зеркале ее зараженного разума он представал как Объект Ожидания. Покровитель. Любовь. Хозяин.        И этот шепот паразита в крови был сильнее зова долга, сильнее памяти о любви, сильнее самой жажды смерти. Он связывал руки сильнее любых цепей.

***

        — Почему тебя так долго не было? Почему ты не отвечал? Ты нашел ответ? — Гермиона наматывала круги по комнате напротив Малфоя.        Каждый квадратный метр пола будто прожигал границы ее ярости. Когда она стала такой? Импульсивной. Взрывной. Теперь в ее крови бушевала чужая примесь — темная, едкая. И имя ей было Реддл. Его душа усиливала все в сто крат. Она больше не понимала: где кончается настоящая Гермиона и начинается его искаженный двойник? Его ярость, вплетенная в ее нервы?       — Почему не отвечал, Малфой!?       Она резко остановилась. Малфой, только что вошедший, увидел ее. Иной. Не ту, что знал. Собранная, решительная Грейнджер исчезла. Перед ним была ее изломанная копия. Гермиона ломалась. Теряла почву под ногами. Связь с реальностью рвалась, как гнилая нить.       Она развернулась. Прихватив с собой ледяной визг ветра за окном. Как такое вообще возможно? Ее шатало. Будто палубу корабля в девятибалльный шторм. Она искренне пыталась удержать равновесие — цеплялась за воздух. Тщетно. Ее мотало из угла в угол. И она лишь надеялась, что не рухнет.       — Я искал ответ. И нашел, времени не было ответить, — Голос Драко прозвучал неожиданно тихо, разрезая бурю. — Нашел способ переместить крестраж. С тебя... в его кольцо.        Слова упали на нее. Теплый лучик сквозь промозглую, бесконечную зиму. Она проморгалась, губы беззвучно повторили: — Нашел?        — Да, теперь осталось только совершить ритуал и выудить из тебя его душу.        Смотрела на него. И не могла понять: почему обещанное избавление — неимоверное счастье! — казалось таким... тусклым? Нет. Обман чувств.       Я хочу этого. Хочу вырвать его из себя. Выкорчевать. Даже если с корнями вывернет всю почву души.       Но внутри что-то яростно сопротивлялось. Мысли-паразиты шептали: Оставь. Останься частью Тома. Будь его. Носи его с собой. Будь им. От этой мысли выворачивало. Кружило везде — в висках, в животе, в кончиках пальцев. Она резко отвернулась, пряча глаза от Драко, от себя. Он стоял, все еще молча. Будто слова застряли где-то глубоко.       — Грейнджер.       Его рука потянулась к ней, но замерла в сантиметре от кожи. Словно боялась собственного решения. Драко боялся. Боялся узнать, что то чудовище с ней делало все это время, пока она была одна. Ты Придурок. Полный кретин. Он изнурял себя: ты оставил её с ним, зная, что он за тварь, и теперь переживаешь?       Парень жаждал прикоснуться к ней, пока её взгляд метался, полный смятения — не зная, хочет ли она на самом деле вырвать из себя Реддла. И Драко понял. Только сейчас. Лишь видя, как судорожно вздымается её грудная клетка, вспоминая её вопрос: «Кто мы друг другу?» — ему захотелось приставить палочку к виску.        Он понял, что не должен был отталкивать её. Не имел права. Что бы ни случилось, что бы ни ждало впереди… она больше не была чужой, которую можно оттолкнуть ради других. Ради себя. Нет. Спасать своих теперь значило и спасать её — потому что она стала своей.       Гермиона стёрла все границы — крови, долга, предрассудков — оставив лишь одно: осознание, что он больше не хочет отпускать её. Не хочет оставлять одну. Только быть рядом. Охранять.        — Ты можешь сказать мне всё, что тебя тревожит.       Слова. Они кричали громче любых признаний. Глупые, слащавые «ты нравишься мне» меркли перед этим: «Расскажи мне всё. Я помогу.» В этой фразе была привязанность, которой он сам, наверное, пугался.           