Низанка лазурных глаз

— Сними, — прошелестела она. — Сними, тебе не идет. Он слишком тяжелый… и слишком холодный. Она сидела на широком каменном подоконнике, откинувшись назад, так что ее длинные светлые волосы охапкой августовских трав выскальзывали из окна. Из ее прищуренных глаз — зеленых, как весенняя трава, — насмешка сыпалась золотыми искрами. — Хочешь, я помогу тебе его снять? Он ведь душит тебя, как ошейник… Она болтала в воздухе ногой, обутой в алую, как кровь и ягоды, туфлю из телячьей кожи. Ее одежда — лен и шерсть, зеленый и желтый, — ловили в себя солнечный свет и светились теплым золотистым сиянием. — Ты такая красавица, — промурлыкала она. — Зачем тебе это холодное, пахучее железо, которое оставляет уродливые малиновые оттиски на твоей молочной коже? Сними его. Она спрыгнула с подоконника. Танцующим легким шагом, солнечным зайчиком, порывом весеннего ветра пересекла комнату. Она только казалась невысокой. Вблизи она смотрела в глаза. Наверно, всем, к кому подходила — и неважно, какого они роста. — У тебя такие прекрасные глаза, — выдохнула она, раздувая ноздри. — Твои глаза, они… Синие, как васильки, как горечавки, как летнее небо, как соленые воды в местах, где не видно берега. Мне очень нравятся твои глаза. Она опустила ладони на стальные наплечники Влодайведд. Подалась вперед, обдавая ароматом полевых трав, осеннего терпкого сухостоя и горячей, высушенной солнцем земли. — Но сталь совсем им не идет. Они тускнеют, твои прекрасные синие глаза, на ее фоне. Давай разденем тебя, снимем этот противный символ, вызволим тебя из стальных пластин. Пусть они засияют, твои глаза. Твои прекрасные, синие глаза… — Ты знаешь, — Влодайведд подняла клинок и уперла его кончик в чужую грудь, в чуть золотящуюся кожу в треугольном вырезе льняной туники. — А ведь фейри украли меня именно за мои глаза. — Как грубо, — фейри шумно вдохнула. В том месте, где клинок касался кожи, выступила кровь — и скользнула в ложбинку между полуоткрытых грудей. — Я ведь ничего тебе не сделала… — Опусти меч, — голос, отрывистый, как собачий лай, прозвучал из-за спины Влодайведд. — Я выстрелю. — Я зарублю ее прежде, чем твоя стрела меня убьет, — Влодайведд не оглянулась, зная, кто опаснее из них двоих — из фейри и ее слуги, наверняка обычного зачарованного простеца, влюбленного и порабощенного. В отражении собственного клинка она видела его лицо, обветренное и грубое, и растрепанные темные волосы, падавшие на лоб и глаза. Она вспомнила, что заметила его в общем зале таверны, когда фейри плясала на столе, играла на лютне и пела свои чарующие песни. Зачарованный фейри дурак больше всего боится, что его госпоже навредят. Он скорее умрет сам мучительной смертью, чем позволит причинить ей вред. Она услышала лязг арбалетного затвора прежде, чем болт покинул металлическое ложе. Ноги сами толкнули ее в сторону, без участия мысли. Но она все равно почувствовала мощный, посылающий вибрацию удар, скользнувший по ее наплечнику. А в следующую секунду — почти не различая, что было раньше, а что позже, — мерзкий влажный хруст, с каким сталь проникает в людскую плоть. Фейри коротко ахнула, когда удар откинул ее на пол, спиной в маленький ветхий сундук. Из ее плеча торчало оперение арбалетного болта — два крылышка, вырезанных из дерева. Вокруг них расползалось противное темное пятно крови. Влодайведд почувствовала, как рука с мечом слабеет. Пронзительный скрип арбалетного рычага заставил снова крепко сжать пальцы и обернуться. Стрелок вновь взводил арбалет вместо того, чтобы кинуться к своей раненной госпоже. — Рогвольд, стой, — голос фейри — а фейри ли это была? — прозвучал слабо и болезненно, она быстро и часто дышала от боли, переводя дурные глаза то на стрелка, то на Влодайведд. — Это… недоразумение… госпожа приняла меня… должно быть, приняла меня за кого-то… — Убирайся отсюда, — прорычал стрелок, Рогвольд, как она его назвала, вскидывая