Держись крепче, будет трясти.

      За пару ней до.       — Селеста, Салазар... Да что с тобой сегодня? Что с тобой последнее время?       Том с раздражением обошел ее, в сотый раз пытаясь понять причину этой непривычной рассеянности. Видеть Лестрейндж в таком состоянии было настораживающе — она всегда была собраннее всех.       Он стоял над ней, пока она нервно перебирала кружева на рукавах. Ее поза – скованная, закрытая была ей несвойственна, даже когда она была рядом с ним. Не страх читался в ней, а скорее растерянность перед его вопросом.       Реддл требовал имен магов, их домов, их слабых мест... всего, что мог поведать Фауст Лестрейндж как бывший министр, томившийся в Азкабане. Селеста, как его дочь, отправилась туда; казалось, Фауст впервые испытывал гордость за нее. Пока остальные вели привычную жизнь аристократии, Селеста продолжала его дело. Поэтому, хоть после посещения отца в тюрьме она и пребывала в хорошем расположении духа, сейчас ее что-то явно беспокоило.       — Конечно, как иначе, – пробормотала она в ответ на его нетерпеливый взгляд.       — Тогда немедленно говори! – рыкнул Том, уставший от ее нерешительности и ненужной задержки. — Фауст знает этих крыс лучше всех. Твой отец должен знать, как и куда надо надавить.       Том предпочел бы поговорить с этим человеком сам, но к узнику Азкабана допускали лишь родственников. И удача – Селеста была его дочерью.       — Он назвал имена... – Селеста приложила палец к губам, будто это помогло бы ей извлечь из памяти кружившиеся на языке имена. — Марсенсы... Дом Тирренов... И... – Она забегала глазами по дубовому столу, по разложенным пергаментам. — Еще...       Том не выдержал. Он резко уперся ладонями в столешницу, ощущая прилив жара в руках от нарастающего нетерпения. После убийства Нагайны он чувствовал потребность создать новый крестраж, и теперь ярость текла по нему, подобно водопаду, готовому все снести.       — Ну же!       — Я... я... – Селеста металась,  — Я не могу вспомнить... Но он говорил!       — Да что с тобой? Какая магическая тварь тебя укусила? Ты последние дни ходишь как в амнезии!       Действительно, Селеста в последнее время была не в себе: ее преследовали провалы в памяти и рассеянность. Всё находило объяснение: чары забвения, наложенные Гермионой, не только стирали воспоминания, но и имели последствия. И, кажется, уничтожение всех мыслительных процессов Селесты, связанных с подозрениями на Гермиону и Драко, привело именно к таким проблемам.

      — Тебе хоть что-то можно доверить?!                 — Еще… еще… – Селеста все еще пыталась вычленить воспоминания, которые рвались, как перетянутая жвачка, ускользая в никуда. — Том, я не помню… – Она подняла на него глаза, полные неподдельного испуга. — Кажется… я правда не помню…Но отец говорил, а  у меня вылетело из головы.       Последнее время Селеста не замечала за собой подобных провалов. Но сейчас, под тяжестью его взгляда, с нависшей над ней фигурой озлобленного Тома, пышущего яростью, она с ужасом приняла факт: с ней что-то фундаментально не так.       Реддл впервые увидел ее столь искренне испуганной. Резким движением он отсек ее беглый взгляд, блуждавший по столу, притянул к себе, запрокинул ей голову. Ее глаза, широко распахнутые, уперлись в его черные, как беззвездная ночь, поглощающие свет и не выпускающие обратно.       Том поднес палочку к ее виску и пронзил разум.       Ему хватило секунды, чтобы ощутить диссонанс. Прямых следов вмешательства не было, никаких грубых швов или зияющих провалов. Но поведение ее памяти было... неестественным. Это наводило на мысль, что над сознанием Селесты поработали.       Том, как искусный легилимент, знал все побочные эффекты таких операций.       Гермиона, благодаря урокам Драко, хорошо спрятала сами шрамы от стирания, прикрыв их воспоминанием о той ночи, когда они пили на балконе. Под утро она с легким смешком обмолвилась, что Селеста просто не умеет пить, и ей пришлось тащить ту в её комнату. Это был предлог для ее собственного нетрезвого состояния, чтобы Селеста не заподозрила изъятия куска памяти.       Но Гермиона была неопытна. И Том, словно диагност, читающий по симптомам болезнь, с легкостью вычислил предполагаемый результат «Обливиэйта», наблюдая за сбивчивой ритмикой мыслей Селесты. Идеальная картина была слегка помята, и этого ему хватило.       — У тебя нет ощущения, что тебе стирали память, Селеста, потому что у меня есть, – спросил он с ледяной точностью, без тени сомнения.       — Память? Что? – Она захлопала ресницами, пытаясь осмыслить сам вопрос. — Я бы почувствовала… недостающие куски… Том…       Селеста пыталась убедить не только его, но и себя. Логика подсказывала: если бы воспоминания были удалены, она ощущала бы пустоту, временные провалы, моменты, о которых не могла бы отчитаться. Но уникальность чар, наложенных Гермионой, заключалась именно в этом. Техника стирания была не грубым удалением, а изощренной перезаписью и подшивкой. Гермиона не просто вырезала подозрения о себе и Драко – она аккуратно подшила края воспоминаний, создав иллюзию целостности, заменив опасные мысли нейтральными или искаженными фрагментами. Селесте и в голову не могло прийти, что ее память подверглась такому тонкому вмешательству. Единственными свидетельствами были побочные эффекты – те самые провалы и рассеянность, которые Гермиона, как создательница чар, не смогла или не посчитала нужным устранить.       