Привязанность, заставлявшая его даже не допускать мысли, что Реддл мог... обидеть ее. Хотя Гермиона — та, что, казалось, не даст себя в обиду никогда.        Да. Грейнджер. Не из тех, кто ведет светские беседы. Не носила утонченные платья, что когда-то пленяли Драко. В школе он помнил лишь мешковатую магловскую одежду. Морщился, завидев эту замухрышку в коридорах.       Но сейчас...       Сейчас.        Она стояла перед ним в черном кожаном корсете, обтягивающем, как вторая кожа. Меч, притороченный за спиной, инородный, угрожающий клинок, режущий саму идею нежности и покорности, что когда-то привлекали его в девушках. Драконья кожа корсета туго обхватывала грудь, подчеркивая силуэт, полный скрытой мощи. Глаза горели. Не слезами, а холодным, рискованным огнем идеи. От которого ему хотелось затянуть на горле удавку — лишь бы не слышать о ней, не думать о ней.       Но сейчас... Все изменилось. А он все еще цеплялся. Как идиот. За надежду. Как наркоман, верящий, что выберется из трясины зависимости без терапии... Без помощи... Без признания самой зависимости.       Зависимости по имени Гермиона Грейнджер.       — Грейнджер. — Его голос резанул воздух, как стекло. — Мне нужно знать.        Она резко проморгалась, пытаясь отогнать волну злости, струившуюся от его мнимой «заботы». Господи. Гермиона метнула на него взглядом.       — Какая тебе разница? — Ощутила, как жар нарастает в висках, кровь пульсирует, будто бьется о стенки сосудов. — А тебе-то что? Разве такому, как ты, есть дело до меня?       Чувствовала, как что-то инородное сочится сквозь трещины. Рвется наружу. Срывает крышку, грозя затопить отсеки ее прежней конструкции — той Гермионы. Словно сейчас в голове нарочно прокручивали пленку: агрессивно, сменяя кадры, заставляя смотреть. Заставляя видеть. «На, смотри, Грейнджер, вспоминай!» И лишь сцены: его плевки. Его ненависть. Будто все, что было до, никогда не существовало.       — Разве не ты предложил подложить меня Реддлу? — Она криво усмехнулась, закинув руку, тыча пальцем в его направление, как в виновника всех бед. — А? А теперь тебя интересует что меня тревожит? Мне тебе в подробностях рассказать? — Она не узнавала собственный голос. Что с ней? Нельзя говорить ему этого. Он нужен ей. — Мы же с тобой никто друг другу, Ведь так.  Ты сам сказал, союзники и не более…Тогда зачем тебе знать что меня тревожит, ты и сам прекрасно знаешь!        Драко не изменился в лице. Лишь резкое, почти невидимое движение ресниц выдавало гнев, граничащий с... пониманием? Это не она? Или это она? Мда. Отец бы засмеял его до колик. Драко Малфой заботится о состоянии грязнокровки.       Он облизал пересохшие губы.       — Мне нет дела. Лишь интерес общего союза. А не то, что ты там надумала. — Слова давились, будто их проталкивали палкой в горло. Царапая. Раздирая. Но что бы он сделал? Рванулся бы к Реддлу, выбивая правду кулаками? Вряд ли. Драко не действовал импульсивно. Он просчитывал. Обдумывал каждый шаг. В отличие от Гермионы, рвущейся вперед на удачу и риск.       Малфой редко руководствовался эмоциями. Поэтому скажи она, что там было... Скажи, что ей нужна помощь... И Драко знал – знал – Реддл сделал ей больно. Но готов ли он? Готов ли сломать план? Рискнуть всем? Поставить на кон всё?       Ради Грейнджер?        Что б ему до нее?       Но тогда почему на её вопрос теперь ответ один...       — Мы не союзники. Не враги... — его голос сорвался, стал тише, превратился почти в шёпот. — Нужно было взять тебя с собой... и не оставлять с ним...        Звучит как вина и признание. Он провёл рукой по её лицу, словно стирая невидимую преграду. — Я больше никогда тебя не брошу.       