Низанка лазурных глаз

Глаза барда перетягивала грязная льняная тряпка, а его пальцы щипали струны в пронзительно-тоскливой балладе, которая явно не радовала ни одного из посетителей. Впрочем, покосившийся, ушедший одним углом в болотистую землю трактирчик похоже и не собирался никого радовать. Он давал кров — относительный, ведь сквозь прохудившуюся крышу в расставленные по углам ведра сочилась вода. И давал тепло — тоже сомнительное, учитывая, с какой жадностью и как редко в единственную жаровенку подкидывали сырые дрова. — Не нравится — ночуйте под корягой в лесу, — сплюнула желтоватой густой слюной трактирщица, подслушав жалобу Лиэнессы. — И бывает же такое, — певичка проводила трактирщицу тоскливым взглядом. — Людей почти нет, приятным для жизни это место тоже не назовешь, ну и зачем тогда здесь трактир держать? — Чтобы ругаться на посетителей и клясть свою горькую судьбу, зачем же еще? — Влодайведд пожала плечами и взялась за кружку. — Кто-то же должен, — буркнул Рогвольд. Бард закончил выводить свою тоскливую песню. Поднявшись с колченогого табурета, он, высокий и тощий, как ярморочные тряпичные куклы на веревках, побрел к их лавке. Влодайведд и так хотела с ним заговорить, но попозже, без Лиэнессы и Рогвольда рядом. Но раз бард собрался поведать свою историю сам — тем лучше. — Вас, должно быть, удивляет и удручает мой репертуар и облик, — он ощупал край стола ободранными пальцами, осторожно обошел его по кругу и упал на табурет прямо перед Рогвольдом. — Песни мои разительно отличаются от веселого шума ваших голосов… Которые и приманили меня к вашему столу, как зов сирен… Раньше я часто выступал перед благородным обществом, но кому нынче нужен слепой бард… — Как давно ты ослеп? — прервала его Влодайведд. — Госпожа, — пролепетал бард. — Не более двух месяцев назад, в не столь отдаленных местах… В гостиничном доме на Вульжеварском тракте… Я был обманут, искалечен и брошен на произвол судьбы. — Тебя искалечила женщина, — Влодайведд не спрашивала. — Да! — Бард сжал болезненные пальцы в кулаки и вытянулся всем телом. — Обманула, обольстила… Не в обиду дамам за столом будет сказано… Но правду говорят — змеиный пол! — Как вы встретились? — истории всех тех людей — детей, мужчин, женщин, — были одинаковы, отличаясь лишь в этом немногом — в том, как именно они оказывались наедине со своей бедой. — Никак мы не встречались, госпожа! — почти пролаял бард. На его замызганной глазной повязке сквозь желтые пятна давно высохшей крови начали проступать новые — яркие и темные. — Я закончил выступление — и вокруг была толпа рукоплещущих девиц, гостиничный дом на Вульжеварском тракте — это вам не чета этой дыре… — и я ждал, что какая-нибудь, что посмелее, а то и две-три, придут ко мне ночью… И эта вот пришла… Он сглотнул, вскинул ладонь к глазам, едва коснулся повязки — и тут же отдернул замокревшие пальцы. Влодайведд подумала, что он извинится и попробует отойти. Но бард не унялся. — У меня уже темно в нумере было, а она пришла без свечи. Ну, руки опытные, глаза зоркие — я ее только приобнял, так сразу понял, что она как березонька стройна и высока, и волосы не темные, светлые — аж светились в ночи, при свете, я думаю, золотом плавленым должны были б течь. Я ее поцеловать тянулся, она жеманилась, отворачивалась, но я губами чувствовал — щеки у нее глаже мрамора, шелковисты, как персик наливной. Ну, ничего, бывают такие, что поиграть любят… А она меня на кровать толкает и говорит: глаза закрой. Ишь ты, выдумщица — ну, может, стесняется платье снимать… Это я тогда так думал, а теперь… Подойдя к сути, бард умолк. На повязке к тому времени расцвели похожие на цветы гвоздики пятна, а ободранные руки — гордость и краса любого музыканта — начали дрожать. Бард вцепился ими в стол, и вместе рук запрыгали плечи. — Ну и что? Изнасиловать ты ее попытался, что ли? — буркнул в кружку Рогвольд. — Ну тогда и поделом она тебе по глазам полоснула. Легко отделался. — Я ее пальцем тронуть не успел! — взвился бард. — И она… она не полоснула, не случайно она это… Он снова умолк, а дрожь его стала сильнее. Влодайведд понимала. Очень хорошо понимала. — Оно связала тебя, — Влодайведд опустила локти на стол и наклонилась ближе к барду, понижая голос — гостей в трактире было немного, но и это могло смутить. — Сказала, что это просто игра. А когда ты не смог пошевелиться… Рогвольд рядом странно хрюкнул в кружку, и несколько струек брызнули ему