Искусство требует...

      — Я задумался.       — Я заметил…       — Почему ты тогда за мной наблюдал?       — Тогда?       — Когда… В первый раз мы встретились. За кулисами. Три месяца назад.       — А… — Леви уверен, что он смущен. — Мне было… красиво. Это хорошее описание? — Улыбается, от него пахнет табаком. Леви тянет руки и упирается в его пресс. Нет, все ещё кубиками.       — Ты ел? — осеняет Леви, когда он поднимает голову и видит только то, как он качает головой:       — Пока ты спал успел ухватить пончик. А ты хочешь пригласить меня в гости? — с задором, хитростью чеканит Эрвин, опуская руки ему на острые локти. Пальцы бегут вверх? До плеч. Ложатся погонами — ровно, прямо. Горячо.       Чтобы его поцеловать, Леви придется изображать из себя балерину и почти вставать на пальцы. Но чтобы столь же ехидно ответить, можно так не стараться и выдохнуть запахом амаретто в губы:       — А вот нет!       К своему стыду — дома все еще не так хорошо и чисто, как должно быть. И если для самого Леви это сойдет, то вот Эрвину он не позволит это лицезреть.       — Я просто не понял когда ты вернулся. А тут я решил тебя еще на кофе развести.       На самом деле Леви несколько стыдно, что уснул в машине, пока он носился вокруг с кофе… Да еще и ждал его… А потом повез черти знает куда…       — Ничего страшного… Ужин отложим на потом… — плечи замыкаются в кольцо рук, ложатся ладони на загривок, отрицая капюшон, и все, что остается — упасть в него лицом. Пахнет кондиционером, парфюмом. Табаком. Слабым запахом дезодоранта. Слабым запахом освежителя, который треплется в машине. Снова хочется расслабиться и уснуть. Но у них и так мало времени на двоих.       — Расскажи мне, что еще было сегодня у тебя… — пальцы замыкаются на талии Эрвина, пока он шепчет эти тонкие, на паучью паутинку подвешенные слова.       И голос Эрвина журчит. Несется как ровный мягкий ручей в летнюю жару. Леви слушает, как он рассказывает про губернатора, про мероприятие, как рассказывает про город, про людей в городе. Про калачи, про кофе три-в-одном из огромной кастрюльки…       Жар поцелуя, касающегося лба — подарок, нежнейший.       Они не привыкли к нежности.       Они на нее не рассчитывали. Не думали. И не предполагали, что их занесет так далеко.       Но посреди огромной дороги в его объятьях каждый снова готов бороться.              Для него.             Ради него.                   Ради них двоих.       У Петры плохое настроение. Она уже огребла от Аккермана за то, что заменяла Нанабу. Точнее заменила ее. Почти полностью. После новости о ее беременности труппа замерла, потому что скандал с Захариусом и его ненормированным употреблением всяких веществ стал достоянием общественности по всем фронтам примерно в то же время.       Но если Нанаба мягко заявила Эрвину о невозможности продолжать в новом сезоне, то Майк держался до последнего.       Невероятное приключение о выбытии примы и премьера в течение трех месяцев.       На Петру были поставлены ставки, хотя ее так и не признали новой примой: она солирует только в одним спектакле, который искорежен, а два остальных куда более массовые и сумбурные, там нет превалирующих солистов. Но здесь при постановке Леви уже видел ее, а не Нанабу, в то время как Флагон Туррет и Эрд Джин все же только замена и Аккерман упрямо видит в них два осколка Захариуса.       Они пытаются. Честно стараются, но когда Петра говорит об этом Аккерману, он только шепотом произносит: «Эти дарования должны быть лучшими. Должны быть лучше.»       Его не переубедить.       Только Петра сама чается.       Му-чается.       Леви Аккерман ворвался в ее жизнь легким ветром, самым лиричным преподавателем на последнем курсе, руководителем стажировки. Молодой. Красивый. Гордый. Истинно циничный и грубоватый. Но во всем этом была такая романтика, что она втрескалась в него по самые уши. Посещала все открытые ей занятия, лишь бы краем глаза увидеть. Почувствовать. Услышать.       