Она поймала эту связь — не глазами, а всем существом, будто эхолокатором, улавливающим правду в тоне, в дрожи, в том, как воздух застыл между ними. И на душе стало теплее, будто её вернули в привычное русло после долгого шторма.       Драко хотел бы закусить язык, остановить этот поток, но сердце не слушалось. Оно стучало, настойчиво и громко, напоминая разуму: синхронизируйся. И разум послушался. Отозвался.                  Он сделал шаг вперёд. Гермиона не двигалась, затаившись, желая лишь одного, чтобы он прикоснулся. Обнял. Прижал так крепко, чтобы снова почувствовать границы себя.       — Мы больше чем союзники... — слова лились тихо, но от всего сердца, хотя внутри всё содрогалось. — Ты теперь куда больше для меня... И я больше не хочу тебя отталкивать.       И тут — тремор. Внутренний вопль где-то в глубине сознания, кричащий об одном-единственном «но». О том, что по-прежнему не позволяло притянуть её ближе. И это «но» было куда страшнее, чем любая идеология крови.

***

      — И как ты нашел способ переместить крестраж? — Голос ее звучал приглушенно. Она потерла руки, словно согреваясь после резкого выброса адреналина – той химической реакции, что оставила после себя лишь холодный пар и дрожь в коленях.        Без слов. Без криков. Они вошли в тихие воды. Шторм миновал.       — Ритуал, — Драко выудил сигарету. Шелест пачки прозвучал громче любых объяснений, но с каждой секундой затихал. — Моя прабабка была права в своих дневниках. Я нашел место, где просветили меня в магию что поможет избавить тебя от его души,— Он махнул рукой, отгоняя дым воспоминаний. — Я нашел способ. Остальное не важно. Проблема одна. — Затяжка. Дым заполнил глотку, должен был остудить раздраженное горло. — Нужна кровь Реддла. И кольцо, что он носит, как часть что долго была рядом с ним, таковы условия процесса перемещения души. Без них – ритуал пустой звук.       — Но шанс избавления есть. Хорошо.       Грудь сжало — но теперь не от ярости, а от странного, глубокого тепла, будто кто-то приложил к сердцу грелку.       — Потому что я уже и не знаю, кто я… В последний раз, когда я убила мага по его приказу, я испытала… щенячий восторг. Поэтому чем дольше он во мне — тем быстрее я теряю связь с собой. Этого я и боюсь.       Она провела рукой по переносице, вспоминая то злорадное безумие, что бушевало в Поттере.       — Когда Гарри окончательно потерял рассудок, он чуть не зарезал меня на кухне. Из-за моей крови. Наложили несколько швов… Жуткое зрелище.        Её голос дрогнул.       — И теперь ярость Реддла во мне делает меня такой же бешеной. Будто во мне живёт чужая ненависть, а моё собственное «я» уже не может ей сопротивляться. Просто... крестраж влияет. Поэтому я такая. — Она потёрла глаза, стараясь выдавить усталость.       Тут его голос накрыл ее – теплый, спокойный, как спазмолитик после острой боли:       — А по мне, ты всегда была вспыльчивой. Мне повезло, что я не получил по носу.       Их взгляды коснулись. Нежно. Как васильки на солнечном поле, цепляющие луч. Он шутил. Хороший знак. Гермиона прикрыла веки. Тень улыбки тронула губы.       Гермиона ощущала, как скрипучее беспокойство в мыслях понемногу стихает, будто маслом смазали расшатанные петли сознания. Он стоял перед ней, исчерпанный недельной вылазкой за сведениями... Пока наконец не понял. Все, что он так яростно пытался вытравить из сердца, вымыть из памяти – лишь чтобы уверить себя, что дышит еще свободно. Но сейчас, глядя в эти радужные глубины, он видел лишь пепел на снегу и осознавал с леденящей ясностью: она для него больше не вынужденный союзник.       Никакие попытки отодвинуть, увеличить дистанцию, убедить, что тогда была лишь временная разрядка напряжения, не более того... рухнули. Теперь он понял.       