Сознание Селесты было повреждено не явными дырами, а невидимыми швами, под которыми скрывалась пустота.       — Провалы в памяти… последствия чар забвения, – Том сдвинул лопатки, словно взваливая на себя груз навалившихся проблем.       Смерть Нагайны. Враги, множащиеся в геометрической прогрессии по мере приближения к цели. И теперь – Селеста. Все складывалось в небрежный, торопливый сценарий, лишенный его привычного изящества и точного расчета.       — Это объясняет, почему последние дни ты ходишь как в тумане.       Злость клокотала в нем.       — Я бы хоть что-то поняла, Том, — Селеста провела рукой по вискам.       Она помнила провал в памяти, но Гермиона так искусно сплела кружево оправданий — о том, как они напились и проболтали весь вечер. Потеря куска памяти логично объяснялась тем, что Селеста сама, желая провести вечер за девчачьими посиделками, утащила Гермиону пить на балкон. Тот факт, что она преследовала куда более важную цель, а не просто выпить, Селеста, конечно, не помнила.       Она лишь помнила, как проснулась под утро с раскалывающейся на осколки головой, а Гермиона уже щебетала над ней, по-доброму пытаясь помочь с «похмельем». Хотя это не было похмельем. На что она тогда не обратила внимания.       Но сейчас... Сейчас даже Селеста начала размышлять, не попала ли она под снос заклятья, что выжгло в ее разуме целые участки, оставив лишь идеальный, ядовитый суррогат памяти.       — Соберись. Вспомни то, что я приказал.       Он откинулся на стул. Дубовый каркас жалобно застонал.        — Выпей настойку Багровой Ягоды с кровью Мнемовира. Это поможет прийти в себя, Селеста.       Но Селеста будто вспомнила о названии. Закусила губу до побеления. Глаза расширились.       — Точно... Том... Сергей... Багров....       Русская фамилия застряла у нее в горле, недоговоренная. Вместо слов – резкий жест. Длинный рукав ее платья взмахнул, указывая на друга, потом на себя. Схоже. Фамилия – как ингредиент.       — Я же... писала ему... Узнать... что-то важное...       Пауза. Глаза метались.       — Но что?       Тишина в зале стала густой, тягучей. Давящей. Том не шевелился.       Селеста видела, как Реддл провел большим пальцем по виску, отводя прядь и оголяя лоб. Этот жест был красноречивее слов: терпение кончилось. Слушать ее метания он не желал – ему нужны были факты. Только факты.       — Зачем тебе писать русскому? – голос был ледяным, как клинок у горла.                 — Я... сама не знаю, – вырвалось у нее, звуча жалко даже в ее собственных ушах. — Помню, думала ему написать... но о чем?       Она вдавила пальцы в висок, яростно растирая кожу, будто силой могла разбудить спящие участки мозга.              — Сергей Багров... давний друг отца. Министр в России...       Имя всплыло, но контекст – зачем он ей понадобился, что она хотела ему сказать – оставался черной дырой. Выжженной Гермионой дырой.       — Отец рассказывал о нем давно, но зачем он мне?.. – Глаза ее метались по комнате, цепляясь за тени. И вдруг – резкая вспышка в сознании. Не ответ, а лишь осколок. —  Он учился в Кладотворце! Точно, помню его истории рассказанные в детстве.       — Зачем тебе писать русскому магу?       Селеста помотала головой, затем, качнув плечом, подняла палец — будто ловя в воздухе обрывки логики.       — Если только... я не хотела узнать у него что-то? Что-то важное?       Через день, с письмом в руках, Селеста уже стояла на пороге комнаты Тома. Ее пальцы сжимали конверт с той силой, с какой она пыталась ухватиться за ускользающую ясность. Она пришла сообщить ответ Сергея. Ответ, происхождение которого само было главным вопросом.       Письмо легло в руки Тома. Его взгляд выжигал строчки, написанные аккуратным почерком на плотном пергаменте:       "Дорогая Селеста,       Вы писали мне о Школе Чародейства и Волшебства 'Кладотворце', в которой я учился, спрашивая, могу ли я узнать о судьбе двух выпускников моего бывшего учебного заведения. К сожалению, я не смог Вам помочь... как и найти двух интересовавших Вас людей. В списках Магической Регистратуры России такие личности не значатся. Полного досье мне также обнаружить не удалось.       Ваш старый друг,       Сергей Багров."       Гермиона. Драко.       Имена, выжженные в сознании Селесты чарами забвения, теперь стояли незримо между строк. Те самые имена, которые она требовала найти. Иллюзия была совершенна: магия, наложенная на поддельные документы, могла вписать их в архивы хоть какого-то учебного заведения для отвода глаз, но в настоящих базах магического мира России – их не существовало. Провал был оглушительным.       Том швырнул письмо на стол. Селеста схватила его, тыкая пальцем в невидимые имена на бумаге, словно пытаясь прожечь дыру в пергаменте и в собственной заблокированной памяти. Отчаяние клокотало в ней.       — Я... я совершенно не помню, что писала ему! – Голос ее сорвался, звучал чужим.