арбалет к груди. — Это мой нумер, — откликнулась Влодайведд, молча убирая клинок в ножны. Обернувшись на каблуках, она зашагала к бардессе, все еще прислоненной к сундуку. Ее кровь — алая человеческая кровь, от которой пахло медью и солью, — пропитала тунику и перебралась на шерстяной жилет. Бледная встрепанная девчонка лет двадцати, жадно хватающая воздух посиневшими от страха губами. Ни золотистого благоухающего ихора, что тек у фейри вместо крови, ни бездумной всепоглощающей страсти у зачарованного. Влодайведд ошиблась. Впервые за много-много лет. — Твоей подружке, или кем вы там друг другу приходитесь, нужна помощь, — сказала она, опускаясь на колени. — Заметь, что ее ранил ты, а не я. Но я все равно помогу. *** — Мне жаль, — в перерывах между поскуливаниями, пролепетала Лиэнесса. Влодайведд вспомнила — певичка успела представиться там, в общем зале, прежде чем начала выступление. Это наверняка было сценическим псевдонимом, но, по крайней мере, кто-то ее в самом деле так звал. Фейри назывались именами, которые придумали мгновение назад. — Я подумала… Я подумала, что раз ты такая грозная, в железе, как мужчина, с мечом, и ты так пристально на меня смотрела… я подумала, ты… — Я приняла тебя за фею, — пробормотала Влодайведд — ее рот был занят одним из концов холстины, которой она перевязывала рану Лиэнессы. Сквозь чистую ткань проступало зеленоватое пятнышко — целебный бальзам из живицы и бессмертника. Через пару дней певичка напрочь забудет о своем ранении. — Ты… — Талантливее, чем обычные люди? — бледная и несчастная, она все равно вся распушилась от гордости — и тут же зашипела, когда от неосторожного движения холстина врезалась в рану. — О, в родной деревне говорили, что моя прабабуля Эльсфина ушла за фейскими огоньками и вернулась спустя тринадцать лет с моим дедулей под сердцем, не постарев ни на день… Фейри не очень по вкусу беременные женщины… но с тех пор таланта нашему роду не занимать, но и в передряги мы тоже влипать горазды, а еще… А почему ты захотела меня убить? Особенно если я сама к тебе пришла! Ты что, не хочешь получить лишних тринадцать лет жизни в чудесном фейском царстве, среди лугов, трапезничая, распивая фейские вина и днями и ночами занимаясь любовью?.. — Нет, — Влодайведд выпрямилась. — Твой дружок умеет менять повязки? — Умею, — откликнулся подпиравший дверь Рогвольд. — И я ей не дружок. — Он герой моей будущей песни! — любезно поделилась Лиэнесса. — Он был дружинником одного ярла, там, в северных морях, и они приплыли грабить какой-то остров, где жили одни женщины, но главной там была могущественная колдунья! Она превратила его и всю команду в псов, и убивала по одному, потому что на том острове едят собачатину, а потом ее, не собачатину, колдунью, куда-то увел колдун, и бедняга Рогвольд в образе пса доплыл через море до берега материка, и скитался так, пока я не… — Замолчи! — Пока я не привела его, горемычного, к жрецу, и он не снял с него проклятье, — закончила Лиэнесса, пропустив возмущение Рогвольда мимо ушей. — А теперь я помогаю ему искать ту колдунью! А то он сам, ты видела, госпожа, не очень умело общается с людьми: если не зарычит, то за арбалет схватится… — Что за колдунья? — Влодайведд с ног до головы — еще раз — оглядела Рогвольда. — Какая тебе разница? — Я могу помочь. Я охочусь на них уже много лет, — Влодайведд не стала прибавлять, сколько именно, хотя считала каждый день — четыре тысячи семьсот восемьдесят три, вот сколько их накопилось. — Люди часто принимают фейри за чудовищ, колдунов и колдуний, демонов, призраков и прочую нечисть. Но чаще всего это оказываются именно фейри. Просто со скуки принимают разные облики и творят тоже разное. Возможно, твоя колдунья — одна из них. Они любят безумные развлечения, ищут все, что может пощекотать их тысячелетние нервы. Например, трапезничают людьми в образе собак. Собирать двор по одной черте — только из мужчин