Разрядка оказалась столь мощной, что сердце не выдержало. Замкнуло, закоротило, и теперь каждый удар грозило перегреть пламенем, от которого не было спасения.       Напряжение между ними сжималось, как невидимый охранный периметр, стянутый чьей-то незримой рукой. Каждый шаг назад лишь подтверждал – невидимые стены смыкались, выталкивая их навстречу.       Драко резко отвел взгляд, словно обжегшись – но лишь для того, чтобы его ноздри, вздрагивая от напряжения, втянули остатки тяжелого, навязчивого аромата.        — Мне приходилось спать в монастырях и храмах, пока искал нужного монаха что дал мне ответ. Спать в храме... – прошипел он, отрывая лицо от рукава, пропитавшегося дымом тлеющего шалфея, воска ритуальных светильников и тем терпким, пыльным духом затворничества, что висел в келье, где ему довелось ночевать ради сведений о ритуале.       — Выслушивать напевные, бесконечные речи стариков, внемля мудрости под мерцание масляных лампад и ликов на потемневших фресках...       Драко все еще соизмерял гнет того места – холод каменных стен, монотонный гул мантр, давящую тишину между словами наставников и ради кого он снес это унижение терпения. Хотя в голосе его, сдавленном усталостью, не звучало и тени злобы именно к Гермионе.       — Чтобы от меня все еще воняло этим душным благочестием. Кажется, я провонял им насквозь. Душ сейчас был бы очень кстати, если ты закончила? – Драко бросил фразу из-под чуть нахмуренного, устало-смущённого лба.           Это была не просьба, а попытка завершить тихий поединок, на который у обоих не оставалось сил. Он был измотан – как и Гермиона       Он действовал на неё, как медленная, жгучая инъекция в самую глубину мышц. Вакцина против яда прошлого. И теперь, она поняла: стало легче. Просто потому, что он здесь. Она тихо хмыкнула про себя. Всего больше полгода назад... Она бы молилась, чтобы самые ненавистные ей люди сгнили заживо в аду за свои преступления. А теперь... Второй из этого списка больше не подпадал под критерии. Она не пожелала бы ему такой участи.                 — Душ? – Гермиона быстро моргнула, ощутив, как по шее разливается тепло смущения. Звучало навязчиво, слишком лично. Она инстинктивно расправила плечи, пытаясь хрустнуть лопатками – жест ложной уверенности. Драко уловил этот порыв, как эхо её мыслей.       — А ты… со мной хочешь? – Его голос опустился на полтона, став тягучим, сладковато-опасным, как приманка рыбака, уже чувствующего рывок на крючке.       Резко вздёрнув подбородок – точь-в-точь как та занудная отличница из Хогвартса, от одного вида которой его раньше корёжило, а теперь вызывало лишь тёплое покалывание, словно первое солнце после лютой зимы – она бросила вызов.       Драко кинул фразу, как очередную дозу яда под кожу, что всегда вводил ей прямо в вену. Но сейчас это звучало не как отравление, а как… обжигающее приглашение.       Гермиона сделала шаг, вплотную сравнявшись с ним. Плечо к плечу, почти обжигаясь от нечаянного касания, она отворила дверь. Её шёпот проскользнул по его коже, как пар:        — Учти… я люблю купаться в кипятке…       Но да. Он хотел. Хотел свариться с ней вместе.       И в этот миг Драко заметил, как в полумраме блеснул её верхний ряд зубов – короткий, дерзкий оскал обещания.       Малфой ощутил, как по позвонкам, словно по оголённым проводам, рванули серебряные иглы тока – резкие, прерывистые, выворачивающие нервы наизнанку.       Твою... мать.       Пусть сварится в этом кипятке. Лишь бы не выпустить её руку из своей. Может, обварившись до костей, он наконец прозреет?       Прозреет что она более, чем помощник, союзник. Теперь та, с чьей кожей он жаждет слиться в испепеляющем паре, ощущая каждый изгиб ребра, ямочку на пояснице, трепет ключицы под губами.  Не отдавая больше никому... особенно Реддлу.