на подбородок и рубашку. — Она достала… ножичек, хитрый такой, маленький, круглый, — бард забыл о спасительной хватке, его руки теперь беспокойно бегали по его собственным коленям, ногти впивались в штанины, царапали ладони. — Внизу выступала какая-то трупа — фигляры, деревенщина — орали, дудели, били в бубны, — такой гвалт стоял, что никто, наверно, не услышал… А ведь я дурниной орал, больно это было, госпожа, никогда в жизни так больно не было, как когда она этим… Я же видел, госпожа, как она все ближе, ближе к глазу, а потом был лишь кровавой багрянец, и после него я не видел уже ничего. И не увижу… — Ты не запомнил, как она выглядела? — Немного… Высокая, стройная, волосы светлые… Но я ее в зале, при свете, не видел, точнее не скажу… Голос вот еще запомнил, голос у нее сильный такой, хотя она только шепотом говорила, но слух у меня острый, я бы ее, кажется, и сейчас узнал… Рогвольд снял с пояса кошель, достал монетку и с отчетливым звоном положил на стол. Бард нащупал ее подрагивающей, в свежих царапинах рукой и крепко сжал в кулаке. Когда он уже поднялся и, неловко задев ногой табурет, побрел к трактирной стойке, Влодайведд крикнула ему в спину: — А какого цвета у тебя глаза? Хотя она знала ответ и так. Бард упал грудью на стойку, но для ответа ей поднял голову и полуобернулся. — Синие они были, госпожа моя, — всхлипнул он, — синие, как васильки. *** — Где твое шитье, Лиэнесса? — нумеров у хозяйки было не много, и цену она заломила такую, что они взяли одну комнату на троих. — Тут удобнее шить, чем в лесу. — У меня закончились нитки, — Лиэнесса упала и вытянулась на застеленной постели — пробовать на чистоту простыни никто из их не хотел, поэтому решили спать поверх одеял, укрывшись плащами. — Может, если будем проезжать мимо ярмарки, ты подаришь мне пару моточков? Ее золотые с зеленью глаза смеялись в стрелках темных ресниц. Ее тонкие яркие губы улыбались. И Влодайведд почувствовала, что и ее губы странно тянет вверх. — Может, и куплю, — она кинула связку из портупеи, ножен, меча и кинжала на ветхий сундучишко в изножье кровати. — Если споешь мне. — Только не сегодня! — Да? Это еще почему? Не хочешь соперничать с бардом?.. Или не хочешь, чтобы он услышал твой голос? — Откуда ты все знала про этого барда? — буркнул Рогвольд, расстилаясь на полу. Кроватей в нумере было всего две, и он даже не заикнулся о жребии, чтобы решить, кто отправится на скрипучие половицы. — Он не первый, — Влодайведд не хотела, но голос все равно изменился — словно пересохла река. — Они повсюду такие. Встречают златоволосую деву, которая ослепляет их. Я уже много лет не могу ее нагнать — ее единственную. Только встречаю слепых людей с похожими рассказами. — Это тоже фейри? — Рогвольд нахмурился, на время бросая завязки своих поистершихся сапог. — А… Она могла послать того мага за Кериггвен? — Какого цвета были глаза у твоей Кериггвен? — Ореховые, — без колебаний откликнулся Рогвольд. — Карие с прозеленью… — Тогда нет. Все, кого она ослепляла, были голубоглазыми. На этом разговор был исчерпан, а огарок свечи, который шел вместе с нумером, прогорел полностью, зашипел и погас. *** — Ты совсем не боишься королевы? — лениво спросила девочка, приподнимая подол платья и переступая через поваленный ствол дерева. Возможно, подняла чуть выше, чем надо. Но больно хороши были атласные бантики на чулках, которые ей подарили специально для этого вечера. — Меня ведь ждут! — Подождут еще, — огрызнулась Лит, отводя колючую ветку боярышника с дороги. — Давай, иди вперед. Дальше будет легче. — Ты все-таки решила быть первой? — девочка приподняла брови, ступая на аккуратную тропинку среди голубоватых кустов и темно-синих хвойных деревьев. — О, я не против, но ты могла предложить как-нибудь поромантичнее… — Прекрати, — Лит толкнула ее ладонью в лопатки. — Быстрее. — Думаешь, нас хватятся? — девочка обернулась лицом к Лит и пошла вперед спиной. — Королева разошлет во все уголки гонцов: цветочек из ее праздничного букета украли! А найдут меня в твоих объятиях в Лазурном логе, среди зарослей голубой травы. Горе-то какое! Планировали ведь начать бал с розыгрыша фантов на мою девственность и поочередность, а ты все испортила… Хотя, ты, наверно, будешь очень аккуратна, и потом все равно можно будет порвать до крови, будто ничего не было… Лит остановилась. Девочка сделала еще несколько шагов и встала тоже. — Ну что? Я тебя оскорбила? О, как жаль, — она