или женщин, только из рыжих или определенного возраста — это очень в их духе. Рогвольд поджал губы, но ничего не сказал. Обычно простецы, стоило Влодайведд заговорить, слушали ее затаив дыхание. Особенно когда она сходу угадывала что-то, о чем ей не говорили — как правило, из стыда. — Я не удивлюсь, если она обращала кого-то из вас в человека… На время, чтобы он послужил ей мужем. А может, и не превращала, оставляла собакой — им и такое нравится иногда. Она попала в точку. Стоявший на месте Рогвольд будто споткнулся, не то поддавшись вперед, не то напротив — отшатнувшись. На миг его глаза стали затравленными — как у припертого к стенке ребенка. Влодайведд великодушно удержала улыбку — и опередила Лиэнессу, которая уже набрала в грудь воздуха для очередной многословной речи. — Видишь, я действительно хорошо их знаю. И я умею их выслеживать. Выслежу и твою. Рогвольд смерил ее пристальным взглядом, и в его темных, как остывшие угольки, глазах, Влодайвед не увидела ни надежды, ни пламенной ненависти. Ей не понравились его глаза. — Кериггвен ее зовут! Ведьма с Острова женщин, — проворковала Лиэнесса. — Она рыжая, как кленовые листья по осени, и ее цвет — темный багрянец... О, ты правда поможешь Рогвольду отомстить за его павших товарищей и его горькие скитания? И за его поруганную честь? — Помогу, — Влодайведд кивнула. — Какая прелесть! — Лиэнесса попыталась захлопать в ладоши, но тут же скривилась и сердито глянула на простреленную руку. — Зачем тебе это? — Рогвольд говорил медленно, точно взвешивал каждое слово. Это тоже было необычно. Все, кому Влодайведд предлагала помощь — особенно когда угадывала что-то, о чем рассказывать боялись, — чуть ли не в ноги ей падали, умоляя о том, что она и так была готова дать. — Я их ненавижу, — спокойно откликнулась Влодайведд. — Хочу истребить всех до одного, каждую и каждого, до кого дотянутся руки. — Они… обидели тебя? — этот вопрос должен был задать Рогвольд, в чем-то сомневающийся, отчего не доверявший ей — но задала почему-то Лиэнесса. — Ты сказала, когда я хвалила твои глаза, что тебя… — Да, — Влодайведд оборвала ее. — Меня украли еще ребенком за синие глаза. Я смогла сбежать. Я не хочу, чтобы пострадал еще кто-то. И не хочу об этом больше говорить. Рогвольд, я все равно буду выслеживать эту твою Кериггвен — она подходит под описание тех, на кого я охочусь. Если хочешь, можешь пойти со мной. Если… — Я хочу пойти с тобой! Я пойду с тобой! — перебила Лиэнесса, беспокойно ерзая на подушках. — Прошу-прошу-прошу! О, я сочиню такую балладу… Ее будут слушать у самых высоких престолов… Она будет страшной, и трогательной, и… Прошу, я пойду с тобой! — Я пойду с тобой, — медленно и тихо откликнулся Рогвольд. Потом, будто сглотнув вставшую поперек горла кость, добавил: — Помоги мне отомстить Кериггвен. *** — Влодайведд! Я могу звать тебя Айведд? — Нет. — А Веддой? — Нет. — Ну, может быть, Влодой? — Просто ужасно. — А Влодайведд просто ужасно длинно! Никто так не обращается с товарищами по путешествию! А если на меня нападет фея? Мне надо будет орать на весь лес это длиннющее имя? Лиэнесса, несмотря на перевязанную руку и свежую рану, пчелкой носилась по ночному лагерю. Хотя нужды в этом не было никакой. Рогвольд молчаливо взял на себя все обязанности: по дороге подстрелил вальдшнепа и собрал сухих веток, на месте лагеря развел костер и приготовил ужин. Влодайведд рассчитывала, что хотя бы посуду они помоют в ручье сами — но не тут-то было. Стоило ей отвлечься на трепыхания Лиэнессы, Рогвольд так же молча выхватил пустую тарелку из ее рук и пошел к ручью. Сейчас, вглядываясь в темноту леса, она могла различить очертания его спины и услышать плеск воды. — Удобно, правда? — хихикнула Лиэнесса, наконец успокаиваясь и пристраиваясь на поваленное дерево рядом с Влодайведд. Слишком близко — плечом к плечу. — Он так с самого начала, как человеком стал. Я еще немножко боялась, что