***

       Их сердца бились в такт забытому вальсу – не спеша, глубоко, пульсируя в одной точке соприкосновения. Каждое его прикосновение было па балету на мокром мраморе: не грубый захват, не владение добычей, а бесконечное ведение. Спокойное, уверенное, рисующее узоры по её коже влажными пальцами.       Гермиона целовала его предплечье, оставив мягкий, влажный отпечаток зубов и выдохнув тихий стон, что растворился в грохоте воды. Струи душа хлестали, пенясь, заливая её полуоткрытый рот, смешиваясь с дыханием. Смывая слова, оставляя только соль кожи и мыльную пену нежности. Пахло чистотой. Разгоряченным телом и густым, молочно-белым паром, что варил их заживо в одном котле желания.       Пар был их третьим танцором – незримым, обволакивающим, сплетающим их тела.       Тишина меж ними звенела, нарушаемая лишь хлюпающим ритмом босых ступней по затопленному полу – звуком, напоминавшим аплодисменты далекого зала их личному, интимному балету под дождем.       Драко вжал её в ледяной кафель – резко, властно. Гермиона взвизгнула. Не от боли. От шока контраста: спина – ледяная плита, тело – расплавленное серебро.       Но поймав его взгляд, распахнутый настежь, – улыбнулась.       Драко коснулся языком её нёба — нежно, почти робко. И она откликнулась. Не спеша, пропуская каждый миг через себя, их языки сплелись в немом диалоге, в танце, где не было места ни прошлому, ни будущему.              Только это. Только они.       И в этом соединении было всё, чего им так не хватало: целостность. Глоток воздуха после долгого удержания дыхания. Они тонули друг в друге, растворялись, а солоноватый привкус общей слюны на губах стал печатью — нерушимой и добровольной.       Рот на рту. Дыхание в дыхание. Целая симфония прикосновений, чтобы усмирить дрожь в ней… и пожар в себе.       Его ладонь вспыхнула под её ягодицей, подхватывая вес, не давая скользкому миру унести её. Якорь в бушующем море пара.       Он ловил её вдохи – короткие, прерывистые, как птичьи сердца. Как трепетали веки, когда она ныряла в бездну.       Ему нравилось впитывать её глаза, пить отражение как спокойный, ненасытный наблюдатель. Считывать каждую искру на коже мурашек. Бегущих по коже стайкой огненных муравьёв. Щекотно-невыносимых. Сводящих с ума.       Приятно. Больно. Жизненно необходимо.       Здесь, сейчас, обвив его бёдра и двигаясь в такт с ним, втиснутая между холодом камня и жаром его тела, она могла наконец сломать часы.       Хоть на миг.       Не думать о падшем мире.       Не помнить о проклятом крестраже Реддла в своей крови.       Только пар. Густой, молочный, затопивший комнату.       Только двое тел, слившихся в одном вздохе на скользком полу вселенной.       Он возвращал её к себе — туда, где она была настоящей. Туда, где не нужно было притворяться. Она чувствовала, как её внутренние мышцы ритмично сжимаются вокруг его члена, а он, приподнимая её, открывал себя глубже, будто вскрывал самые потаённые грани её души.       Их взгляды слились, больше не отрываясь друг от друга. Зрачки, расширенные страстью и доверием, стали зеркалами, в которых отражалось всё. Боль, страх, и эта хрупкая, рвущаяся наружу надежда. Сердца выстукивали единый ритм, то замедляясь, то взрываясь частотой, погружая её в пучину истомы. Той самой, что не унижала, а возвращала её себе.       А его близость… То, как её пальцы скользили по напряжённым косым мышцам его живота, давало ей опору. Можно было перевести дух. Вернее — затаить его в предвкушении кульминации, когда всё внутри вспыхнет и рухнет в едином финале.       