Искусство требует...

      — Ты что здесь забыл? — голос Леви больше не отражается от высоких сводов зала, имеет направленную структуру. Эрвин спал.       Он в каком-то спортивном костюме, достаточно презентабельном, теплом, какого-то нежно-голубого ли, бирюзового цвета. Без сумки, значит на машине. Без куртки — значит ждал его только здесь. Ни кофе, ни пакетика с пирожком… Голодный?       — Смотрел как идут репетиции нашего косячного спектакля. — голос Эрвина — спросонья. — Давай ты переоденешься и мы отпустим уже Бернера домой, а то он тут тоже сидел смотрел, что-то записывал…       Леви поднимает голову наверх, в будку, где рыжеватая голова сияет, подсвеченная большой круглой лампой за пультом светообработки.       — Две минуты.       Леви переодевается тут же, быстро скидывая все в рюкзак. Лучше бы в душ, но поскольку сегодня уже усиленно скакали его питомцы на сцене, то ему досталось куда меньше.       Эрвин потягивается, наблюдая, как на сцене происходит какое-то магическое действие: опускаются и поднимаются отдельные фонари, опускаются софиты, «указки» — одиночные подсвечивающие светильники — ползают как черви по черному покрытию пола. В будке наверху, Бернер что-то проворачивает, словно бы балуется, но Леви признает в рисунках прочерченные светосхемы одной из сцен спектакля.       Спектакль идет час сорок. Сто минут. Из них поставлены процентов семьдесят. Выучены… десять? Но есть парные партии. И групповые сцены. Так что есть смысл в том, чтобы с понедельника тренироваться уже со всей труппой… Но ведь нужно еще переразвести рисунки… С другой стороны, толпа разберется лучше со своими партиями, чем отдельные персонажи.       А еще нужно прогнать еще два спектакля из программы… Но там Захариус не был задействован. Леви начал их ставить скопом, когда еще был зол на то, как Майк закрыл сезон и станцевал в последних спектаклях…       — Ты опять уснул?       Бернер кидает вниз взгляд, улавливая движение в зале. Леви поднимает руку в жесте и свет на сцене медленно, софит за софитом — гаснет, оставляя гнетущее впечатление.       Но для Леви и Эрвина это очередной «зтм» — затемнение, которое говорит о переходе в следующую сцену.       — Как ты? — спрашивает Эрвин, когда они садятся в машину. Леви все же кидает рюкзак на заднее сиденье. Только закутавшись в родную футболку, ему наконец приходит ощущение собственно «грязности» на фоне машины Эрвина. Высокий внедорожник, достаточно старый, но вылощен и вылизан так, что если бы однажды кто-то не оборонил год выпуска этой машинки, то никто бы и не заподозрил.       — Ты же сам видел. — Леви слегка раздражен. Эрвин наклоняет голову, но машину не заводит.       — Хочешь, покурим? — тихо спрашивает он, глядя на небольшую видеокамеру, закрепленную на фасаде театра и глядящую прямо на его машину.       — Давай уедем отсюда. — он опускает козырек и словно бы смотрится в зеркало, отвечая столь же тихо, улавливая его настроение. Угол камеры такой, что так не будет видно движения губ. — Я скучал по тебе. — еще выше задирая подбородок, чтобы полностью скрыться от зловещего ока камеры, признается он. Через силу, но знает, что для него собственные слова — символ жизни, а для Эрвина — топливо для внутреннего костра.       — Куда ты хочешь? — оживляется Смит.       — Куда ты отвезешь… — все еще в каком-то раздражении, но уже спадающем волнами. Эрвин кивает и заводит машину одновременно с тем, как Леви поднимает козырек обратно.       Без навигатора Эрвин выруливает на проспект и замечает, как Леви отключается, выгибая шею, ровно как и он сам полчаса назад в зрительном зале.       Он просыпается, когда Эрвин хлопает дверью.       — С добрым утром, соня… — бурчит, утрамбовываясь на водительское сиденье. У него в руках целлюлозная подставка и два больших кофе.              — Сколько…       — Время десять. С копейками. — мягко и тихо отвечает Эрвин, наблюдая как его пассажир потягивается. — А ты, смотрю, обмыркался в моей машине…       — Ты же интеллигент, откуда слова такие в твоем лексиконе… — Леви отвечает спокойно, с легким интересом и подколкой, но все еще не улыбается. Но улыбается, когда делает первый глоток кофе.       Он называет его «вечерним». Латте с сиропом «амаретто». Наверно, было бы лучше туда бахнуть натурального амаретто, но это было бы достаточной провокацией, чтобы сегодня не попасть домой.       А иногда, особенно в последнее время, Леви отчаянно хочется прямо выпить. Только есть одна проблема — в отличие от Эрвина он совсем не пьянеет от крепкого алкоголя, только от какого-нибудь пива или шампанского и ловит отчаянную головную боль от любого вина, кроме небольшой дозы сладкого фруктового. Поэтому есть выбор или пить с Эрвином что-то коктейльное и идти в бар, или устраивать небольшой марафон дома, но для этого дома нужно как минимум прибраться…       — Спасибо… — когда он улыбается, у Эрвина внутри что-то переворачивается. Ему все же удается получить что-то, что не дается больше никому.       Этот маленький злой щенок был маленьким и злым. Так к нему и приклеилось на два дня «щенок», пока в труппе не пошли какие-то разборки с теми, кто уже не танцует ныне. Так «щенок» перестал быть «таковым, когда с каким-то особым хладнокровием сломал своему задире нос.       Потом была полиция, скорая, кровища, но почему-то никто из труппы не сказал, что Леви был виноват. Боялись? Или действительно не был виноват? Эрвин только слышал звук удара, когда пришел с сольной тренировки на репетицию труппы, но уже тогда Леви стоял у станка и протирал полотенцем изгвазданную кровью бежевую балетную форму, покуда его визави сидел посреди тренировочного зала и орал от боли.       Леви не улыбался все то время, пока Эрвин за ним наблюдал. Ему давали вторичные партии, не рискуя ставить в первые ряды. Но потом какой-то раздраженной случайностью Леви оказался в почти солирующем составе. Это была постановка «Ромео и Джульетты», но глубоко осовремененная. И тогда ему, юркому и быстрому досталась партия Меркуцио, он стал воистину циником с грубоватой душой. Эдаким трагическим шутом на всей этой ярмарке любви.       Удивительно, что именно ему пришлось выделывать такие этюды на постановке, сделав сцену дуэли с Тибальдом одной из самых знаковых.       Так из второсортного понаехавшего балеруна, Леви в единый миг взлетел вверх по лестнице славы став презентом для любителей искусства. Но улыбки так и не приобрел.       Зато она есть сейчас. Они стоят на парковке где-то между домами. Леви не знает где они. Только знакомая кофейня — сетевая.       Эрвин молчит, аккуратно облизывая губы от молочной пенки, сочащейся из узкой дырочки в крышке.       — Как ты… — начинает Эрвин, но в этот же момент спрашивает и Леви:       — Как мероприятие? — и спустя мгновение, когда понимает выражение лица: — Смит, ты смущаешься как первокурсница!       — А я не отрицаю! — бурчит он, еще сильнее опуская подбородок к груди, понимая, что щеки краснеют не от температуры кофе, не-а, совсем не от нее…       Леви ставит кофе с подстаканник на панели и, помолившись всем знакомым богам и отстегнув ремень, тянется к нему, пока не достигает губами его щеки.       И Эрвин снова вспыхивает, с новой силой. Хорошо, что в темной машине слышно только шорохи и силуэты и совсем не слышно его зардевшихся щек.       Леви обратно плюхается в сиденье. Действительно, обмыркался…       — Это тебе за кофе. — перебивает он затянувшуюся тишину. Какой бы Эрвин ни был уверенный и сильный на людях, но все же он безумно тонок и щемяще нежен. А еще Эрвин очень старается.       — Ну неплохая оплата, в принципе… — Он вздыхает и вроде как снова включается в реальность. Кофе все еще горячий. И руки тоже. — Так… Что… Ну… Мы были на мероприятии. Довольно… Миленько. Там есть замок, и они даже соорудили в замке сцену.       — И ты в замок ездил в таком виде? — Леви улыбается, а его голос, упирающийся в крышку стаканчика, похож больше на мурлыканье, нежели на подъеб.       — Ну как сказали… так я и поехал… Но я отмечу, отмечу я, что все они были примерно в том же!       — Какой дурак придумывал такой дресс-код… — задумчиво спрашивает в пустоту Леви. — А мы вообще… где?       — На другой стороне.       — Не был тут никогда…       — Так ты с нашего и не вылезаешь, вот и вся беда. — Эрвин улыбается, а Леви только скалит зубы в задоре и невозможности ничего ответить ему: он действительно перебирается с острова на большую землю и обратно, в большинстве своих дней просто игнорируя другие части города.       — Ну вот спасибо, отвез хер знает куда… — Улыбка — беззлобная. Леви весело. Впервые за день — весело, хотя ничего такого смешного и не происходит. — Что еще было?       — Ну, меня пытались споить кальвадосом… — и глядя на то, как меняется выражение лица Леви: — Нет-нет, ничего я не пил!       Он слишком любит правила, законы. Наверно, тому есть объяснение, но все же… Пиетет во многих делах — это про него. Годы заграницей — и вот эффект.       — Мог бы и мне привезти!       — А я…       — А ты не додумался! — как-то особо глупо хихикает Леви. Он счастлив, глядя на то, как его собеседник безуспешно пытается найти оправдание. Впервые за долгое время его разрывает от какого-то очень знакомого чувства. Но график есть график. Но ведь…              Ну каплю. Да, он точно не готов, их следующая встреча назначена на следующую субботу, потому что за эту они уже… встретились, как только Эрвин приехал в город.       — Давай уедем в поле.       Но Эрвин только лукаво наклоняет голову:       — Я думал ты устал и хочешь домой.       — Не проецируй на меня свои желания. Я уже все сказал, что думаю по этому…       Поводу. По поводу тебя.       Он молча заводит машину, поставив кофе в подстаканник и вбивает в навигатор только одному ему известную точку.       Спустя полчаса они находятся где-то на дороге, ведущей в порт. На абсолютно пустой дороге, выделенной под стоянку, но рядом нет ни зданий, ни камер, ни щитов… Леви любит и знает это место — это почти недалеко от дома, на их острове. И если днем там много машин, снующих туда-сюда, то вечером и ночью там нет никого. Слишком далеко дома. И только длинные фонари на стальных основах — распространяющие теплый свет по темному асфальту. Тут всегда влажно. И холодно, даже летом. Даже в самую жаркую погоду ветер несет с моря потоки воздуха.       В проигрывателе играет какая-то случайная музыка какого-то радио.       Леви просто нравится смотреть, как Эрвин тяжелыми большими руками управляет огромной тяжелой машиной. Как он идет на обгон, как он аккуратно поворачивает. Как пропускает пешеходов. Как глушит двигатель и выходит из машины. Молча. Он следует за ним.       Запах сигарет — дорогих и тяжелых, смущающих Леви. Искра и маленький огонек на самом кончике зажигалки. Уже темно, чернота затянула небо на закате, за виднеющимся вдали зданием порта. Рядом пустырь и иногда здесь гуляют собачники, но поздно и хмуро настолько, что до изумления страшно найти на густонаселенном острове почти безлюдное место. Леви поднимает глаза.       Эрвин курит красиво.       Тонок и силен одновременно.       Сильные руки — в венах, едва прикрытые плотным слоем кожи.       И даже бумажная должность не исправит этой тонкости, хотя Леви знает маленький секрет Эрвина: он медленно набирает вес и Леви готов поспорить, что скоро затянет кубики пресса на животе мягким жирком.       Но даже так.       Он прекрасен.       Но он смотрит на Леви с улыбкой. И даже темнота не переборет этого выражения лица.       Леви смакует его в свете дальнего фонаря. Они словно на сцене, где разыгрывается томная сцена романтического ожидания, но любой театр требует действия. Кульминации. Развязки.       