Искусство требует...

      Леви открывает холодильник и закрывает его через пару секунд. В квартире откровенный срач и нет молока для кофе. Утро субботы, десять тридцать семь утра. На столе телефон — безмолвный только потому, что стоит на беззвучном режиме.       Два последних дня и две последних ночи он провел на сцене, сравнивая и пытаясь понять, что он сам может сделать для того, чтобы выровнять всю партию Захариуса. Она сложная музыкально. Непростая в техническом исполнении. И Леви недоволен. Флагон и Джин суетятся, в них нет стати, но он списывает это на их собственную панику. Он не дал им выбора, просто заставил. Сначала показывал им вместе. Потом делил через части, надеясь, что они успеют или выучить, или выдохнуть.       Или сдохнуть.       Холодильник снова открывается и закрывается.       Он ерошит волосы и при свете утра его отъявленная фанатичность перестает существовать.       Капает простенькая кофеварка. Лучше бы заварить кофе в джезве или заварить чай, но нет ни сил, ни времени, ни желания заморачиваться с отмыванием плиты после. Благо что ноги не прилипают к полу, значит все нормально. Но по углам — пыль линиями, в раковине — посуда, а душ и туалет было бы впору залить какой-нибудь херней от ржавчины, которая здесь лучше него самого проживает. Вода такая, паршивая. Нужно поменять фильтр на холодную воду…       Но для всего это нужно найти силы, чтобы хотя бы встать со стула. В двенадцать у него назначена встреча, а он едва-едва нашел в себе силы просто умыться и надеть штаны, чтобы не отморозить задницу на стуле.       Мама прислала сшитые чехлы на стулья, почему их не повязать?       Нужно поменять белье, кинуть тренировочную одежду в стирку…       Кофеварка начинает хрипеть как от удушья. Высасывает последние соки из водохранилища бедного устройства. Дура. Напугала.       Сегодня тренировка. Снова. На троих. Он, Флагон и Эрд. Снова.       Пока они учат с Эрдом, Флагон отрабатывает здесь же, на сцене, в дальнем углу. И наоборот. Только Леви работает постоянно, пытаясь поставить, описать и объяснить все то, что не нужно было объяснять Захариусу.       Сидит там, в теплых странах… козел.       Кофеварка перестает урчать и с легким шипением щелкает. Красная кнопочка гаснет и, опираясь на спинку деревянного темного стула, Леви встает, чтобы перелить кофе из огромной пол-литровой кружки в небольшую тонкостенную чашку. На столе уже пыль почти осела, но он видит ее впервые, поскольку и выходил рано утром, не завтракая, а приходил так под светом уже искусственных огней, не более, которые эти факты отлично скрадывали.       Обратно на стул и так, что горячие ступни прилепить к холодному керамогранитному полу. Черному, с черной затиркой. Открытый балкон и на нем — открытое окно — ведут в тихий двор, ведут к окнам соседей напротив, но достаточно далеко, чтобы днем видеть только блики солнца, а вечером — только черный силуэт.       Ноги гудят как ЛЭПовские огромные треноги посреди поля. Он слушал их, когда они месяц назад рванули с Эрвином в какую-то глушь, после финала постановки. Хватило ровно на сутки, потому что у Леви была снова назначена репетиция, а у Эрвина — встреча со спонсорами. Но он остановил где-то на бесконечно безжизненном участке дороги в поле, решивший покурить, а Леви в это время смотрел на длинный ряд огромных палок посреди поля, мерно и глубоко гудящих. Как сейчас. Гудит внутри.       Они тренируются двое суток. Почти без продыху. Это значит, что нужно как-то дожить до следующей субботы — до генпрогона открытия сезона. И дальше — до пятого сентября, когда все уже должно быть идеально…       Флагон фырчит. Он рад, безумно рад такой перспективе, практически повышению, но он куда тяжелее Эрда. Приходится шлифовать партии, чередовать настроение. Так Эрд более прыгучий и легкий, а Флагон — вязкий и страстный. У него отлично получается изображать вожделение, печаль. Grieve. А Джин — восторг, легкость, влюбленность. По сценарию, это одна и та же история любви, где сначала любишь, а потом любят. Классическая история на новый лад и Леви был бы рад сравнению со старыми классическими произведениями, но с учетом разных артистов теперь это больше похоже на «Лебединое озеро», чем на «Онегина».       У них есть только наметки. Не больше, только наметки хореографии, у Эрда чуть больше, чем у Флагона. Они друг друга одновременно любят и ненавидят.       