он начнет приставать, но — ни разу! А мы ведь уже месяц вместе путешествуем. Даже не смотрит на меня. Болтая, Лиэнесса вытащила из заплечной сумки последнее, что Влодайведд ожидала увидеть — пяльцы с отрезом ткани и небольшой пучок синих ниток. Не умолкая, даже, кажется, не глядя на свои руки, она принялась вышивать. — Ты правда нашла его псом? — Влодайведд сунула в рот щепку, доставая из зубов жестковатые волокна мяса. — Да! Но у него глаза были совсем не собачьи, и он за всеми увязывался, и так в лица заглядывал… — легкие пальцы Лиэнессы летали над вышивкой, но каждый новый стежок ничего особо не менял — для Влодайведд весь узор оказался просто мешаниной оттенков синего и голубого. — А когда я с ним заговорила, ответил мне очень грустным вздохом, и я сразу поняла, что его нужно показать жрецу! — Ты сообразительная, — сухо похвалила Влодайведд. — Вовсе нет, — Лиэнесса скуксилась и затянула последний узелок — нить кончилась, а новой на замену, кажется, у нее не было. — Я ведь тебя совсем неправильно поняла… Мне казалось, что ты весь вечер глаз с меня свести не можешь, любуешься мной… Нет, правда… Я решила, что я тебе понравилась, и… — Прекрати, — Влодайведд швырнула щепку в огонь. — Нет! — Лиэнесса сердито тряхнула светловолосой головой. — Нет, я скажу… Потому что ты-то мне ужасно понравилась! — Хватит, — Влодайведд поднялась на ноги, но Лиэнесса тут же подскочила за ней следом. Снова неприятно бросилось в глаза, что они почти одного роста. — Мне это не интересно. — А я и не для тебя говорю! — топнула ногой Лиэнесса, но звонкого звука не вышло — подошва утонула в опавшей листве. — А для себя. Мне это важно сказать. Ты мне ужасно понравилась! И когда я тебе кивнула, ты мне кивнула в ответ, и когда я пошла вверх по лестнице, к нумерам, ты пошла за мной… Я узнала у трактирщицы, где именно твой нумер, и вошла туда, и просто, ну, сразу взяла быка за рога… — Я поняла, — Влодайведд втянула воздух между зубов. — Я ошиблась. Ты не фея. Ты… — Это я тоже поняла, — сердито отмахнулась Лиэнесса. — Я не о том. Скажи, у меня еще есть шанс? Влодайведд предпочла промолчать и отвернуться к лесу. Но Лиэнессу это не удовлетворило. Она неловкой левой ладонью схватила Влодайведд за руку и потянула, пытаясь повернуть обратно к себе. — Ты сама сказала, что ты жила у фейри! — торжественно набросилась она. — А я слышала, мне рассказывали, что они живут тысячами лет, что они бессмертны, и что их женщины почти не могут рожать детей, поэтому занятия любовью для них — это просто одно из бесконечных развлечений, и поэтому они не видят разницы между… — Зачем ты мне об этом говоришь? — Влодайведд обернулась, но совсем не потому, что Лиэнесса тянула ее за руку. — Думаешь, я не знаю, какими мерзкими они могут быть? — Почему мерзкими? — Лиэнесса — к ее чести — не попятилась. — И не смотри на меня так грозно! Я в этом ничего плохого не вижу, грош была бы цена любви, если бы ее к плоти прибили гвоздями — и никак иначе… Но я спрашиваю о тебе. Ты же жила там. Фейри, они… во всех песнях, которые я слышала… — Во всех песнях девицы возвращаются беременными, — оборвала ее Влодайведд. — А юнош, любовников королевы фей, приходится спасать смертным девушкам. — Эти песни ужасно устарели! — всплеснула руками Лиэнесса. — Я слышала другие. Что при дворах фей царит чудовищный разврат, и ушедшие оттуда потом никак не могут привыкнуть к тому, какой серый и скучный наш мир. Как трусливо и мелочно мы любим, как пресны наши наслаждения в сравнение с теми, иномирными… Влодайведд не прервала ее — даже не пошевелилась. — Я просто думала об этом всю дорогу, — Лиэнесса торопливо облизнула губы, не поднимая на Влодайведд глаз. — Ты ведь наверняка… Там… Там пробовала и с женщинами. Я уверена, ты и сейчас красавица, а лет в семнадцать наверняка была похожа на живую игрушку, с этой мраморной кожей, лазурными глазами — и волосы, ты ведь наверняка тогда держала