И она поняла: среди всех оргазмов, пережитых с кем бы то ни было, именно этот был… полным. Настоящим. Словно после долгих дней скитаний на обломке корабля, измученная и обессиленная, она наконец ступила на твёрдую землю. Необитаемый остров? Нет. Родной берег.       И она улыбнулась — широко, по-детски, обнажив ровные зубы. Потому что с Драко она была своей. Настоящей. Такой, какой её не нужно было ломать или переделывать. Такой, которую принимали безумной, страстной, чудаковатой и любили именно за это.       Малфой вдавил её в кафель глубже, чувствуя, как её живот судорожно вздымается под его толчками. Где-то вдали, сквозь стон, запечатанный его губами, он выдавил воздух словами:       — Ты дверь закрыла?       — Да.       Щелчок замка прозвучал как выстрел.       И в тот же миг – скрип поворачивающейся ручки.       Ледяная игла вонзилась им обоим в солнечное сплетение. Всё внутри окаменело. Страсть испарилась, словно раскаленный клинок, сунутый в ледяную воду. Шипящее безумие, мгновенная стужа. Кожа защипала, мурашки побежали не от желания, а от животного ужаса.       Дверь, ведущая прямо в общую душевую преподавателей, приоткрылась. Гермиона дернулась, пытаясь вывернуть голову на зловещий скрип.       — Сиди. Тихо. – Шипение Малфоя было ниже шепота. Он втолкнул её вниз, под струи воды.       Она села на мокрый пол, свернувшись калачиком. Вода с душа, яростная и ледяная, захлестнула макушку, хлестала по лицу как плеть. Руки судорожно обвили плечи, впиваясь пальцами в собственную кожу.       Блядь.       Она чувствовала его. Сквозь толщу кафеля, сквозь рев воды. Реддла. Холодную пустоту, плывущую к ним по коридору.       — Тут уж занято? – Голос Тома был как скользкий камень по стеклу.       Но шаги не остановились. Совсем. Запертая дверь – для него пыль. Он вошел – не открывая, а растворяя преграду, словно призрак, для которого законы твердого – лишь досадная помеха.       Шаги. Измерительно четкие. Раз. Пауза. Два.       Замри.       В голове Гермионы вспыхнуло, как магниевая вспышка: её одежда. На комоде у входа.       Кожаный корсет с заклепками. Ботфорты.       Черт. Черт. ЧЁРТ!       Он не идиот. Не слепой. Только она носит эту броню.       Мат закипел под черепом черной лавой, не находя выхода. Палочка... Где?       Память выхватила обрывок: рядом. Спрятанная в груде её одежды. Достанет. Если успеет. Да и палочка Малфоя далеко. Её пальцы сжались в камень, суставы захрустели, готовясь к прыжку, к удару, к любой капле крови взамен свободы.        — Тут занято, разве по закрытой двери не видно?        Голос Малфоя проплыл над водой, бархатно-добродушный, как у завсегдатая клуба. Он провел рукой по волосам, имитируя смывание пены. Жест был отточен до автоматизма. — Но я скоро закончу и уйду…       Тон – эталон светской непринужденности. Как он это делает? Под ледяным душем страха? Он вежливо качну головой, сквозь водяную пелену, хлеставшую по его остывающим платиновым волосам. Вода вдруг резала кожу лезвиями холода. Температура падала по секундам.           Гермиона физически ощущала ледяной сквозняк, ползущий по мокрому полу змеей прямо к пяткам. Отличненько. Если выживет – гарантированная пневмония.        — Я не заметил... занятости, – невозмутимо бросил Том, перекидывая полотенце через плечо с видом человека, разбивающего палатку на пляже. Конечно, он вошел – ему плевать с высокой колокольни на чужое пространство. Да и кабинок – целое поле для вторжений.       