Потому что понимают, что делить придется ровным счетом пополам. И труд, и славу. И все равно будут объектом сравнений. Попадут в новостные сводки.       А пока они думают, как делить еще не свалившееся на них бремя, Леви пытается по почте согласовать с пресс-службой театра изменение состава. Эрвин — в копии. Разумеется, летят все информационные материалы. Благо, что они не предполагают фотографий, а только указание имен. На черном фоне — светлые буквы, но желание Леви в раздражении «просто обрезать низ» вызывает у технической редакции множество вопросов. Полетела вся реклама, уже вывешенная и в метро, и на улицах.       Информация о спектакле, рассекающая по Интернету, перемежается со сплетнями об отсутствии Захариуса на тренировках и площадке.       Кто-то из труппы сливает сведения, но сейчас до этого никому нет дела. С одной стороны, это крупнейший скандал в сфере искусства за последние года четыре. С другой — это не только огромный труд, но и реализация фразы «все, что ни делается — все к лучшему». По крайней мере так себя в этом убеждает Леви.       Кофе пьется медленно. Скоро от него начнет тошнить, но стоящая небольшая стеклянная мисочка с быстрозавариваемыми гречневыми хлопьями, яйцом, сыром и парой кусков ветчины требует внимания к себе. Когда он доедает, то подливает в чашку еще кофе и уже тогда берет в руки телефон.       Один пропущенный — от Эрвина. Два сообщения — от матери. Одно — с незнакомого номера. Часть — сообщения в мессенджерах, часть — уведомления о новостях.       Леви набирает номер, ставит на громкую связь и звонит Кушель Аккерман.       — Да, сын! — она отвечает бодро и весело. У нее на заднем фоне играет какая-то музыка и Леви почему-то уверен, что она в саду.       — Привет, как дела?       — Хорошо, твои как? Чем занят? Опять до ночи тренируешься?       Кушель не стонет, что он ей не звонит. Но Леви каждый раз отчитывается ей в сообщении по приходу домой, что он дома. Она переживает, что он так далеко от нее, в чужом городе. Он знает, что ей одной там тяжело, ну столько физически, сколько морально. Но другого выбора нет ни у нее, столько лет проработавшей учительницей в средней школе, ни у него, погнавшимся за своей мечтой и начавшим свою жизнь.       — Да… Мы тут влипли в одну невеселую историю… — и рассказывая о своих злоключениях, Леви не замечает, как приговаривает поллитра кофе.       — Ну а ты что? — недоуменно спрашивает мама, фыркая в трубку. — Пусть твой этот Эрвин и разбирается, он же вон какой важный птыц!       Мама не любит Эрвина, думает, что он отжал у Леви перспективу и прижал к потолку, загнал в творческое рабство, но Леви только усмехается:       — Мы с ним вместе работаем над этим, он тоже сильно мне помогает.       Вранье, конечно, но у Смита столько говна навалено, что Леви даже не хочет вникать: если попросить его помочь, то он попросит помочь самого Аккермана в своей же бумажкодельной и лицеторговательной деятельности, а господин Аккерман вообще не рад такой перспективе.       — Ты смотри, чтобы он тебя там не обделял! А то будет тобой… Пользоваться.       — Мам! Все в порядке! Мы с ним в отличном паритете. Каждый знает свой шесток. — в легком раздражении из него льется честное, без прикрас.       Но мама цокает по ту сторону трубки.       — Вот приехал бы к нам, тут бы все перед тобой на цыпочках ходили! — шипит она недовольно, но осекается от резко наступившей тишины в трубке.       — Тц… Мы уже обсуждали. Я не хочу возвращаться к этой теме. — Голос резко падает на десяток градусов из весеннего ветра переходя в ноябрьскую стужу.       — Ну… ну ладно… ты ел? — переключается Кушель под шорох веток.       — Конечно. — Он оттаивает, но все равно долька раздражения приправляет его слова. — Сейчас на встречу, а потом на тренировку.       — И до скольки?       — Думаю, что до десяти точно, а там…       А там может они с Эрвином все же встретятся?       — Ну ты тогда пиши-звони. — примирительно заключает Кушель перед тем как попрощаться. Леви остается только согласиться и попрощаться в ответ.       На улице похолодало, но все еще солнечно. И эта погода как-то сильно напрягает: вроде холодно дома, но жарко на улице. Он даже вытащил обогреватель — квадратный, с ребрами, масляный, — чтобы вечерами включать. Потому что выходить в холодную квартиру из душа, где единственная температура — кипяток — не слишком и приятно.       А болеть… А болеть ему сейчас некогда.       