их длинными, а не как сейчас?.. Ты ведь наверняка была там их любимицей! И среди них ведь должны были быть женщины, не только мужчины… Влодайведд выдернула руку. — Поэтому я подумала — для тебя ведь это не совсем дикость! — Лиэнесса задохнулась от волнения, но не умолкла. — И вот, я спрашиваю — может ли у меня быть шанс? Позже, когда мы узнаем друг друга получше, я смогу тебе понравиться? — Нет, — просто ответила Влодайведд. Потом — через силу, едва размыкая губы — ей не хотелось этого говорить, но язык не слушался, — добавила. — Ты ошиблась. Со мной никто не… Никто не ложился, как с женщиной. Но ты права, я была хорошенькой игрушкой, которая очень радовала придворных дам. А теперь — закрой рот. Если ты еще раз попытаешься об этом заговорить, я уйду одна, и одна найду Кериггвен. Мне не нужна ваша помощь. *** В стране фейри день длится год, а солнце никогда не восходит — но и никогда не садится. На востоке небеса всегда светлы и нежны, они золотятся в ожидании утра, которое никогда не наступит, а бледная луна меняет форму, не двигаясь с места. На западе — на западе небосклон пылает, и там разливается пурпур и предчувствие черной ночи, но ночь так и не наступает, а звезды стоят на месте, сверкая ярко, как сапфиры. Трава там мягка, как шелк, и по ней можно ступать босыми ногами, не опасаясь колючек или грязи — во всяком случае, на тех дивных полянах, где пируют и празднуют фейри. Они похожи на людей — но только в общем. Их кожа тонка, как бумага, и мягка, как молоко, и мягко светится изнутри. Их глаза и волосы бывают любых оттенков, какие можно встретить в природе, и фейри любовно вплетают в косы цветы, драгоценные камни, заколки из редких пород древесины, стеклянные броши и хрустальные бусины. Они прекрасны, эти фейри, нечеловечески прекрасны: остры и хищны, грациозны и гибки, завораживающе хрупки — и пугающе опасны. Они выше, чем обычно бывают люди. Девочка с гривой каштановых волос и лазурными глазами часто поднимает голову, чтобы заглянуть им в глаза — хотя у себя дома ее считали высокой. — Маленький волчонок, — подзывает ее одна из фейри — мелодичным высоким голосом, разом похожим на порыв ветра и пение птиц. — Иди к нам, маленький волчонок, мы угостим тебя. Их руки — бархат, их волосы — шелк, их голоса — нежнейшая музыка. Она идет к ним, и ложится вместе с ними на мягчайшие волны травы, и она послушно ест с их рук, и пьет с их губ, когда они наклоняются к ней, набрав в рот шипучего искристого напитка. Она уже привыкла, что ее могут гладить, как дома гладят кошек — небрежно, не спрашивая дозволения, не выбирая места. Потом ее снова зовут, уже от другого кружка: — Иди к нам, маленькая волчица. Потанцуй с нами! И она бредет к ним, немного пошатываясь от выпитого, но их руки поддерживают ее и не дают упасть в танце — диком, в котором прорывается их неистовая, необузданная сущность. Иногда ей кажется, что ее ноги вовсе не касаются земли, а ветер так сильно бьет в лицо, словно она скачет на лошади или мчится на корабле. В этой бешеной пляске, в этом хороводе, когда взгляд уже не может уловить деталей и все смешивается в пестрое полотно, она смеется, запрокинув голову, и ей кажется, что сердце в груди взорвется от безумного восторга… — Ты уже не ребенок, — когда она открывает зажмуренные в неге глаза, вокруг нее нет ни пурпурных сумерек, ни резвящейся фейской молодежи. Перед ней лишь лицо, которое она ненавидит и обожает разом. — Сколько раз я говорила не ходить на эти их игрища? Ты уже не ребенок. У нее короткое, жаркое, как поздний август, имя — Лит. Она не похожа на тех, с кем проводит бесконечные сумерки девочка, в плясках, трапезах, играх и прочих шалостях. Про нее шепчутся при дворе Благой Королевы: когда-то она служила на Темном Дворе, она проводит слишком много времени в мире людей, она охотница и загонщица. Девочка знает, что все это — правда. Это Лит когда-то, притворившись смертной женщиной, увела