сложила ладони перед грудью и театрально вздохнула, закатывая глаза. Но не продержалась долго — губы растянулись в оскале, а пальцы свело в кулаки, ощеренные костяшками. — Ты похищаешь детей смертных для развлечения королевы и ее двора, и с ними, вот удивление, развлекаются! Скажи, когда-то было иначе, что сейчас ты так возмущена? Ты похитила меня для этого. Именно для этого, ты знала, что за букет собирает королева. Так почему ты теперь кривишься? Что тебя не пригласят, а если пригласят — будешь только десятой за вечер? Или сотой? Сколько вас там наберется? — Нисколько, — Лит не рассердилась. Только голос ее прозвучал как-то очень устало и грустно. — Тебя никто не тронет, я обещаю. — Почему это? Может, я хочу, чтобы меня тронули, и побольше, и за один раз! Сколько лет я тут томилась, глядя, как все вокруг развлекаются? Двести? Триста? Шестьсот? Я давно не ребенок, и у меня есть потребности, которые сегодня удовлетворят с лихвой. А потом — коротким, хлестким, вырвавшимся против воли, и от этого особенно острым, как свист хлыста, — выдохом: — Раз ты меня не хочешь. Это было сложно объяснить, но девочка знала, что Лит знает. Она… умела очаровывать смертных детей, хотя не нравилась никому из фейри. Девочка помнила, какой она пришла к ней. Монахиней нового бога, у которой из-под черно-белого платка все время выскальзывали эти золотые непокорные пряди. Женщиной с добрыми и дерзкими глазами, которая учила дочь короля совсем не девичьим вещам: читать, писать, играть в войны на расчерченной в алые и охровые квадраты доске, сражаться на мечах и скакать на лошади. Девочка тогда — так давно, что все остальное, даже лицо отца, стерлось из памяти, — была от нее без ума. И совсем не удивлялась тому, что скромная монахиня умеет все это. — Я не хочу погубить твою душу, — тихо откликнулась Лит. — Только и всего. Ты знаешь, как я тебя… — Ты уже ее погубила, — огрызнулась девочка. — Я раньше такой не была! Ты меня сюда притащила, ты сама сделала меня такой! Ты… ты могла бы меня спасти, но ведь ты не хочешь. Жалеешь меня, как птичку с подбитым крылом или раздавленную бабочку, но по-настоящему помочь не хочешь! Она правда не была такой. Да, она сказала монахине с добрыми и дерзкими глазами, что хочет уйти с ней. Сказала, что не хочет быть принцессой, не хочет быть женой, матерью, королевой. Что не будет жалеть ни о чем, что оставляет позади. Но она думала, что они ускачут вдвоем. Что они будут бродить по свету вместе, распевая песни, спасая обездоленных, наказывая злодеев. А вместо этого ее, как изысканное заморское блюдо, подали королеве фей. Последний цветок для прелестного букета смертных детей, которых приготовят для грандиозного бала, вырастят, выхолят и сервируют, чтобы гости королевы состязались за право первым пригубить росу с цветка — или, по крайней мере, приложится к нему не среди последних, когда лепестки завянут и облетят. Девочка ни с кем из тех детей так и не подружилась. Им нравилось в Стране фей, а ей — нет. Лит соблазнила ее не вкусной едой, не прелестными одежками, не праздностью и любовью. Ей и так всего этого хватало дома. Девочка пошла за ней — и за жизнью, полной смысла. А в итоге нашла еще большую бессмыслицу, чем была дома. Ей не хотелось есть, ей не нравились игры при дворе королевы, она пачкала и портила прелестные наряды. Она, как жаловалась Ее Величество, чахла и скучала. Тогда Лит предложила ей сделку. Одна тренировка на мечах, одна скачка по Закатному лесу, один день вместе с ней — в обмен на одну игру с остальными детьми, на одну прогулку с фрейлинами королевы, на один бал. Лит — настоящая Лит — нравилась девочке даже больше, чем добрая и дерзкая монахиня. Потому что монахиня лгала, а с Лит можно было спорить, ругаться, смеяться вместе и сплетничать. С Лит можно было мечтать, и теперь та говорила, когда мечты безнадежны, а когда могут стать правдой. Наверно, Лит, которая жила не одну тысячу лет, не могла понять, как сушит душу девочки, как заставляют ее повзрослеть намного сильнее, чем все жеманные игры и бесстыжие разговоры фейри. Как ребенок умирает — и как рождается искушенное, знающее себе цену существо в облике невинного дитя. И постепенно… незаметно, как-то само собой, уже Лит пришлось уговаривать и звать, а девочке — капризничать и требовать подарков за свое внимание. Может, это было не совсем искренне. Может, это было местью, попыткой поменяться местами, наказать и проучить. Вызвать ревность