Искусство требует...

      — Ты решил меня им сдать?       — Вот тебе ли не похуй где работать, а?       Эрвин стоит на парковке рядом с автомобилем. Время перевалило за восемь и на город неумолимо опускаются сумерки. Леви не соврал, погода на улице действительно не такая радужная, как на четвертом этаже.       Курит. Впервые за день, наверно.       Курит, потому что на линии Аккерман, который после того, как Смит дал ему почитать собственную характеристику, составленную пятью минутами ранее, поджег к чертовой матери листы и остатки полыхающего месива кинул в недопитый кофе в кружке. Мина явно удивится, когда завтра увидит это зрелище на маленькой тумбочке у входа в кабинет Эрвина.       Курит. Потому что Аккерман молчит уже три часа и не отвечает ни на одно сообщение.       — Нет, блять, не похуй! — Орет его подчиненный в трубку, и по звону эхо можно понять, что Леви сидит в ванне. Или стоит в душе. — Ты чертов предатель, Смит! Какого хрена ты вообще решил, что я соглашусь?!       — У меня нет выбора, если пришел запрос. Никто тебя пока никуда не переводит.       Спустя почти тридцать секунд, отображаемых на экране телефона, Леви говорит уже медленнее. И более спокойно, словно пытается себя сдержать. Но прорывается, все равно прорывается:       — Я понимаю, что ты человек подневольный, но твою мышь!, ты мог хотя бы предупредить!       — Это бы что-то поменяло? — Эрвин добирается до ближайшей мусорки, стоящей в углу парковки. Телефон в кармане недовольно жужжит — вероятно, приходят еще звонки, но для директора театра рабочий день окончен, а личное… А личному он перезвонит и напишет сам, когда закончит этот тяжелый разговор.       — Нет. — Тяжело выдыхая — собеседник сдается, эхо сменяется шуршанием шин и пением птиц. — Но я бы знал, что ты готов мою жопу продать.       — Ага, скажи еще забесплатно отдать. Щас. Перед началом сезона.       — Ну а что, за полгода найдешь небось кого-нибудь! — шипит Леви, уже в меньшей мере ерепенясь. — Я же тебе вон, сезон поставил, а там уж найдешь кому поручить.       — Леви, перестань, пожалуйста. — Эрвин вынимает вторую сигарету из пачки и садится бедром на запыленный капот. Штаны серые, пыль серая, город — еще немного и погрузится в такую бессмысленную серость, что ничто уже важно не будет. — Сопроводительное же ты не видел.       — Сопроводительное?       — Расписал, какой ты хороший в характеристике. И написал, что «такая корова нужна самому».       Леви выдыхает шумно и эхо вокруг меняется. Раздается щелчок. Тоже курит? Эрвин щелкает зажигалкой почти в синхрон и ловит от этого какую-то эстетическую благодать.       — И ты думаешь, что я бы тебя так легко отдал? Ты приписан к нам, я не буду потакать приколам Пиксиса. Может сразу театр по кирпичикам разобрать…       — Зачем им я? У них нормально справляются ребята.       — Леви, конкурс.       Леви по ту сторону звонка замолкает надолго. Судя по шороху звуков на заднем фоне, он где-то недалеко от дома — стучит трамвай и почти сразу за ним гудит троллейбус. Эрвин кажется даже представляет в какой именно точке он стоит. Значит то был не душ и не ванна, а лифт.       — Да что там в нем такого, в этом конкурсе?       — Деньги, Леви.       Раздается громкий выдох — прямо в микрофон телефона.       — Так, ладно, я пошел за ужином. Потом поговорим.       Он сбрасывает звонок и докуривает сигарету, стоя недалеко от небольшого сетевого магазина. Эрвин прав: он стоит на углу двух дорог — набережной и одной из основных трасс острова. После того, как он просто сбежал из кабинета директора, он шел до дома почти два часа, чуть меньше. И снова разболелось колено, но почему-то оно сегодня просто заводит, злит, а не тяготит. Обещают дождь, может еще поэтому оно так вступило невовремя. Не хромает — и слава богу.       Хочется чего-то острого. Говорят, что любители острого — мазохисты. Поэтому хочется какой-нибудь отъявленно острой лапши или каких-нибудь восточных пельмешек… Опуская окурок в мусорку, он едва успевает на зеленый свет светофора, преграждая путь длинного двусоставного автобуса еще на несколько секунд. Пока еще может бегать, значит не так уж оно и болит. Просто опять перенапряжение.       