Он не самый популярный, наверно, у женщин. О нем не шепчутся в раздевалках и душевых. О нем говорят, как о чем-то тяжелом, свинцовом, как осеннее небо в этом городе. Леви Аккерман — это совесть, а не пошлость. Хотя пошлость больше соотнесена с директором театра. Он высок, хорош собой, и даже до отвратительного красив. Женскую часть и училища, и труппы, он пугает своими глазами — почти прозрачными, видящими любую ложь.       И только омрачает все это то, что вместо Захариуса он не стал премьером, хотя был такой хороший шанс. Его пытались утащить еще давно в различные учреждения и заведения, но выданная ему вотчина, как полагалось, сгубит его, как творческую личность. Но все оказалось совсем наоборот.       Он остался на вторых ролях, чтобы сделать потом большой скачок вверх. Остался ли он танцором? Вероятно. Но с тех пор на сцене и в репетиционных залах его видел только Леви.       Личный пример. Личный постановщик. Личная совесть.       «Личная личность» — скажет ядовито Захариус, глядя на этот тандем. То, как лихо сблизились они после смерти Шаддиса, после окончания сезона, когда вспахивали вместе и сцену, и бумаги — все это вызвало зависть даже у эффективных менеджеров из Министерства. К ним сослали директора по безопасности, сухую женщину по имени Елена, которая должна была «ловить блох» и докладывать в Министерство о любом чихе Смита и любом чихе Аккермана. Пока эти оба были под Шаддисом, никого они не волновали, но как только молодой и борзой Смит перенял в свои руки и театр, и училище, в Министерстве зашевелились.       Аккерман выиграл у Йегера должность и был назначен на пять лет. Осталось еще примерно три, но и за эти полтора с копейками года чертовы показатели, нарисованные на бумаге, стали показательным и даже для академичного, классического и грустного училища в городе Х-1, чем и вызвали множество вопросов.       Рисует ли Аккерман эти показатели?       И Елена отвечает, что нет. Рапортует каждый день. Следит за ними. Следит за людьми. За учениками Аккермана. За коллегами Смита. Лезет в документы, смотрит в финансовые справки и даже в первичную бухгалтерию. И все, что может сказать, так это то, что в случае, если с одним из них что-то произойдет, то второй некоторое время сможет держать весь этот объединенный балаган на плаву.       Есть ли между ними связь большая, чем между коллегами? Вероятно, но здесь есть исторические моменты, которые Елена не может ни понять, ни вытащить. Все, что было до — покрыто мраком.       У Эрвина бьются сметы.       У Леви бьются показатели.       У Эрвина есть идеи.       У Леви есть методика и фантазии.       Много фантазий.       И сейчас, стоя посреди зала посреди недели посреди прогона злополучного спектакля, он почему-то снова вспоминает ту самую сцену за кулисами.       Он никогда не думал о Смите с той стороны. Когда-то тот даже был помолвлен с одной из танцовщиц, которая потом переехала в городе Х-1. И, что наиболее смешно — стала женой директора театра оперы и балета города Х-1 — Найла Дока. Бывшего сокурсника и друга Смита.       Какова ирония.       И здесь… Был вопрос не в ориентации, а в желании. И вопрос «зачем»? Был ли Леви против секса? Нет. Был ли он против Смита? Тоже нет. Был ли он против их отношений? Да.       Множество раз да. Только он расколол его пополам.       После первого раза Леви еще ругался про себя. Что тот не был готов в полной мере. Зато Эрвин отлично не забыл про презерватив, хотя и забыл про смазку. То есть знал, за чем идет. Но не озаботился в должной мере. Или не думал, что он согласится? Но почему выглядывал? Почему так резко? Наверно, если бы он просто предложил, то Аккерман бы не отказался… Или отказался?       Поздно думать об этом и о том — Эрвин Смит сидит на заседании какой-то городской комиссии по черт знает чему и думает о том, что он стареет. Потому что просто так кого-то красивого трахать ему больше не хочется. Он занимается чертовыми сравнениями. Себя, Захариуса, Дока, Мари. Леви. Слишком много вопросов, слишком мало ответов.       Как вышло так, что он его захотел?       Как вышло, что решился?       