— Даже мысли не было! Что могло меня – меня! заинтересовать в каком-то русском?! Да еще и имена этих двоих.       Она трясла головой, словно механизм, заклинивший от ярости и бессилия.       — Мне стерли память... – Произнесла она тихо, с леденящим осознанием.       Ее взгляд, полный ужаса и нарождающейся ярости, поднялся на Тома. Письмо Багрова было не просто ответом – оно было диагнозом. Ответом на все провалы в памяти Селестры Лестрейндж.               — Но зачем тебе копать под этих двоих?       Внутри Тома чувствовал, как интерес и злоба смешиваются в гремучий коктейль Молотова, готовый отравить все вокруг перегаром этилового спирта его ярости.                  — Да и твоя память... Если ее стерли...       Все складывалось в пазл. Картинка – отвратительная, да. Но привкус успеха от собранного полотна... он был сладок. Селеста едва заметно хикнула, представляя разрозненные кусочки и то, как ловко она их собирала.       — Если только я не нашла кое-что... интересное о них... И если эти двое не стерли мне память... – Она резко вскинула голову, будто поймав мысль на лету. – Сам подумай, Том. – Селеста приблизилась вплотную, вкладывая в тихие слова то, что он и так знал, но боялся признать. – Если они солгали о себе... Если они пришли сюда вынюхать что-то... Не зря я старалась держать их ближе. Особенно ту девчонку, что крутится возле тебя... – Клыки Селесты обнажились в оскале при воспоминании о Гермионе. – Враги множатся, Том. И возможно... смерть Нагайны – вовсе не случайность...       Реддл уставился в зрачки Селесты – узкие, как щели, с каждым ее верным подозрением. И понял: она права. Абсолютно. Он верил ей. Только ей. Теперь – никому больше.       Селеста хмыкнула, резко уперев руки в бока.       — Ну конечно! Я думала, голова раскалывается пару суток просто так, и что я ничего не помню о том, как пригласила эту дрянь выпить... А на деле — что-то случилось, и она стёрла мне память.       Селеста кипела, собрав разрозненные крупицы в памяти и выводя из них цельное полотно предательства.       — Значит, паршивая сучка стерла мне память потому, что я что-то узнала о них. Это объясняет провал. И у меня в жизни не было такого «похмелья», как в тот день... Я вырву ей глотку вместе с корнем языка!       Она ринулась вперед, но Том легко остановил ее, его рука легла на плечо. Их взгляды встретились, искривившись во что-то поистине зловещее.       — Успокойся. Если эти двое что-то скрывают, они сами нам об этом расскажут. Собственными голосами, на коленях.        Селеста кивнула. Та, что готова была убивать за него. Лишь той, что вынюхивала угрозу в тени, пока он предавался минутной слабости. Эта мысль вонзилась в него, как клинок, потерявшись где-то в лабиринтах кровеносной системы. Теперь – навечно. Он не позволит себе слабости. Никогда.       Даже если та слабость когда-то будила в нем чувства. Они все еще пытались барахтаться в его груди. Но теперь – конец. Любое чувство к Гермионе Грейнджер он вырвет с корнем. Потому что обманывать себя – непозволительная роскошь. Больше – никогда.

***

      Лицо Тома, прежде безупречное, исказилось. Змеиные черты свернулись в маску первобытного гнева. Гладкая кожа натянулась над скулами, брови сошлись в черную молнию ярости. Ярости от ее дерзкого обмана.       — Я повторяю вопрос. Кто. Ты?       Его шепот был острее и страшнее крика. Губы исказились в гримасе, обнажая до предела сжатые зубы.       — Так странно, что вы двое возникли в строго определенный момент моей жизни, да еще и с подозрительными данными для меня. А самое забавное... я, как последний идиот, упустил этот факт, пока вы... вас не существует ни в одной стране. Ни в одной. Так скажи мне, Гермиона, кто ты?       — Что это за допрос? — Ее мысли метались в поисках лазейки, но главное — достать палочку. — Ты меня пугаешь...       — Довольно!       Его окрик ударил по перепонкам, заставив вздрогнуть. Таким — холодным, беспощадным, вывернутым наизнанку — она его не видела. И вот сейчас... сейчас страх пополз по телу, словно рой кусачих насекомых, оставляющих на коже ожоги паники.       — Полагаю вы стерли память Селесте? К чему было лгать о России? Оказывается... я о тебе ничего не знаю, Гермиона. А думал, что держу в руках всю конструкцию.       Гермиона рванулась привстать – тщетно. Он уже держал палочку. Длинная, бледная рука была вытянута, кончик, не дрогнув направлен прямо в ее сердце. Не прицеливаясь – уже целясь. Готовый сорвать покровы.       — Отвечай мне... – Голос низкий, как скрежет камня. – Я требую.        Он знал. Самозванка. Но масштаб обмана, его истинная цель – оставались потемками. Сейчас, под смертоносным прицелом его воли, он готов был спустить курок заклинания. Ворваться в ее сознание. Вырвать правду когтями. Пусть попробует солгать еще раз. Потому что, он вломится в ее разум без пощады. Будет рыскать в нем, как хищник в мышиной норе, выворачивая каждую мысль, каждую тень воспоминания. Пусть ей будет невыносимо. Пусть кричит. Пусть сходит с ума от боли.       Игры кончились. Она принадлежала ему. Тело и душа. Теперь он мог воплотить все, что пожелает. Особенно – за ложь. За дерзость притворяться рядом с ним.        — Мне нужна твоя настоящая личность. Истинный мотив быть здесь. В моих рядах. – Каждое слово падало, как камень в могилу. — Говори. Или я вырву это сам.       Бездна под ногами Гермионы разверзлась окончательно. Клетка захлопнулась. Тень лезвия его воли уже касалась ее мыслей, холодная и острая.       — Я... я правда не понимаю, о чем ты? – Голос Гермионы был тонкой нитью, готовой порваться. Ложь обжигала губы. Он близок. Опасен.       — Ты правда думаешь, что сможешь теперь утаить от меня что-либо?       Том отступил на шаг, создав иллюзию дистанции, но палочка в его руке застыла, как прицел. Сухожилия на бледной кисти натянулись в струны, готовые выпустить в ее сознание разряд принудительной истины.       — В тебе — часть меня. Ты правда думаешь, у тебя осталась своя воля?       Его слова пробили тишину, как гром, заглушая мотор сердца. Он был прав. Гермиона сглотнула, но горло было сухим, как пепел. На языке вертелась правда, обжигающая, как расплавленный металл. Он требовал ее выплюнуть, требовал и она, как послушный пес, уже готова была извлечь ее наружу.       Но она сильнее вжала язык в зубы, сковывая его стальным усилием. Она все еще держала узды. Каким бы ядовитым мицелием его воля ни опутывала ее нейроны, она не отдаст ему управление. Не сейчас. Даже когда от одной мысли об ослушании гортань сводило судорогой, будто от яда.       Всё складывалось в удивительно, омерзительно подозрительную картину.       Том обвел ее взглядом, вымеряя каждый изъян, как инженер — бракованную деталь. Его тонкие губы исказила гримаса. Неужели он позволил себя обмануть? И столь примитивно?       Эта девочка стала для него чем-то большим, раз смогла обойти его систему защиты, отравить холодный разум ядом доверия. Даже со смертью Нагайны казалось, он все еще смотрел на мир через кривое стекло иллюзии, не видя ножа, что она готовила ему в спину.       И от этого осознания собственной слабости — этой гангрены, разъедающей его стальной каркас. Но теперь все. Теперь он не позволит ей диктовать условия.       И вот он. На сцену выходит Темный Лорд, не ведающий ни слабости, ни любви. Потому что именно это чувство к Гермионе и привело к провалу, позволив крысе устроить гнездо на его корабле.       Что ж. Теперь он выловит ее. И тот момент слабости, что позволил ей усомниться в нем, он вырежет скальпелем, как раковую опухоль, и предаст огню.       Процесс начался. Исцеление через тотальное уничтожение уязвимости.       — Может ты и твой белобрысый придурок причастны к убийству Нагайны.       Каждое обвинение било точно в цель. Снайперский выстрел. Он не знал. Но догадался. И когда это подтвердится в развороченных обломках ее мыслей – они обречены. Станут трупами, размазанными по страницам истории.       Гермиона замотала головой, волосы хлестали по щекам.       — Нет! Нет... Что за глупости?! Ты обвиняешь меня? – Слова вылетали пулеметной очередью, но под кожей полз огненный страх. Каждое его слово, каждое обвинение – раскаленный гвоздь, вбиваемый в гроб ее надежд. Страх нагревал ее изнутри, превращая в живой факел паники. Слова не спасут. Действие!       Пальцы, скользкие от пота, нащупали палочку за спиной. Секунда. Всего секунда... Она метнет в него Огненное Проклятье, ослепит, выиграет мгновение...       Глухой, мощный удар, откуда-то из-за двери. Там, где Драко должен был страховать. Где-то там, в мире за пределами этой смертельной дуэли, теперь лишь грохот падающих тел, хрипы боли – шел бой. Надежда на помощь рухнула.       Гермиона рванулась, выдергивая палочку.        — Драко! – крик сорвался с губ, призыв, команда, последняя ставка. Нога оттолкнулась, тело приготовилось к рывку. Бежать! Сражаться! Искать выход из ловушки...        — СИДЕТЬ.       Команда. Не голос. Не магия. Не путы. Приказ. Он сработал глубже сознания, врезался в спинной мозг, в первобытные пласты инстинкта, как кнут по загнанной волчице. Как отключение двигателя на уровне ДНК. Тело Гермионы немедленно предало ее. Мышцы ног онемели, сухожилия ослабли. Ее порыв, ее отчаянный прыжок к свободе – рассыпался в прах. Она рухнула обратно на стул, как марионетка с перерезанными нитями. Палочка выпала из ослабевших пальцев, звякнув о камень пола. В глазах – чистейший, животный ужас. Не от заклинания. От потери власти над собственным телом. От того, что ее воля была перечеркнута одним словом Повелителя.       Том стоял над ней. Неприступный. Беспощадный. Палочка все так же нацелена в сердце. В дверь продолжали доноситься приглушенные звуки боя – мир, который больше не имел к ней никакого отношения.       — Я приказал убить его. Вероятно, он уже мертв.       Слова падали мертвым грузом, степенно, бесстрастно. Каждое – нож, вонзаемый в ее надежду. Ее глаза рванулись к двери. Нет. Нет. НЕТ. Внутри все кричало, отказывалось верить. Не в его слова. Не в смерть него. Не в то, что свет этого проклятого островка, где она могла перевести дух, где он вытягивал ее из бездны снова и снова... погас. Навсегда.       — На меня смотри! – Рык, разорвавший воздух, как клык зверя.       Голова Гермионы повернулась с мучительным скрипом. Где шея как металлический сплав в ржавых шарнирах, каждый миллиметр – пытка. Но она подчинилась. Опять. Рабский механизм, запущенный его волей.       — В тебе – часть моей души, – голос Тома стал шелковистым, опасным. Его голова чуть откинулась, беззвучная усмешка скользнула по губам, холодная и бездонная, как трещина во льду. — Ты правда решила, что у тебя будет своя воля? — Смешок, едва слышный, был страшнее крика. — Вряд ли у тебя хватит сил сопротивляться мне.       Он говорил. А слова... Слова были как черные пиявки. Они впивались в кожу, в сознание, в саму суть ее существа, высасывая жизнь, волю, остатки тепла. Он говорил правду. И она чувствовала ее. Каждой клеткой. Каждым нервом. Всем нутром – леденящим, пустым.       Но мысль... Мысль о том, что звуки боя за дверью прекратились. Полная, гробовая тишина. Мысль о том, что он – тот, кто стал ее якорем, ее проклятым островком спасения, ее последней соломинкой... Может быть, мертв. Мертв. Эта мысль, как раскаленный клинок, перерезала последние оковы страха, последние нити его контроля.       Цепи – невидимые, но железные – рвались.       Дикий, отчаянный рывок! Она вырвалась из-под гнета его воли, как зверь из капкана, ломая кости. Стул грохнул на пол. Тело, еще секунду назад скованное, стало пружиной. Она рванулась к двери – к призраку надежды, к доказательству лжи, к нему! Расстояние сокращалось. Рука уже тянулась к ручке...        — СТОЯТЬ.       Команда. Не звук. Генетический стоп-код. Словно невидимый стержень вогнали ей в основание черепа, прямо в древний рептильный мозг, отвечающий за движение. Как перегоревший предохранитель в самой сердцевине ДНК, отсекающий сигнал к мышцам. Тело Гермионы застыло мгновенно, абсолютно. Не просто остановилось – отказало. Мышцы превратились в камень, суставы – в лед. Инерция рывка погасла в ничто.       Она замерла в полушаге, в неестественной, сломанной позе, как марионетка, у которой внезапно перерезали все нити. Только глаза, полные безумного ужаса и невыносимой боли, метались между дверью и его фигурой, возвышающейся в центре комнаты – холодным, неумолимым божеством ее плена.       Тишина за дверью теперь звучала похоронным маршем.       — Я убью тебя... Урод, если с ним что-то случилось. – Шепот вырвался сквозь стиснутые зубы, насыщенный такой первобытной яростью, что воздух затрещал.       В глазах Гермионы метались картинки: Драко, падающий, истекающий кровью, бездыханный. И боль. Невыносимая. Всепоглощающая. Как будто крошечный узелок боли в глубине мозга, тот самый, что отвечает за страдание – вдруг разбух, взорвался, заполнив собой каждую клетку. Он стал ее дыханием прерывистым, хрипящим. Ее движением скованным, спазматическим. Горло пересохло до хруста, слюна исчезла, оставив лишь вкус меди и праха.       — Вероятно, твой братец мёртв...       Он поднял палочку. Пока не знает. Не знает истинных масштабов их лжи.       — Давай заглянем, раз ты всё ещё пытаешься оказывать сопротивление.       Конечно, крупицы воли в ней ещё тлели — именно поэтому она не выложила перед ним всё по первому требованию. Но теперь он намерен сломать её целиком. Размозжить волю в пыль и слепить из обломков новую форму, скрепив её глиной своего влияния.       И вот теперь — войти в её сознание. Проникнуть в самый центр и наконец узнать всё.       Тем временем Том рыскал. Его сознание, как ядовитая гадюка, извивалось в лабиринтах ее разума. Он искал источник ее паники, ее лжи. Пробирался сквозь темные клочья воспоминаний, ощупью, злобно, но находил лишь хаос боли. Ничего внятного. Пока.       Гермиона сжала веки до боли. Она пыталась не пускать его. Вспоминала уроки Малфоя: возводить стены, маскировать мысли, отводить взгляд разведчика. У нее получалось... раньше. Сейчас ее защита была как древняя башня под сокрушительным землетрясением. Шатающаяся. Трещащая по швам. Кирпич за кирпичом выбивался из кладки. Опоры рушились под напором его нечеловеческой воли.       Прорыв.       Внезапно, сокрушительно. Его сознание ворвалось в святая святых. Теперь он не слепец в темноте. Он – режиссер перед экраном. И перед ним разворачивался кинофильм ее жизни. Яркий. Унизительный. Предательский. Он видел все.       Ее тайные встречи с Малфоем. Шепотки, полные ненависти и расчета: план выследить его крестраж. Уничтожить его. Ее холодные, лживые улыбки ему, Тому, в то время как сердце билось только для Драко. Весь этот фарс "родства", "преданности" – грандиозная ложь! И самое поганое: воспоминания о душе. Ее тело, ее стоны... предназначенные другому. Насмешка над его доверием. Над его... интересом.       Шлюха.       Мысль Тома пронеслась, как удар ножом по экрану сознания.       Теперь для него всё выстроилось в идеальную, чёрную конструкцию. Он видел её прошлое, её настоящее и, наконец, точку их исхода. Она была здесь с одной-единственной целью — уничтожить его.       И то, почему его мать тогда на сцене бросила в её сторону: «Грязнокровка»... Салазар. Только сейчас он понял. Его мать не ошиблась. Она увидела грязь в самой её магической сути, учуяла подмену.       И теперь перед ним стояла та самая грязнокровка, что осмелилась ставить себя выше него. Ярость струилась по его венам чёрной смолой, выжигая всё на своём пути, разрывая сосуды. Пока он верил ей, она дирижировала им, как вероломный кукловод.       