Поставить чашку у раковины. Голыми пятками — до спальни, за носками из небольшого белого комода и джинсами, повешенными на такой же деревянный стул, что и на кухне. Оттуда — в большую комнату — в зал — закрыть окно, откинутое на фрамугу в надежде, что внутрь залетит теплый ветерок.       В небольшую гардеробную, чтобы вынуть последние тренировочные шмотки: широкие шуршащие брюки. Боди, похожее на костюмное, как раз этого спектакля. Новая пара балеток — запасная, как расходный материал. На всякий — черные чистые носки, усиленно скатанные в бубличек.       Полотенце — свежее.       Ринуться в коридор, где у двери брошенный почти в полночь рюкзак — выволочь весь шмот и вывалить в корзину для белья.              Нужно уже выкроить себе день, чтобы заняться чертовым домом…       Он вылетает из квартиры в желании проехаться на автобусе, а потом немного пройтись, перед самым театром. А точнее — кофейней в «бизнес-центре» рядом с театром. Тот еще «бизнес-центр» — это Леви так называет открытое пространство, креативный кластер, творческое место, куда стекаются постоянно сотни людей, но он называет его «бизнес-центром», потому что «ну некуда яблоку упасть, словно мы на конференции предпринимателей».       Кластер в историческом центре, и он выглядит куда более раритетно, чем театр, хотя концепция «собери что можешь из чего можешь» для него справедлива в той же мере, что и для их комплекса: старые стены пытались отремонтировать, но где не смогли — решили вставить стекляшки. Неровные, специально не похожие на что-то современное. Издалека кажется, что здания словно облили стеклом — так кажется Леви и почему-то этот подход к реставрации его манит больше, чем тот, что был применен для здания театра: сохранить куски и остальное наделать в виде другой городской достопримечательности из стекла и бетона. Хотя там и сохранять в фасадах ничего не хотели, хотели снести здание целиком. Каким чудом его отстояли — неясно.       В автобусе легкое пиликанье — срабатывает проездной. Ехать до работы — минут тридцать, если не встрять в пробку на мосту… и на повороте на мост…       Леви просыпается уже почти у своей остановки. Трет уголок глаза, проверяет: телефон, наушники, кошелек — все там же, в кармане джинс. Рюкзак… за кому что там может быть нужно. За окном — яркая, с блеском солнца и радости — река.       Эрвин любит стоять на основаниях моста. Леви любит смотреть на воду с пролетов.       Эрвин любит видеть, как разрезают катера суетливую дневную водную гладь. Леви любит видеть ночную реку, похожую на что-то вязкое, похожее на нефть или бензин.       Остановка — Площадь. Узкая тонкая улочка, по одну и по другую сторону едва-едва двухполосной дороги. Но нет ни попутчиков, ни встречных людей, только забиты парковки, огороженные синими пунктирами. Ветер по каналу гонит семейство уточек, но не пробирает толстовку, хотя ей уже лет семь и в ней уже довольно прохладно вечерами.       В кофейне его ждёт старый товарищ. Или недруг? Только ссорятся они до сверкающих лезвий. Главный по реквизиту и оформлению. Кофе за счет Леви, ведь пришлось выдернуть его в субботу, поскольку предыдущие две недели он был в отпуске. Китс Верман. Высокий худой старик с желтой от сигарет и, наверно, кофе, бородой и потекшими-поплавленными от времени мешками под глазами и довольно смешными складками на щеках, делающими его схожим с каким-то бульдожкой. Новости Леви вызывают у него приступ паники и старик начинает заметно нервничать. Только не ясно что вызывает больший шок — отсутствие Захариуса или новый спектакль.       Дед слишком любит кофе, поэтому и место выбрано соответствующее.       — Аккерман, ебанный ты нахуй! — громовой голос с крика, пугающего молодых девушек-бариста и эхом раздающегося в небольшом минималистично оформленном помещении, спускается до угрожающего шепота. Леви понимает, почему Эрвин попросил встретиться с ним его. Между встречей в близлежащем городе с губернатором и представителями других культурных учреждений, курирующих небольшое мероприятие, и встречей с Китсом, Леви бы все равно предпочел Китса. Никакой торговли лицом.       — Я знаю, что новости говно. Твои ребята в курсе. Я не стал тебя беспокоить в отпуске. — смягчается Леви, наблюдая как его лицо с ярости и раздражения скатывается в озадаченность и откровенную панику.       — А Захариус че какой мудак?       Но Леви только разводит руками, наблюдая, как Китс делает глоток из большой кружки американо.       — И ты тоже, хоть бы сообщение прислал! — с досадой добавляет он.       — Да это не влияет особо ни на что… — лениво отвечает Леви, лукавя откровенно и честно: пусть Китс и не занимается информационными материалами, но придется экстренно шить два костюма на солистов. А Леви даже сам до конца не уверен, что он утвердит их в ролях.       Поэтому беда Китса будет в самых быстрых швеях Дикого Запада… хорошо, что костюм лаконичен и прост, но никаких указаний минуя старика Леви не даст. Каждому свое, своя сфера ответственности.       Это будет воистину самый позорный сезон. Позорный, первый и новый. Для них двоих. Какой на деле ужас…       Когда Верман перестает шепотом возмущаться и в кофейню начинают приливать потоки людей, Леви завершает разговор и, хватая рюкзак, удаляется в сторону театра, оставив своего «материалиста» в озадаченности и наведении порядков в среде собственных подчиненных по телефону.       «Мда, хуевые мы с Эрвином руководители. Суббота же…» — проносится у Леви мысль почти у дверей училища. Хотя Китс живет рядом — в старой коммуналке, доставшейся от настолько старинного рода, что Леви старается не заводить об этом разговора.       В наушниках «покатились басы» — как капли воды — сверху вниз, крутыми бочками. Ему нравится этот трек, несмотря на то что он совсем не в его танцевальном стиле. Хотя…       Неотвеченный звонок Эрвина так и мозолит глаза при переключении музыки. Незнакомый номер идентифицирован как «мошенники», что освобождает от обязанности совершать звонок. Леви хватается за ручку двери училища и уши наполняются электронными плотными перебивками в куске межу бриджем и припевом.       Ступая по плотному кафельному полу, он поднимает руку в знак приветствия лицам в окошке охраны. Сегодня не предполагается никого иного кроме Леви и его питомцев, так что можно расслабиться.       «Поужинаем вместе?»       С той стороны моментально прилетает реакция в виде сердца.       Держал диалог открытым?       — Это все не то! — психует Аккерман посреди репетиции. Он носится меж рядов, пытаясь выместить свою злость на мягких креслах большого зала.       Захариус был большим. Он занимал сцену. Притягивал внимание. Туррет просто в сравнении с ним ребенок, несостоятельный и капризный, а Джин — ветреный подросток.       — У нас, блять, драма! У нас трагедия! У нас судьбы ломаются!       — У тебя не живет фуэте.       — Ты слишком быстро бежишь по сцене.       — Ты падаешь плохо, неживо!       — Ты слишком правильно сутулишься.       — Ты слишком естественно улыбаешься.       — Я сошлю вас в драмтеатр нахуй! — спустя семь часов, Леви высказывает свой вердикт. Время где-то семь. Вечера. Наверно. Он уже не обращает внимания и когда браслет начал суетиться уведомлениями, то скинул в его в рюкзак вместе с телефоном.       Но только понимает, что ничем не может им помочь, и они тоже не могут ему ничем помочь. Спектакль был поставлен на определенную фактуру. На определенное тело. И даже двое сейчас не могут заменить одного. Они садятся на край сцены, виновато потупив взгляд в оркестровую яму, пока их руководитель в каком-то бессознательном потоке продолжает ходить между рядами.       В один момент он подходит почти к яме и опирается на перегородку между ней и залом.       — Свободны. — спокойно проговаривает он, вызывая нескрываемый вздох облегчения у его питомцев. — Вы молодцы. — Неожиданно для себя добавляет он и не жалеет, потом что перед тем как уйти со сцены, он чувствует прилив какого-то воодушевления. Сегодня суббота. Премьера пятого. Через две. Но все должно быть готово через одну.       У них все еще есть шанс.       — Вы закончили? — тихий голос над ухом спрашивает.       Леви резко оборачивается и видит перед собой звукооператора — Моблита Бернера.       — Ты чего тут забыл?       — Забежал за вещами. — удивленно проговаривает он, рефлекторно дергая за шнурки капюшона. Аккерман прищуривается в недоумении.       — А чего хотел?       — Выключить свет или нет? — Моблит не закатывает глаза только потому, что Леви старше его раза в два, наверно, чуть меньше. Да и статус как бы обязывает быть вежливым.       — А, да…       — А, еще… — Моблит уже собирается уходить и возвращается обратно и подходит к Леви почти вплотную: — Тут директор вон… Наблюдал за Вами час наверно, чуть больше…       И когда он уходит наверх, то Леви видит у лестницы, ведущей вдаль, наверх из партера на выход, белобрысое пятно, разлегшееся на кресле.