и страх за себя. А потом — как это всегда бывает в Стране фей, даже у самых стойких, — девочка стала находить в этом радость и удовольствие тоже. Пока смертные радости пуховым перышком касались нервов, развлечения фей били молнией от макушки до стоп. И пуховое перышко больше не ощущалось вовсе, да что там — онемевшее от молнии тело и укола иглой бы не почувствовало. И однажды девочка поняла, что уже не может без песен и плясок, без немыслимых пиров и зачарованного вина, без жаждущего обожания и разнузданных игр. Что она уже стала одной из этих избалованных детей, а все прочие радости: книги, путешествия, мечты, игры ума на клетчатом поле, — приелись и нагоняют лишь тоску. Как у настоящих фей. Что ей все время хочется — немыслимее, бесстыжее, больнее, острее, слаще. — Айведд, — позвала Лит. Тихо, ласково, так больно, что к десятку иголок, вонзенных в сердце, будто присоединился нож. — Прости меня. Она сделала два широких шага и обхватила девочку за плечи, сжимая в таких — таких простых, таких «людских» объятиях, что на миг ноги потеряли опору, а язык — слова. — Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, — голос Лит, сухой и холодный, как ветер позднего лета, впервые за долгое время зазвучал влажно и торопливо. И ее руки — тоже сухие и холодные, негнущиеся, неласковые, — тоже впервые за много-много лет стали мягкими, а их объятие — крепким, таким, что пятки отрываются от земли. — Я не дам им тебя сломать. И себе тоже не позволю. Я много натворила ошибок, я виновата перед тобой во всем. Прости. Пожалуйста, прости. Нет, не надо. Не прощай меня никогда. Девочка попыталась отстраниться, попыталась что-то сказать, но Лит только крепче втиснула ее в себя, уложив ладонь на затылок. Она зашептала — так быстро, так горячо, что у девочки по шее побежали мурашки. — Я попробую все исправить. Ты возненавидишь меня за это, я знаю. Но так будет лучше. Правда. Может, однажды, когда боль утихнет, ты поймешь, что хотя бы в этом я перед тобой не виновата. Только не переставай меня ненавидеть. Никогда не переставай. Живи этой ненавистью, когда больше причин жить не останется. Я люблю тебя, моя Айведд. Девочка едва успела вскинуть руки, едва обняла лопатки Лит, едва втянула ее сухой летний запах — и в носу защипало, а глаза намокли… И Лит тут же оттолкнула ее — резко, больно, безжалостно. Нога не нащупала земли, а лопатки не врезались в ствол дерева. Лицо Лит, это резкое, «высушенное ветрами внешнего мира», как о ней шептались прочие фейри, лицо парило над ней. А все вокруг нее: и кобальтовое небо, и голубые травы, и дымчато-синие очертания деревьев Лазурного лога, — рябили и таяли. Мир словно расступился, как слой ряски на болоте, и девочка ухнула куда-то. В какое-то теплое, затем невыносимо-холодное, затем иссушающее пустое небытие. И только лицо Лит светилось над ней, как маяк чего-то далекого — и ускользающего, сколько бы она ни тянула руки и не хватала воздух. А потом плашмя рухнула в сухую траву и закашлялась, когда рот наполнили сухие семена и выбитый из легких воздух. Какое-то время она лежала, не в силах пошевелиться, словно придавленная тяжестью мира. А потом над ней назойливо зажужжала пчела, и она открыла глаза. Лит рядом не было, а в синем-синем небе горел шар почти белого пламени, от которого в глазах разлилась темнота. Рядом в траве — единственным напоминанием о том, что столетия в царстве фей не были сном, — лежал меч Лит в кожаных ножнах. — Нет, — выдохнула девочка, закрывая глаза запястьем. — Нет! Лит, верни меня! Я хочу домой, Лит! Но она уже была дома. Только вот вместо замка на холме за ее спиной стояли руины, ведь на земле — на земле с ее ухода прошло три сотни лет. *** Когда Влодайведд открыла глаза, Лиэнесса сидела на краю ее кровати и внимательно глядела ей в лицо. Ее тонкие пальцы с жесткими от струн подушечками лежали на щеке Влодайведд, и под ними было тепло и мокро. Должно быть, от слез. Ноготки бардессы самой кромкой касались нижнего века. — Так больно? — спросила Лиэнесса — мягким и тихим голосом, похожим на рассветные сумерки вокруг. — Не представляешь как, — откликнулась Влодайведд. Потом отбросила чужую руку и села на краю кровати. — Почему не спишь? — Рогвольд куда-то убежал на рассвете, я услышала и проснулась. Больше не спалось, — пожала плечами Лиэнесса. — Хочешь пить? — Хочу. Певичка подала ей флягу, не отводя взгляда от лица. Влодайведд молча открутила крышку и плеснула в рот