А они связаны по рукам и ногам.       И даже служба безопасности, навязанная Эрвину Министерством кажется жутко опасной. Но Смиту плевать. Не будет же Елена следить за ним в ночи. А даже если и будет. Даже если она узнает, что он… Что они с Леви — не просто коллеги. Хорошая фраза, чтобы утешить себя. Чтобы утешить Леви, который боится не за себя. Боится за него.       Он просто смотрит на своего директора в тишине ночи, в тусклом свете и, кажется, живет.       — Что с тобой? — Спрашивает Эрвин, не в силах больше выдерживать его взгляда. Они больше спали вместе, чем видятся или разговаривают только потому, что не рассчитывали, что все пойдет так далеко. Аккерман не рассчитывал. Он думал, что это просто интрижка. Что это просто глупость. Что это случайность. Что это фарс. Что это чертов театр, но когда Эрвин стал ему писать днем и в ночи — что-то поломалось.       Леви совсем не так себе представлял любовь, но только она настигла его в ночи, в тридцать, в объятьях Эрвина Смита.       Остальные были не такие. Были другие.       Леви мог пойти в бар и снять там кого-то, кто подходил под его требования. Если девушки, то высокие, длинноногие. Если парни, то с сильными руками. В разных городах было разное. В разных странах были разные. В разном времени — они менялись, как в калейдоскопе событий.       Но всегда — защита, анализы, контроль. Самоконтроль.       С мужчинами оказалось проще. Не нужно думать каждый раз, что с ней делать. Как ей объяснить свое откровенно мудацкое поведение. Как не облажаться в части защиты и не наделать детей по всему миру. Они плохо говорили на одном языке. Они плохо говорили на разных языках. Но на языке тела говорили все они отлично.       Но только почему-то именно с Эрвином получилась такая хуйня.       Потому что после первого раза хотелось улыбаться. Смущенно. Робко. Потом отмываться в душе и паниковать, что он не был к этому готов в полной мере. Боялся, что запачкал его, запачкал презерватив, что он был невкусным, что он был после репетиции — соленым, не успевшим смыть с себя пот.       Это было в начале лета, после окончания сезона.       Только в один момент Леви забронировал для себя малую сцену. Просто поимпровизировать. Спустя почти час тренировки, он заметил темное пятно в зале, почти в самом конце партера. Спустя полтора, он понял, что ему нужен душ, а для этого было проще закрыть зал и выйти через холл. Только когда он подошел к дверям, то понял, что заперт.       Вышел за сцену в раздумьях о том, что нужно предупредить, чтобы выключили свет. Для того есть рубильник за сценой. Только едва он подошел к закулисным дверям, как сзади на талию их полутьмы опустились горячие большие руки.       Голос шептал его имя.       Голос звал за собой.       За кулисами — огромное пространство. Там и реквизит, и механизмы сцены… Но Эрвин почти в полной темноте, едва разбавляемой лентой софитов со сцены, не пробивающейся в полной мере через многослойный задник сцены, его любил.       Честно. Открыто. Стаскивая тренировочные штаны, стаскивая черный боди. Почти наощупь — скользить губами по коже, тащить след слюны по животу. Облизывать соски, вжимать мышцы на груди, сжимать в ладонях его ребра.       Прикасаясь к его телу в белой рубашке и Леви только успел прохрипеть «я грязный», но это вызывало только приступ тихого смеха и столь же тихий и четкий ответ: «Мне абсолютно наплевать».       Это было единственное, что Леви слышал и дальше слышал только свой хриплый стон. Патетичные речи о будущем современного искусства вперемешку с его спермой — единое вместилище.       Только когда Смит растворился в темноте, Леви мог только улыбаться в темноту. Смущенно. Робко.       — Леви?       Эрвин докурил сигарету, потушив ее о подошву кроссовка, выкинул в придорожный ливневой желоб.       — Ты улыбаешься.