По дороге через мост, Леви просто смотрит на подернутую сильным ветром водную гладь реки. Она смешивает в себе и остатки солнца, розовым раскрашивающего небо, и большую сизую тучу, недовольно пересекающую параллельную дорогу, где второй мост-близнец. За мостом выход к морю, но в такую погоду приближаться к воде не хочется совсем. Еще один светофор — и поворот налево. Мимо собирающихся бабушек с цветами и ранними закатками. Мимо остановки, на которой собирается рабочий народ. Мимо небольшой временной ярмарки, на которой продают черти что — в галерею огромного длинного здания, расположившегося вдоль реки. Монументальная махина, но Аккермана она привлекает своей стабильностью. Он хотел бы здесь жить, но зарплаты на квартиру в таком доме ему не хватит еще долго. Однако, это совсем не мешает иметь свою двухкомнатную напротив этого монументального гиганта — во дворах.       По галерее проносятся дети на маленьких самокатах и почему-то это вызывает у Леви тревогу. Хотя, даже известно почему.       Непредсказуемо.       Браслет вибрирует сообщением и Леви, привычно дернув рукой, читает: «Завтра придешь до занятий?». Не останавливая шага, Леви автоматом открывает диалог и записывает голосовое.       В 11 — класс технический.       В 13.30 — сценарный — отработка элементов постановки.       Он освободится только в 15.30, если повезет и все пойдет так, как нужно.       Но к 16 ему нужно заглянуть в свой кабинет в училище: на первом этаже вывешены списки поступивших и прошедших экзамены, а это значит, что с 1 сентября ему придется выводить четырнадцатилетних принцев и принцесс на сцену. Поэтому работу приемной комиссии придется закрывать и сворачивать. Еще и стажировка — оплачиваемая, для выпускников училища, но кто решил остаться точно — пока неизвестно. Леви не может принуждать, хотя кадры, особенно теперь, слишком нужны Эрвину. Но кроме Эрвина же есть еще множество театров по всей стране…       «Могу заявиться к тебе в восемь.» — сообщение, которое слушает Эрвин, его раздражает. Леви не объясняет своих причин, проблем, обоснований не предоставляет, не предоставляет списка претензий. Но по голосу — все еще не очень мирен. Не очень спокоен. Однако, они знакомы достаточно долго для того, чтобы понимать причину.       В девять Леви занимает большой зал для того, чтобы размяться самому. Поскольку на самих классах он мало двигается, то чтобы держать себя в форме приходится искать другие пути движения. У него даже есть абонемент в фитнес-зал, однако разминка поутру, перед классами — это святое. Возможно, иначе они и не познакомились бы, случайно сбив всю сетку бронирования классов, когда-то давно, лет шесть назад. Когда им пришлось делить один зал на двоих. И оба сидели в разных углах, занимаясь своими странными делами.       Эрвин тренировался у станка, потому что никак не мог достичь требуемой легкости в паре движений из партии.       Леви тренировал прыжки и повороты в центре зала, пытаясь быть как можно более юрким.       И в один момент им пришлось столкнуться в центре зала.       Назовет ли Леви это любовью с первого взгляда? Нет, очевиднейше — нет. Но назовет ли этот день днем знакомства, несмотря на то что они танцевали в одном театре вместе уже больше трех лет на тот момент? Только Леви — Леви пришел позже.       «Хорошо, приходи в восемь.» — Леви едва улыбается, слушая сообщение. И вслед: «Я даже ради тебя встану с утра так рано!». — Леви начинает откровенно ухмыляться: Эрвин — сова, терпеть не может ранние подъемы. «Мне тебя забрать?» — перебарывая собственный тихий хохот, стоя под огромными сводами галереи, он записывает ответ:              «Хорошо, в восемь жду тебя. Заметь — в восемь, а не в семь тридцать!».       «Спасибо, великий жаворонок Аккерман!» — он записывает сообщения явно из машины. Механический робкий гул почему-то теплом отдается в ушах. Заходя в магазин, Леви сам для себя непонятно почему берет лишнюю упаковку любимых шоколадных палочек в фундуке.       — Я забыл, как выглядит твоя машина. — Леви понуро смотрит на Эрвина, который в светлой рубашке, в светлых штанах — как успевает вообще заниматься стиркой да глажкой? Но Эрвин только молча трогается, пока его пассажир пристегивается.       Эрвин молчит, и это напрягает. Атмосфера в автомобиле странная. Они выезжают со двора, когда Смит все же поворачивает на него голову.       — Отключи мои наушники и послушай последнее голосовое.       Дважды просить не нужно. Не самая последняя модель телефона, но в руках Леви он кажется огромным. В одном из мессенджеров открыт чат с неизвестным номером. Собравшись духом, он нажимает на кнопку воспроизведения и в автомобиле призрачным гневом витает чей-то грустный голос.       «Эрвин, привет, прости что тревожу. Я подумал, и решил, что я не вернусь в театр. Можешь меня выгонять, увольнять. Я не вернусь. Я слишком много говна тебе натворил, чтобы возвращаться так просто. Да и мы тут с Нанабой подумали, что вообще закончим деятельность. Хватит, наверно, по сцене скакать. Ей тем более…» — Призрачный Майк Захариус явно грустно улыбается, но, прокашлявшись, продолжает: — «Передай Аккерману, что может все переразвести. Вот… Что еще я забыл сказать? А, да. Прости меня, еще раз. Я не думал, что все зайдет так далеко.»       Как только голос обрывается, водитель каким-то каменным голосом пытается что-то сказать, видимо, но Леви его абсолютно не слышит. Переразводить три спектакля. За полторы недели до открытия. Сегодня двадцать первое августа. Двадцать один. А открытие сезона — пятого сентября.       Не номер. Спектакли!       С одной стороны Леви предполагал такой вариант, но все же бесконечно надеялся, что Захариус все же вернется. Нельзя бросать так — посреди пути. Когда все уже состряпано невероятно хорошо. Это…       — Это пиздец…       Леви не заметил, как второе сообщение уже закончило проигрываться, а он его не то что не слушал — даже не услышал, что оно было. Улавливая то, с каким настроением сидит с ним рядом Аккерман, Смит даже не пытается что-то вставить, покуда Леви не включает следующее сообщение:       «Я пока не буду говорить, что я ухожу. Давай ты подготовишь пресс-релиз, чтобы журналюги обсосали уже официальную версию? Я заграницей, так что вернусь тогда, когда ты скажешь, так просто же нас не отпустят без конференции, да?»       — Это пиздец. — Уже уверенно говорит Аккерман, закрепляя телефон на подставку на панели. Смит останавливается на повороте. Длинный светофор. Он вздыхает, потягиваясь. В городе пасмурно и он все боится, что снова станет темно и холодно. А так и станет, но пока еще не так серо, как любит Леви, все также одетый в толстовку на молнии и джинсы.       Дай ему волю — так бы и ходил всю жизнь. Только черное, только темное.       Только роковые страсти, роковая любовь, драма и смерть.       За то его и любят зрители. Любую романтику превратить в нравоучительную басню. Любой юмор — перемежить с такой чернухой, что порой неясно — можно над этим смеяться или нет. Но все это — без литературы. Только по либретто. В отсутствие заведующего литчастью, ему приходилось заниматься и текстами, и вокальными номерами — за этим они провели целых три месяца перед сезоном. Бессонные ночи деля на двоих. Так, внезапно, в ходе обсуждения в три часа ночи, Эрвин решил, что этот заносчивый засранец бесконечно его радует.       Бесконечно тешит в нем что-то когда-то забытое. Хаотичное. Опустошающее.              — Почему все сбежали от тебя, а?       Леви задает вопрос, на который Эрвин сам хотел бы знать ответ. Ему пришлось набирать почти полностью весь оперативный состав — от бухгалтерии до светооператоров. А поскольку след за ним тянулся несколько критичный, то про опытный персонал пришлось забыть. Посреди сезона убитый Шаддис — а в этом не было ни у кого сомнений — стал причиной того, что вице-премьера назначили и.о. директора. Внезапно, глупо, страшно.       Только когда встал вопрос о том, что спустить начальника могут «сверху», из города Х-1, взбесилась труппа.       Разный почерк. Разное образование. Разные ценности.       Театр стал бы одним из десятков и сотен, потеряв все то, что хотели сохранить предшественники. Свободу. Искусство.       Но оперативному персоналу было бы удобнее работать с кем-то взрослым, стабильным, а не «малолеткой». С чиновником, а не творческим. Пришлось выбирать между манифестом и тем, что привело когда-то в театр маленького Эрвина Смита.       Поэтому, когда все же Эрвин согласился, то в первый же рабочий день после его назначения на должность, перед ним лежало двадцать заявлений об увольнении.       Единственный, кто встретил его тогда после первого рабочего дня — после первого вечернего спектакля — после завершенного траура, когда новоиспеченный директор Театра современного искусства города Х вышел все же покурить через выход училища, был Леви Аккерман.       «Привет, директор театра…» — единственное, что он тогда сказал, ухмыльнувшись. Был холодный брезгливый март, полный холода и ветра. Но Леви стоял в каком-то тоненьком легком пуховике и курил почти в полночь. Единственное, что тогда мог сказать ему уставший Эрвин было «привет, директор училища. Хочешь стать постановщиком хореографической части?».