прохладной пресной воды. — Не боишься, что отравленная? — Лиэнесса опустила голову к плечу, пшеничные волосы пересыпались с одной стороны на другую. Влодайведд прополоскала рот и сплюнула на растрескавшиеся половицы и пучки соломы на ней. Вкус у воды был самым обычным, с легким привкусом песка из лесного ручья. Следующую порцию воды она проглотила. — Не боюсь. — Значит, ты мне доверяешь, — сосредоточенно кивнула Лиэнесса. — И это значит, что у меня все же есть шанс?.. — Может, и есть, — перебила ее Влодайведд. А потом подумала: что ей уже терять? Под неотрывным взглядом Лиэнессы, она сняла с шеи цепь с железным кольцом. Фейри ненавидят железо. Да и обниматься в нем, наверное, неудобно. Она положила основание ладони на круглую теплую щеку певицы, а пальцы — на ее затылок. И притянула к себе. Лиэнесса тоненько мыкнула, когда губы Влодайведд накрыли ее рот. Тепло. Нежно. Бархатно… …оказавшись в людском мире: вдоволь накричавшись и наплакавшись, скрутив из платья веревку, чтобы повеситься на суку, и не набравшись храбрости, — она решила, что проще всего будет стать чьей-то любовницей. Просто найти кого-то, кто так же, как фейри, будет от нее без ума, будет осыпать ее подарками и восхищениями, станет ее беречь и любить. И она нашла такого человека: хорошего, доброго, щедрого, очарованного ей до смерти. Он должен был стать ее первым любовником. Но в тот вечер, когда он впервые прикоснулся к корсажу ее платья, — она пырнула этого человека ножом. Просто потому что люди после фейри ей были омерзительны — и потому что этот человек не был — был не тем, был чудовищно не тем… Губы Лиэнессы оказались такими нежными, такими сладкими, что захотелось вгрызться в них, как в спелые вишни, раскусывая зубами до брызг алого сока. Влодайведд не то зарычала, не то застонала, зарываясь пальцами в пшеничные волосы и обхватывая свободной рукой талию бардессы, впиваясь в нее так, как звери впиваются в сырое мясо, или утопающие — во все, что ни попадется под руку. «Только не пугайся меня, — подумала она. — Ты не знаешь, как давно я была одна; как давно меня никто не трогал и я не трогала никого, сколько сотен лет во мне это кипело…» …нож был тупым, самый обычный столовый нож, который даже не пробил кожаного дублета, но она все равно сорвалась с места, точно воровка или убийца, и бросилась вон из дома. Она слышала, как сзади гремят латные сапоги стражи по каменной мостовой, и слышала крик того, кто так и не стал ее любовником: тебя не обидят, я не сержусь, постой. Но она бежала не от него. Даже не от стражи. Она бежала от себя, от того, что творилось в ее дурной, забитой ужасами голове. Лиэнесса не испугалась. Влодайведд хотела просто ее поцеловать, хотела просто обнять — для нее и это было слишком много, было молнией, ударившейся в макушку и прошибившей до пят, — но быстрые, ласковые, мягкие руки Лиэнессы заскользили по ее лопаткам, нырнули под край туники, побежали вдоль талии, к лопаткам, и вжались ноготками. Не отпуская. Притискивая ближе. Ее круглое колено как-то очень уверенно толкнулось между коленей Влодайведд, теплый уголок между ног скользнул по ее бедру. Лиэнесса коротко вздохнула, впиваясь крепче — ноготками, толкаясь глубже, сквозь створку губ — языком. Влодайведд обхватила ее обеими руками за талию и притиснула грудью к своей груди, подталкивая снизу коленом. …и тогда она вспомнила уроки Лит. Все, что у нее было, все, что осталось, — меч и ножны. И полузабытые уроки на сумеречных полянах. Однажды, когда ее платье еще не превратилось в лохмотья, а в волосах еще были драгоценности фей, на нее напали двое разбойников. В руках их были лишь дубины, они были пьяны и двигались медленно и неуклюже, но их было двое, а она — одна, и один из них ударил ее в подбородок. Дубина едва скользнула по коже, но та все равно превратилось в кровавую кашу. Влодайведд заметила это позже. Когда отмывалалась в ручье, а кровь убитых разбойников все не желала отмываться от лица. И только когда бешено бившееся в груди сердце успокоилось, она поняла, что это не их кровь — а ее собственная, и наконец почувствовала боль. — Я мыла руки, — шепнула ей на ухо Лиэнесса, просовывая ладонь между тел, потом ниже — за кромку штанов Влодайведд. Ее тонкие пальцы пробежались по складочкам плоти, как по струнам, легко и нежно. Влодайведд шумно всхлипнула сквозь зубы. Лиэнесса толкнула ее в плечо свободной рукой, поваливая на подушки, и упала сверху, зацеловывая