Теперь Драко и спрятанную Гермиону разделяла лишь тонкая стена кабинки. А в нескольких шагах, в провале общего пространства ванной, стоял Реддл. Его молчаливая фигура отбрасывала незримую, тяжёлую тень, достигающую их укрытия.       Его взгляд, как холодный радар скользнул по комоду. Замер. На одежде.       Малфой глотнул комок страха, замаскированный под слюну. Глаза молнией метнулись к своей палочке, лежащей в опасной близости. Рука механически водила мочалкой по груди, изображая эпический заплыв в мыльной пене.       Реддл уже складывал пазл: Женская одежда. Здесь. Сейчас. Он догадался чья она?       Но Драко опередил его. На полтакта.       — Обожаю принарядиться в вещицы сестры! – его голос зазвенел сарказмом, сладким, как глазурь на ядовитом пирожном. – Мой маленький... извращённый секретик.       Глаза Малфоя блеснули – не искренним юмором, а лезвием, заточенным на грани фола. Реддл проглотил "объяснение", как прогорклую карамель.        — Главное – пока она не видит, но ты говори, – Его губы растянулись в оскале, обнажив весь безупречный ряд зубов – широченную, театрально-виноватую улыбку провинившегося братца.       Не дожидаясь, пока Реддл скривится от омерзения (или чего похуже – Малфой не был уверен), Драко резко сменил пластинку:        — Да шучу я, конечно! – Бросил он воздушно, будто сдувая невидимую пылинку с мокрого плеча. – Юмор у меня такой... специфический.       "Если ты придурок и не врубаешься, конечно," – прошипело в его черепе.       Но каким бы наглым ни был Малфой, он знал красные линии. Шутить с Реддлом – это как жонглировать гремучими змеями над пропастью. Перегнешь палку – останешься без пальцев. И головы.       Мда, – промелькнуло в голове Драко, Блейз и Нотт сдохли бы со смеху... А этому ублюдку хоть бы хны.       — Оставила она тут, наверное, как мылась, мне откуда знать, я с другой стороны комнаты зашел. – добавил он непринужденно, с легким вздохом "ну что поделать". И с головой нырнул в процесс "мытья", яростно вспенивая шампунь в платиновых прядях, будто пытался охладить ими мозг.       А внизу, под ледяными струями, Гермиона побледнела, как известка. Его "шутка" пробила ей лоб, как прицельный удар прикладом.       Мда. Смелости Драко было не занимать. Идиотской, самоубийственной смелости.       — Помоюсь в другой раз.       Реддл развернулся, бросив последний оценивающий взгляд на одежду. Ту самую, что теперь висела как красноречивое обвинение. Но, казалось, история о забывчивой посетительнице его убедила. Он вышел. Гермиона, притаившаяся внизу, видела, как лицо Драко преобразилось: игривые искорки в глазах погасли, брови сведенные в стальной концентрации, сменились ледяной маской осторожности. Он не отрывал взгляда от двери, прижав палец к губам в немом приказе молчать.       Минута.       Еще одна.       Только когда его натренированный слух уловил отдаляющиеся шаги в коридоре, каменное напряжение спало с плеч.       — Можно выдохнуть.       Он вытянул Гермиону с мокрого пола. Девушка билась в мелкой дрожи – то ли от пронизывающего холода, то ли от осознания: шаг Реддла в сторону раковин, лишний метр внимания и всё бы рухнуло.        —Ты вся ледяная, – голос Драко сорвался на хриплый шепот. Он притянул её к себе, яростно растирая окоченевшие руки спиной и плечи, согревая дыханием виски. Другой рукой ловко крутанул кран – струи сменили лезвия холода на обволакивающее тепло.       Они замерли в облаке пара, позволяя жаркой влаге заполнить пространство между телами. Холод отступал, уступая место тихому теплуобмену. Кожа к коже, дыхание к дыханию, общая волна тепла, смывающая остатки адреналина.