ее прочь от свиты, в золотые летние луга, и забрала оттуда в царство фей. Она привела ее к королеве: «Вот, последний, лазурный цвет для твоего букета, госпожа». Прошли тысячи тысяч дней с тех пор, но девочка помнит — помнит и сдержанную улыбку королевы, и сухие, как августовские травы, слова Лит: «Не плачь. Ты позабудешь мир людей и его печали, твои слезы высохнут, и каждый день обернется бесконечной радостью, а старость отвернется от тебя». — Ты обещала мне бесконечную радость, — девочка смеется, откидываясь на пуховую подушку в своих покоях. Она глядит на Лит — на ее сжатые узкие губы, на ее нахмуренные брови над зелеными хищными глазами, на одежды — не шелк и бархат, но лен и кожу, ремни и кинжал у пояса, — и в ее сердце, юном и жестоком, растут ядовитые лозы. — Почему же ты запрещаешь мне веселиться? — Ты уже не ребенок, — повторяет, как дурно обученная птица, Лит. Каблуки ее сапог непривычно резко и звонко ударяют в узорные плиты пола, когда она от двери подходит к кровати. — Они тоже скоро это заметят. — И что с того? — девочка выгибает бровь. — Наши игры станут капельку веселее, это тебя тревожит? Она наслаждается тем, как золотистые острые скулы Лит зеленеют от злости. — Ты не понимаешь, — говорит она, хватая девочку за руку и сжимая тонкими пальцами до боли — но девочка слишком хорошо знает, что Лит, какой бы грозной она ни была, не причинит ей настоящего вреда. — Ты даже не пытаешься понять. — О нет, — девочка певуче растягивает слова. — Я понимаю. Я видела. Сплетение рук и ног, слияние губ… — Ты не понимаешь, — Лит отшвыривает ее руку. — Тебя сломают, как истасканную игрушку. Тебя уже ломают, а ты думаешь, что это игра. Они выпьют твою душу досуха, ничего не оставив на дне. И когда ты опустеешь, вышвырнут обратно, в мир, где ничего тебя уже не обрадует. — Ну, ведь именно для этого ты меня и похитила, правда? — девочка садится на краю кровати, касаясь босыми ступнями пола, и поднимает на Лит глаза. — Зачем теперь меня жалеть? Лит отшатывается, и девочка торжествует, как если бы вживую ощутила под клыками чужую плоть и кровь. — Мне жаль тебя, — медленно откликается Лит, и девочка, закинув голову, хохочет. — Даже если ты мне не веришь. — Ты снова выбираешь не те слова, — девочка гибко вскакивает на ноги. От вина фей не кружится голова и не ломит кости на утро. Ее шаг легкий и быстрый, она быстрее Лит, которая пятится от нее, как от чумной. — Ты всегда выбираешь не те слова. Раньше всегда проигрывала я, а теперь ты… Она закидывает руки на шею Лит и целует ее в эти сухие, летние губы, которые совсем не похожи на влажные рты фей сумеречных лугов. Они сжаты, ее сухие горячие губы, они сжаты, как крепостные стены, как колени девственницы, как трещины скал. — Поцелуй меня в ответ хоть раз, — мурлычит она, откидывая голову назад. — Ты сама говоришь, что я уже не ребенок, и что остальные скоро это заметят тоже… Так будь первой среди них. Ты ведь этого хочешь. Это тебя беспокоит. — Нет, — Лит смотрит на нее сверху вниз, и ее зеленые хищные глаза впервые на памяти девочки кажутся влажными, влажными — и усталыми, и еще такими печальными, что ей на мгновение становится стыдно за свои выходки. Она уже хочет поймать Лит за руку и попросить прощения, пообещав, что сегодня точно-точно не пойдет на сумеречные луга, а отправится прислуживать королеве, но Лит опережает ее. — Я не поступлю так с тобой. Ты слишком мне дорога. И от этих слов сердце внутри сжимается так болезненно, что девочка чувствует: Лит впервые за долгое-долгое время снова смогла ее обыграть. *** Влодайведд проснулась в холодных и влажных сумерках осеннего леса. Они разделили один шатер на троих: Лиэнесса посередине, Рогвольд — через нее. От жара чужих тел, от тепла их дыханий, запаха пота, влажности кожи — от всего человечного в них — Влодайведд захотела вырваться. Так быстро и тихо, как только возможно, она выбралась из нутра