И самое отвратительное — он позволял ей это. Он сам распахнул двери и впустил отточенный клинок своего уничтожения в самое сердце цитадели.       Он представлял масштаб её лжи. Но не такой. Не тот, что выжжет сетчатку калейдоскопом её прошлого. То, как Том просканировал каждый изгиб её жизни, понимая, кем она была, могло бы склеить осколки его прежнего мира — но мир был разбит вдребезги. Масштаб обмана оказался сейсмическим, непредвиденным, и он ударил Тома с размаха, как свинцовая перчатка по голой грудине.       Прямо в сердце.       Точнее, в ту ледяную пустоту, что он по привычке называл сердцем. И теперь эта пустота резонировала от удара, наполняясь не болью, а всепоглощающим рёвом ярости.        — Грязная, лживая дрянь.       Живая пощечина его величию.       Теперь он знал. Досконально. Каждая ложь, каждый предательский шаг. И знание это было не просто фактом. Оно было разрешением. Чистым, ясным, как алмаз. Разрешением снять все запреты. Разорвать в клочья. Покалечить. Уничтожить. С чистой, ледяной душой. Ярость в нем была уже не пламенем, а абсолютным нулем, выжигающим все на пути.       Его физические глаза, прикованные к ее искаженному болью лицу, засветились новым, нечеловеческим пониманием. И обещанием расплаты. Беспощадной.       — Хоть я и увидел достаточно, сам мотив вашего визира доставляет мне особое удовольствие. Значит, вы настолько отчаялись, что прибыли сюда, чтобы спасти ваш мира от меня? Но вам снова не повезло. Потому что вот ты здесь, передо мной, не смогла выполнить даже эту примитивную задачу. Не будь моя ярость такой всепоглощающей, я бы, пожалуй, испытал нечто вроде жалости к такому уровню некомпетентности. Даже с таким поручением вы провалились. Твой Дамболдор возлагал на тебя такие надежды. А ты... Ты оказалась системным сбоем. Ошибкой в его великом расчете. Фиаско. Значит... Я победил.       Том медленно прокрутил шеей, и по его лицу поползла улыбка — не человеческая, а звериная, обнажающая все резцы триумфа. После всей этой лжи он отыскал на дне нечто поистине восхитительное.                     Победа.       В том будущем он — Верховный Маг, не ведающий страха, а такие, как она, в его мире не существуют, будучи стерты в прах. Приятно было слышать этот приговор, вынесенный самим ходом времени. На секунду он даже оттаял к той, что мгновение назад была достойна лишь размазать по полу как насекомое.       — Проделать такой путь сквозь время... чтобы в конечном счете споткнуться о собственную глупость. А я-то думал, ты умнее, Гермиона. Но знать, что в твоих жилах течет та же грязь, что и в остальных... генетический брак, предопределяющий фатальную несостоятельность... Неудивительно, что мое будущее «я» давило вас, как тараканов. Это была не жестокость. Это — санитарная норма.       — Твоя мать... была права. — Ее слова вырвались хриплым шепотом. Сердце колотилось, как бешеный молот в кузнице груди, гоня кровь с нереальной скоростью, казалось, вот-вот разорвет вены. — Такое чудище как ты, принесет миру лишь хаос. Лишь смерть... И да, хорошо что ты сам это все увидел, потому что мы здесь что бы уничтожить тебя, как и возможность перерождений таких как ты. Что бы избавить мир от того порождения тьмы что принесла твоя мать. Если у нее не вышло, выйдет у другого.       Предложения, горячее и прерывистое, било ему в лицо, вынося наружу ту правду, которую он уже вырвал из ее памяти. Кто они. Зачем явились. Ради его уничтожения. Нет – ради стирания всех Реддлов во всех временах.       — Но я победил... – Злость в его глазах не погасла – она смешалась с ликованием. Диким, торжествующим.       Значит, если они явились из будущего, чтобы спасти свой мир... Значит, в их времени – я побеждаю! Сам факт их отчаянного рейда был доказательством его будущего триумфа! То, что он докопался до правды – не провал, а судьба. Его судьба победителя.       Игра внезапно обрела грандиозные, вселенские обороты. И он, выходил из воды сухим. Не жертва заговора, а главный бенефициар! Волан-де-Морт медленно, как хищник, опьяненный добычей, стал обхаживать Гермиону. Его взгляд скользил по ней не как по человеку, а как по... крестражу. Да! Его собственному крестражу, по воле судьбы заточенному в этой девчонке из будущего. В этой грязнокровке.       — Я запру тебя, – прошипел он, голос полный сладкой жестокости. — Покажу, что даже ваше дерзкое путешествие сквозь время... бессильно. Вы – всего лишь мухи в паутине моей победы. Прилетели... чтобы умереть, подтвердив мой успех.       Он уже победил. Даже не зная, с кем борется сейчас. Успех был предрешен. Будущее стучалось в его настоящее, и оно несло только одно имя: Волан-де-Морт – Победитель.       — Не везет тебе... и твоему... – Том сделал театральную паузу, будто вспоминая. Его губы искривились в презрительной усмешке. — ...Малфою. Любопытно получается... – Его палочка плавно выгнулась в изящном, смертоносном жесте, пока тонкий кончик не замер, указующе, прямо в сердце Гермионы. — Прямо отряд Дамблдора в действии...        Насмешка капала с каждого слова, ядовитая и сладкая. Его гортанный смех заколебал пламя свечей где они будто съежились, пытаясь спрятаться от его ледяного торжества.        — Может, не надо было убивать твоего дружка? – Голос стал задумчивым, игриво-жестоким. — А запереть вас вдвоем... где-нибудь под толщей вечной воды...       Он явно наслаждался картиной, рисуя ее в воздухе своим шипящим шепотом.       — Была бы красивая история любви. Он бы подох первым... а ты, как мой крестраж, жила бы вечно. Смотрела, как его тело пухнет, чернеет, обрастает тварями... как кости обнажаются и медленно... гниют. Вечность в компании разлагающегося трупа твоего драгоценного Драко.        Он оскалился, словно демон, нашедший идеальную муку.       — Считаю, отличное наказание для тебя.        Спрятать крестраж в черной бездне океана... обложить заклятьями страдания... пока Темный Лорд будет строить новый мир на обглоданных временем костях старого.       Гермиону пронзила мысль: Драко, вероятно, мертв. Как и все, кого я любила... Господи.       Думать об этом было как ощущать переломы в собственной теле. Не физические – внутренние, невидимые и оттого еще более мучительные. Ее не страшили пытки, заточение, даже смерть. Мысль о поражении, о том, что они проиграли, а она осталась совсем одна во враждебном времени. Это было хуже любой боли. Несравнимо. Невыносимо.       Рука инстинктивно рванулась к скрытому оружию. Чтобы вонзить его ему в горло, пронзить череп, как спелое яблоко, и упиваться хлынувшим адом. Но другая часть – глухая, покорная – тут же сжала ее изнутри. Как цепь. Как ошейник послушного пса, верящего, что хозяин, даже мучая, прав. И терпящего.        — Пожалуй... Нужно посмотреть, может, он еще жив? Хрипит и дышит в предсмертной агонии, – Том сделал театральный шаг к двери, к тому месту, где должен был лежать Драко. Голос его был сладок, как яд. Не одной же тебе страдать в одиночестве...       Гермиона, еще секунду назад – сломленная, закованная в свои цепи отчаяния – рванулась. Не к оружию. К нему. Как фурия, ослепленная горем и яростью. Ее тело с силой, рожденной чистым адреналином последней надежды, отшвырнуло Тома от двери. От Драко. От возможности узнать правду.       — Пошел ты!        Крик вырвался из самого нутра, хриплый, раздирающий горло, полный такой первобытной ненависти и боли, что казалось, он мог сжечь дотла.       — Вот тебе еще одна правда, мать твоя была права. — Слова Гермионы прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Она стояла, собрав остатки себя. Крохи силы, воли, сознания. Но места для его гневной души в ней уже не было. Выжжено. Вытоптано. — Ты – змеиное отродье! – голос ее сорвался, хриплый от ненависти и отчаяния. — Самое большое разочарование в мире, это то, что она не смогла убить тебя...       Она была пуста. Не имела чем обороняться... не знала как защищаться... Память плыла, распадалась на осколки. Но чувствовала, даже стоя между ним и дверью (за которой, вероятно, уже лежал труп Драко), она была безоружна. Его воля, как тиски, сковывала ее тело, душила разум. Слова – ее единственная позволительная роскошь. Ее последнее оружие.       — Но мы пришли помочь ей, сделать это за нее.        Взгляд ее, тусклый от боли, внезапно вспыхнул ледяным огнем презрения.       —Я ошиблась, решив, что в тебе есть что-то человеческое... — Пауза. Губы искривились в гримасе отвращения. — Но нет. Ты – лишь змеиная тварь. Ничем не отличающаяся от своей поганой матери... Такой же больной урод. Надо было ей убить тебя еще в колыбели, придавить пока ты и ходить не мог.       Последнее слово. Сравнение с матерью.       Оно повисло в воздухе – не просто плевок, а капля чистого фтороводорода, упавшая на кожу. Мгновенная, жгучая реакция: молекулы воздуха, секунду назад резонировавшие его насмешкой, взорвались едким гневом. Кислота сравнения разъедала плоть, добираясь до самой кости, до глубин ярости, которую он считал укрощенной.       Он не позволит. Никогда. Грязнокровка! Сравнивать его с ней?! Он не она! Он – не слабый, не сломленный, не идущий на поводу у безумия, как она! Он не повторит ее путь! Он вытаптывает свою тропу – крутую, кровавую, ведущую только вверх, к вершине его величия. И это оскорбление... оно будет последним. Она заговорила о его матери.       И – рука свистнула в воздухе. Резкий, злобный взмах, отрезавший ее порыв на корню.       Удар! Жесткий, точный – взрыв боли по челюсти. Она рухнула навзничь, инстинктивно прикрываясь. Но пальцы, коснувшиеся кожи... не чувствовали ничего. Лишь онемение. Расползающееся, густое. Пол-лица превратилось в мертвый кусок плоти, не давая понять сразу насколько силен был удар. Боль нарастала запоздало, разрастаясь как сумасшествие по лицу, вытесняя все мысли.       — Не смей сравнивать меня с моей матерью! – взревел он. — Может, ты еще не поняла, но теперь... прежде чем говорить – ты будешь думать! Пора припадать тебе урок послушания, раз у тебя такой длинный язык.       Гермиона захлебнулась. Кровь – густая, теплая, соленая заполнила рот.       Она пыталась собраться, сообразить... но в голове лишь хаос. Клокочущая каша из страха, боли и тлеющей воли. Мысли всплывали пузырями, лопались, не складываясь в картину. От удара? От шока? От его воли, давящей на разум? Она не помнила. Не понимала.       