лицо: веки, щеки, губы. Ее пальцы гладили и ласкали, разбирая плоть, как складки шелка, а потом собрали в горсть и прижали — и влага, Влодайведд почувствовала, просочилась между них. — О… Настолько? Я тебе так нравлюсь? Смотри на меня, Айведд. Смотри мне в глаза, я хочу видеть твои глаза, когда почувствую, какая ты изнутри… Командир наемничьего отряда расхохотался, когда она предложила им свою помощь. Но сказал, что если она пойдет в лес и убьет местную мантикору, ее примут в отряд. «Ты ведь можешь получить золото намного проще, и я даже не о борделях — с твоей мордашкой. На кой тебе мой отряд? Возвращайся к папочке или жениху, от кого ты там сбежала. Или найди нового. Впрочем… Я, что ли, дурак — отказываться? Убей мантикору, и пойдешь с нами». Она плюнула ему под ноги, а потом действительно убила мантикору. Но в отряд ее, конечно, никто не взял. Они ушли, и командир бросил напоследок: «Мне жаль, что так вышло, девочка. Я же не думал, что ты в самом деле… Кивни, если хочешь, чтобы я это закончил. Иначе еще три дня будешь мучиться». Но она не кивнула, и он сунул кинжал обратно в ножны. «Как знаешь». Они ушли, а она осталась в каком-то старом овине, корчась от боли на забрызганной кровью соломе. Влодайведд забыла, как дышать, но не забыла — как кстати! — одной игры с сумеречных полян. Ее колено по-прежнему лежало между бедер Лиэнессы, и она подняла его, вжимая в чужой пах. Лиэнесса коротко охнула, прогибаясь в талии и на миг замирая. Влодайведд подтолкнула коленом снова, ощущая сквозь два слоя ткани жар и влажное движение. «Бесстыжая, — шепнула Лиэнесса, качнув тазом — и потом еще раз, крепче и быстрее. — Не мешай мне». А ее пальцы — ее пальцы сделали что-то невозможное. Прежде, чем испустить дух под ее мечом, мантикора сломала ей несколько ребер и всадила куда-то в бок жало. От ее яда по коже Влодайведд расползлись черными реками вены и выступил липкий пот. Ее лихорадило. Она не звала на помощь, только жевала листья бессмертника и корни живицы, пока не поняла, что ее ими просто тошнит. Она металась и проваливалась в забвение, но раз за разом приходила в себя: будто качалась на волнах боли, чуть усмирявшейся в беспамятстве и разгоравшейся во время бодрствования. На улице шел дождь, и все не прекращался, и время сматывалось в один бесконечный клубок. Никто не придет. Она уже столько раз звала, но Лит никогда не откликалась. Никогда — и Влодайведд отучилась звать. — Так хорошо? — натяжение внизу стало сильнее, нестерпимее, горячее — и тело раскрылось, как раскрывается под пальцами плоть апельсина, брызжа соком. Лиэнесса терлась об ее колено, часто и быстро дыша, распаленная, с пылающими щеками. Ей бы сейчас упасть лбом в подушку, всхлипнуть — но она смотрела, не отрываясь, в глаза Влодайведд. И та тоже не отводила глаз, видя в золоте и зелени все то, что ожидала там увидеть. Даже когда ладонь Лиэнессы коснулась ее лона — когда пальцы вошли до упора, а потом скользнули наружу. — Ты сломаешь мне пальцы, если будешь так сжиматься… Дождь сочился сквозь крышу, кровь и пот пропитали ее одежду, от слез воспалилась кожа вокруг глаз и на щеках. Ее мучила жажда, язык едва помещался во рту и царапал небо. Есть она не хотела — да и нечего было. Умирая, никто не хочет есть — чтобы не объедать почем зря сородичей, как-то рассказала ей Лит, показывая подбитого стрелой волка. Лит… Неужели ей все равно? Неужели она не придет? Даже теперь, когда ей так плохо, когда каждая минута — боль и отчаяние. Ее пересохшие губы начали складываться в слово до того, как разум удержал их. А когда она начала, уже было поздно — слезы хлынули, как через трещину в плотине. И она забыла обиду и гордость, забыла здравый смысл — и стала звать. Лит Лит Лит Лит Лит Лит Лит… — Почему ты молчишь, моя Айведд? — прошептала Лиэнесса — голосом, горячим, как августовские ветра. — Ты бьешься, как рыбка, ты пульсируешь внутри, как вынутое из груди сердце, и молчишь. Позови меня. Ты же хочешь меня позвать, моя славная. Позови меня. Только не жмурься. Не отводи глаза. Я хочу их… Солнце пробилось сквозь приоткрытую дверь в овин и пробежало по ее лицу. Это было щекотно, в носу сразу же засвирбело. А потом скрутило живот от голода. Влодайведд приподнялась на локте, и рука не подломилась. Она встала на ноги, немного пошатываясь, и вышла к порогу. Чтобы не упасть от слишком яркого света, схватилась за косяк двери. Она стояла на своих двоих, и ребра только слегка ныли, а