палатки. Влажная подмерзшая земля, гнилые листья и мелкие черные веточки лезли между пальцев ее босых стоп, колючие сучья кололи кожу. Влодайведд не стала обуваться. Она пошла напрямую, через остывший костер — к ручью. Повалилась на колени, набрала полные ладони ледяной воды и плеснула в лицо. «Не смотри», — напомнила она себе. Но все равно посмотрела. Она ненавидела то, что видела в отражениях: в зеркалах, в глади меча, в воде и стеклах, в чужих зрачках. Женщина — хотя сколько лет уже прошло — казалась Влодайведд чужой. Ей было около тридцати лет, но в ее коротких каштановых волосах, грязных и спутанных с дороги, уже затесались серебряные нити седины. На ее лице — может, когда-то красивом, — осталось слишком много шрамов: пятно содранной кожи от подбородка вдоль левой челюсти; еще один через переносицу, с рваными краями; и третий, бледный и тонкий, как нить, наискосок — через глаз. Что скрывалось там, дальше, под одеждой, было тошно даже думать. На ней не осталось живого места, и уж точно не осталось ничего, на что хотелось бы смотреть — и что хотелось бы трогать. Беспокойный поток ручья не мог передать более мелких деталей, но Влодайведд знала, что они были: тонкие ниточки морщин в уголках глаз, шероховатость огрубевшей под солнцем и ветром кожи, слишком глубокие впадины скул. Все, что осталось от прошлого, все, что по-прежнему было в ней хорошего, — это глаза. Даже зеленоватый цвет ручья не мог скрыть их пронзительной синевы. Влодайведд опустила руку, кончики пальцев коснулись отраженной лазури, она пошла рябью. Узнали бы ее те фейри, которые делили с ней бесконечные сумерки? Вспомнили бы девочку, дочь смертного короля, любимицу бессмертной Королевы, которую носили на руках и баюкали хвалебными песнями? Нет, наверняка нет. Она-то их узнавала, когда вгоняла чистую сталь в их бледные тела, и никто из них, ни один из них не догадался позвать ее по имени. А Лит? Лит бы узнала? — Прихорашиваешься? — звонкий голос Лиэнессы прозвучал над самой головой. Влодайведд вскочила, судорожно хватанув ртом воздух, и обернулась на пятках. — Ты тихо ходишь, — хотя на самом деле надо было сказать — бесшумно. Даже тихий шаг Влодайведд бы услышала. — О, неправда, — Лиэнесса широко зевнула, прикрывая рот ладонью. — Я кучу веток переломала, пока шла… И я же тебя подзывала, ты просто ничего не услышала! Что, собой любовалась? Она прищурилась и сделала маленький шажок вперед, оказываясь к Влодайведд почти вплотную. Удивительно: встрепанная со сна, вся съежившаяся от холода, она оставалась… чистой, и какой-то удивительно ладной и светлой. Влодайведд даже втянула носом запах, но почти ничего не ощутила. — Я иногда тоже пропускаю мимо ушей болтовню Рогвольда, когда на тебя засматриваюсь, — поделилась Лиэнесса доверительным шепотом. — Врешь. Рогвольд все время молчит. — Ладно, это правда, — Лиэнесса закатила глаза. — Но я все равно тобой любуюсь! и только попробуй обвинить меня во лжи, я сочиню про тебя балладу, и ты умрешь от неловкости. Хотя — тебе наверно не привыкать? — Нет. Прекрати издеваться. — Я не издеваюсь! — всплеснула руками Лиэнесса. — Если каким-то дуракам твои железки и мешают разглядеть… — Им не железки мешают, а шрамы и прожитые мной годы, — огрызнулась Влодайведд — уже жалея о сказанном, зная, что дает пищу, за которую Лиэнесса зацепится, и… и так же зная, что делает это нарочно. — Не издевайся надо мной, я и сама знаю, как выгляжу. Ее голос звучал отрывисто и жестко. Слова были подобраны глупо, это выглядело так, будто она случайно обнажилась. Но разве могла она, три сотни лет прожившая среди фей, в их бесконечной игре двусмысленностей, — сделать что-то случайно? — Они только тебя украшают! — Лиэнесса бросилась в расставленную ловушку очертя голову. — У тебя такие черты лица, такие благородные, и отважные, и… Влодайведд прикрыла глаза. Немного — немного лести, вот и все, что ей было нужно. Неужели это так плохо?