Злость. Та самая, что распалась на атомы от его удара... начала собираться обратно. Медленно. Мучительно. Каждая частица ненависти цеплялась за другую в этом вакууме сознания. Она выудила палочку. Рука дрожала, поднималась с немыслимым усилием, будто отрывая от земли неподъемный груз. Мускул за мускулом. Челюсть гудела адской болью, мышцы лица одеревенели. С мокрых губ сорвался хрип. Не крик – предсмертный хрип ярости.       Оглушить. Хоть не убить – но оглушить! Хватило бы сил выкрикнуть хоть одно... последнее... заклинание... Палочка уперлась ему прямо меж глаз.       Как в невидимую стену. Безжизненно. Гермиона впилась в нее кулаком до хруста костяшек, прошипела заклинание сквозь стиснутые зубы и ничего. Ни вспышки, ни толчка, ни малейшего намека на магию. Пустота. Реддл иммунитен к ее магии. Черт!       — Что, не выходит? – Его желваки резко выступили, как скалы под кожей. Едкий, шипящий смешок вырвался из его горла, выдернув ее из отчаянного порыва колдовать. — И не выйдет.       Его рука молнией выхватила палочку, швырнув ее под стол с презрительным щелчком. Гермиона дернулась всем телом – инстинктивный рывок за оружием. Но... его воля. Она сдавила ее душу стальными обручами. Не навредить хозяину. Повиноваться.        Органы скрутило, слиплись в безвольный ком, будто пластилин в руках жестокого ребенка. Тошнота подкатила к горлу, сдавила и без того онемевшее лицо.       А он одним плавным, неотвратимым движением Реддл припечатал ее к холодной двери. Хруст. Гермиона простонала, но глаза, два уголька в пепле боли пылали красным гневом, упершись в кончик его носа.       Его ладонь. Огромная. Затмила пол-лица. Обхватила, как горшок гончара. И начал сжимать. Медленно. Неумолимо. Пальцы вминали плоть, подминали кости, будто разминая податливую глину. Боль разливалась по лицу, вытесняя гнев, заполняя все пустоты страхом.       — Ты не навредишь мне, – его голос был ниже тишины, опаснее крика. — Ты что, еще не поняла? Ты мой крестраж, твоя суть быть покорной Я дал тебе шанс... стать Избранной. А ты – не оценила.       Он цокнул языком – звук, сухой и мерзкий, как щелчок насекомого. Гермиона почувствовала, как по ее позвоночнику пробежал ледяной слизняк отвращения. Будто язык рептилии скользнул по коже.       — Я убью тебя...       Слова застревали у нее в горле, спутанные комом, словно клочья шерсти, застрявшие в глотке. Глаза жгло — не от слез, а от едкого дыма бессилия, что подступал к самым краям.       Где-то за спиной, за этой дверью, лежал Драко. И от этой мысли было больнее всего. Больнее, чем сдирать с себя кожу лоскутами.       Приятнее было бы быть растерзанной заживо, чем знать, что теперь она одна. Здесь. В капкане. Зажатая в тисках существа, что металлом своего взгляда ломал ей хребет, а она, как перепуганный зверек, лишь судорожно дергалась, не в силах высвободиться.       — Тогда я запру тебя куда подальше...Раз ты мой самый строптивый крестраж, — Его голос стал низким, обдуманным. Идеи, планы, все смещалось, перестраивалось. Безопасность крестражей была лишь началом. Теперь он шел дальше. Глубже. Его приближение стало физической угрозой. Дистанция сократилась до минимума, горячее дыхание жгло щеку, пахнущее медью и влажной землей склепа.       — Та Красная Комната... покажется тебе детской игрой.        Каждое слово било по нервам, заставляя ее трястись, как палубу корабля в шторм. Морская болезнь подкатила к горлу, спазмом сжав желудок. Гермиона стиснула зубы до боли, сдерживая рвотный рефлекс. Взгляд, полный немой ярости, буравил его. Она пыталась сжать челюсти, укусить... Напрягая каждую мышцу шеи... Но тщетно. Его воля была непреодолимой стеной.       — А теперь... ты пойдешь в комнату. Закроешься. И будешь сидеть.— Пауза. Взгляд – ледяной бур, вгрызающийся в ее душу. — Пока я не придумаю тебе... клетку поменьше.       Резкий толчок! Он отшвырнул ее от себя, словно ненужный тряпье. Гермиона закашлялась, ловя ртом воздух, горло перехватывало.       Тут же в проеме возник Пожиратель, чтобы отконвоировать ее, как тюремщик в камеру-одиночку.       Теперь Хогвартс опустел, оставив на себе лишь горстку паразитов, вцепившихся в шкуру умирающего зверя. Только Реддл со своими прихвостнями. И ничего больше. А главное — никого.       Гермиона бросила взгляд за дверь, пытаясь прошить пространство коридора, мысленно выискивая Драко. Того Драко, что, по отчетам пожирателя, был убит. От услышанного ее руки затряслись. Короткое, беспорядочное замыкание нервов от злобы и абсолютного бессилия.       Грубые пальцы впились в ее шею, как стальные клещи, перекрывая дыхание. Рывок! Ее поволокли. Гермиона рванулась, забилась – отчаянный, слепой протест. Белая, рвущая нервы молния пронзила тело, пригвоздив к послушанию.       И вот... сырые коридоры, как замедленная съемка. Шаги Пожирателя глухо отдавались в тишине. Сознание Гермионы металось. Не от боли. От страха. Где Драко? Глаза лихорадочно скользили по темным углам, по щелям в стенах. Искали... что? Его труп? Уши ловили каждый шорох, каждый скрежет ветра в трещинах. Где он? Выжил? Или... уже остывает где-то внизу, на каменной кладке? Бесформенный комок... от рук Пожирателя, что приказали убить его.