не казались пригоршней битого стекла под кожей. Ее меч — на который она легла, только выбравшись из леса и забившись в овин, чтобы наемники не унесли его с собой, — стоял прислоненным к стене. А еще воздух пах летом: горячим августовским воздухом, сухими травами, медом… Только вот за дверью была весна. Этот запах принесла сюда Лит. Принесла, вылечила Влодайведд… и ушла. — Бери. Лиэнесса застыла: с пальцами внутри Влодайведд, с растрепанными волосами, с лихорадочным румянцем на щеках. — Что ты сказала?.. — Бери их, если хочешь. Мгновение назад ей было хорошо, а теперь Влодайведд больше всего на свете захотела расплакаться. Даже Лиэнессу это, кажется, выбило из колеи. — Ну зачем ты… — начала она. Только договорить не успела. Дверь шандарахнула по косяку так, что подпрыгнули стулья. Рогвольд возник на пороге, уже открыв рот, чтобы что-то сказать. Но беглого взгляда ему, видимо, хватило, чтобы понять, чем они занимались. Он сглотнул и шагнул назад, вновь хлопнув дверью. Только не ушел — заколотил с той стороны кулаком и пролаял: — Я нашел ее! Она в Брейвиле! Нужно скакать туда, иначе ее казнят! Быстрее! — Убери, — шикнула Влодайведд, опуская колено, чтобы Лиэнессе было проще слезть с нее. — Момент прошел, не отдам. Лиэнесса молча вытащила ладонь из ее штанов. На тонких пальцах оставались прозрачные блестящие следы… Когда они собрались и вышли, во дворе уже стоял обоз. Сонный извозчик бранился, но послушно впрягал соловую кобылу. Рогвольд обхаживал его вокруг, помогая, где мог, и мешаясь там, где можно было помешать. — Тебе золота надо? Я дам! Живей! Есть вторая лошадь? Эту надо гнать! — Да завались ты уже! Радуйся, что я вообще встал… — Если бы не встал, я бы тебя за шиворот вытащил! Быстрее! Они уже пришли! Обычно немногословный, Рогвольд вел себя, как пес под воротами: слышит за ними гостей, мечется, а те все не идут. Вот-вот скулить начнет… Взглянув на Влодайведд, он вдруг умолк. Поднял руку и коснулся себя под правым глазом: — У тебя тут. — Что у меня? — Влодайведд почувствовала, как от раздражения дергается уголок губ. — Кровь. Она подняла руку и коснулась кожи в том месте, где утром после тоскливого сна ей вытирала слезы Лиэнесса. Пальцы тут же наткнулись на теплое и слегка влажное, а по нервам мурашками разбежалась боль. Влодайведд медленно вытащила из ножен кинжал и глянула в отражение. Неровная сталь искажала картину, но она уже привыкла глядеться во что угодно, только не в зеркала. И разглядела под веком неглубокий порез и некрасивые мазки крови по всему лицу. — Надо было умыться, — тихонько пожурила Лиэнесса, не глядя на Влодайведд, и запрыгнула в обоз. Она нарочито не поднимала взгляда, раскладываясь среди тюков соломы. Влодайведд сглотнула и пошла к бочке с дождевой водой у ската крыши. Земля под ногами ходила ходуном, а сердце билось под самым горлом. Да, она сказала «Бери». Но разве можно взять раньше, чем дадут согласие? Даже попытаться взять, даже задуматься об этом… А Лиэнесса задумалась и уже даже примерилась. Вскинув руку, она сжала металлическое кольцо-подвеску на шее. Неужели это было тем единственным, что остановило Лиэнессу? Фейри не переносят железа. Не касаются тех, кто находится под его защитой. Но ведь и кровь у них — золотая, искристая. Они могут заставить ее выглядеть алой — одну, две капли. Но не так много, как вытекло из пробитого арбалетным болтом плеча Лиэнессы. Да и… «Позже», — злобно оборвала мысли Влодайведд. Она плеснула в лицо холодной с ночи водой, несколько раз жестко провела ладонями по коже, не стараясь избежать пореза. Легкая боль отрезвила. Вернувшись к обозу, Влодайведд запрыгнула внутрь, и посмотрела прямо в лицо Лиэнессы. Та по-прежнему смотрела в сторону. Даже после их возни и спешных сборов она выглядела пригоже, как фарфоровая игрушка для знатных девочек. Золотые локоны, нежные девичьи черты, легкий румянец без всяких румян и сияющие глаза. И выражение равнодушия; равнодушия каменных статуй и безмолвствующих над мирскими бедами гор. Ей не по возрасту было такое выражение лица. Даже Влодайведд в свои тридцать — три сотни и тридцать… — лет не умела так глядеть. — Откуда ты знаешь, что Кериггвен в Брейвиле? — наконец спросила Влодайведд. — Ночью в таберну пришел горожанин с семьей, — охотно откликнулся Рогвольд, который едва мог усидеть на месте. Он уже пару раз повернулся к извозчику, чтобы поторопить и без того рысящую кобылу, и на него второй раз смачно выругались. — Он бежал из Брейвила. Его жена травница, а там планируют на закате устроить овто… авто… — Аутодафе? — выгнула бровь Влодайведд. Давненько она про такое не слышала… — Ага! сжечь колдунов, их там у местного инквизитора полные темницы накопились. Он их отовсюду свез… нельзя медлить! Влодайведд сунула руку под себя и вытащила из дырки в мешке несколько колосьев пшена. От хозяйки не убудет. Под недоверчивым взглядом Рогвольда она сложила колосья особым образом и кинула вперед, под копыта лошади. Та тут же заржала — звонко, как говорливый стригунок, — и припустила размашистым полевым галопом. Извозчик испуганно вскрикнул и схватился одной рукой за борт обоза, второй натягивая поводья, но толку от этого не было. Кобыла скакала, как окрыленная. От фейри Влодайведд набралась не только дурного, но и весьма полезного. — К чему торопиться? — впервые подала голос Лиэнесса, которую на крутом повороте швырнуло в руки Влодайведд. Она напряглась, как спрыгнувшая с дерева кошка, и уперлась в чужие плечи руками. Голос бардессы прозвучал резко и раздраженно. — Думаешь, ее без тебя не сожгут? Влодайведд осторожно придержала Лиэнессу и, хотя та попыталась отдернуть руку, поймала ее ладонь в свою и держала, пока бардесса не устроилась удобно и безопасно рядом. Тогда уже Лиэнесса не стала выпускать ее пальцев, хотя Влодайведд попыталась их забрать. Рогвольд приоткрыл было рот, но тут же закрыл. Сказать ему было нечего. Тогда заговорила Влодайведд: — А он не хочет ее смерти. Он, наоборот, хочет ее спасти. Лиэнесса приподняла бровь. — Правда ведь, Рогвольд? Ты не мести ищешь, — Влодайведд хмыкнула. — Ты ищешь свою хозяйку. Лицо Рогвольда медленно начало наливаться брюквичной краснотой. Но он по-прежнему молчал. — Хозяйку? — бровь Лиэнессы поднялась еще немного. — Ты хотела сказать — госпожу? — Нет, я сказала то, что хотела, — Влодайведд не удержалась от косой улыбкой. — Рогвольд. Ты ведь соврал ей. Она кивнула подбородком на Лиэнессу. — Никакой ты не человек, которого превратили в собаку. Ты… — Ну да! — перебил ее Рогвольд. — Но в остальном все правда! Ну, почти. Я приплыл с корабелами на ее остров. Но когда… когда мой бывший хозяин напал на нее, я бросился на него. Я не знаю, почему так сделал. Но мой бывший хозяин это заслужил! А хозяйка… ей не нужна была моя помощь. Когда хозяин сбросил меня с руки, она убила его одним заклятьем. Посмотрела на меня, потрепала по макушке и сказала, что я — самый человечный из них всех. После она вышла во двор и превратила остальных воинов в псов. А меня — в человека… — Ого! То есть, ты при ней все время был человеком? — Лиэнесса с горящими глазами наклонилась в его сторону. Это выражение интереса было таким правдивым, словно она — действительно двадцатилетняя певичка, охотница за смачными историями, с которыми сможет посостязаться на песенном соревновании или сорвать десяток восторженных восклицаний при дворе какого-нибудь мецената. Только теперь Влодайведд уже знала, куда смотреть, и видела, что и ее любопытство, и азарт, и вдохновение — лишь маска. Пусть и очень искусная. — Н-нет… — Рогвольд снова опустил глаза. — Только по ночам… — Ну да, зачем выбирать что-то одно? — фыркнула Влодайведд. — И муж, и сторожевой пес… Рогвольд вжал голову в плечи. Но все равно продолжил: — Колдун пришел как старый приятель, такие иногда приходят к хозяйка, она... Не важно. Они мне все не нравятся, но этот не нравился особенно! От него странно пахло, я стал лаять, и тогда хозяйка заперла меня... Сквозь щель в досках я видел, как они пили и беседовали, а когда она отвернулась, он вылил ей что-то в тарелку... Я лаял, как бешеный, но хозяйка не послушалась! А после того, как доела, у нее пропал голос, и колдун схватил ее... Опустив голову и оскалившись, Рогвольд какое-то время молчал, только в глотке у него перекатывался рык. Наконец, он поднял на Влодайведд глаза и едва не пролаял: — Ты все еще мне поможешь? Я не дам тебе ее убить! Будь она сто раз фейри! — А она не фейри. Земнорожденная ведьма, судя по твоему рассказу и тому, что оставила прищу без присмотра, — ответила Влодайведд. — Фейри слишком хорошо разбираются в ядах, чтобы хоть на миг выпустить бокал и тарелку из глаз. А вот инквизиторов, у которых в подругах такие ведьмы, как твоя — одним словом убила человека, а вторым обратила отряд наемников в псарню, — я еще не встречала. Так что… Она тонко улыбнулась. — Возможно, враг у нас по-прежнему общий.