Почему был уверен, что не напишет на него заявление в полицию?       Эрвин подавляет улыбку, потому что тема обсуждения совсем не вяжется с его мыслями.       Почему был уверен, что он потом придет к нему. Почему был так уверен, что…       — Ты искушенный. — Шепот Эрвина отражается от стен старого туалета где-то в недрах театра. Ночь. Холодно. Колени касаются ледяного санфаянса, и пряжка ремня щекочет бедро, натянутое его пальцами.       — Ты не ожидал?       — Не ожидал, что… Ты так можешь…       Слова перебиваются вздохами.       Леви эстет и предлагая такую авантюру все, чем мог озаботиться Эрвин — собственной гигиеной и принадлежностями. На бачке унитаза заготовлена и смазка, и презервативы, и пачка влажных салфеток, но только выдыхает, рад, что навел стандартную голую красоту по всем параметрам. Не думал, что Леви действительно сможет. Действительно сможет прижать его к стене так, что Эрвину останется только почувствовать себя жертвой.       — Ты никогда не..? — звук отталкивается от упругой кожи, отражается от влаги слюны. Ему не нравится место, но откровенно нравится эта огромная белая задница с натянутой кожей над буграми тяжелых мышц. Они совсем разные, но чувствительность у них схожая. Эрвин старается не выть от ощущений, которые приносит ему язык Аккермана, размеренно и мягко вылизывающий его зад.       — Я никогда не — что? — сопрягая дыхание и разум, Эрвин задает вопрос, хотя и знает ответ. Но ответ не виснет в воздухе, а только язык проникает аккуратно внутрь. От неожиданности ощущений Эрвин едва не уходит коленом в унитаз, а второе предательски подламывается. Леви впивается ногтями, и кожа под его пальцами краснеет в момент.       — Ну так что..? — голос сзади ехидный и циничный. — Никто не вылизывал твой зад, а, Эрвин Смит?       Ответ ему виден, но совсем другой: толстый широкий член нервно дергается, отражая больше, чем голос самого Эрвина Смита, пытающегося вернуть себе самообладание. Леви не касается его иначе, кроме как языком. Дразнит? Или изучает, все сильнее растягивая две половинки в разные стороны.       — Нет, никто… этого не делал…       — У тебя не было мужчин? Или любопытных женщин? — циничные винты врезаются в череп.       — Нет, не было.       — Никого?       — Любопытных мужчин и женщин не было. — в смятении признает Эрвин, когда ощущает чистую боль. Леви царапает его кожу без сожалений, вновь опускаясь к вибрирующему колечку мышц. Он больше не комментирует, вырывая у него очередной стон. Боли ли, наслаждения ли, ведь врываясь в него языком, он еще сильнее царапает, погружает ногти в упругую плоть.       — Леви, я… — Эрвин начинает задыхаться, но маленький туалет не разносит его стона эхом. На часах почти полночь, в театре нет никого, но Эрвин все равно старается быть тише.       Потому что очень сложно признавать собственное поражение.       Только Леви молчит, меняя характер движения с ровного по темпу и ритму до хаотичного, взбешенного.       Чувствуется жадный вдох и не менее жадный выдох — ожог на влажной коже.       С Эрвина откровенно сочится. Смола с дерева. Унижение ли это, смущение, но он даже не может к самому себе прикоснуться.       Или потому, что думает, что недостоин?       И Эрвин почти кричит, когда внезапно горячий рот касается его члена.       Язык — под кожу, не трогать руками. Только держать за основание, отклонив ниже, на себя. У него под коленями рюкзак, а Эрвин оседает все ниже и ниже в неясном стремлении пригвоздить его членом к старому кафелю. Единственная лампочка над старым зеркалом. Закушенная рука.       — Не надо так орать, боже мой… — он говорит слишком елейно, хотя у самого от тугой джинсы в голове взрываются фейерверки. Он аккуратен до боли, до истомы. Слишком честен, слишком увлечен. — Ты не боишься?       — Чего я должен бояться?       Тонкопалая рука — на плоский бачок, между кнопкой и локтем. Стащить как кот тащит сосиски со стола — воровато, с хитрецой — коробку презервативов и смазку. Раздается шорох, который в голове Эрвина снова глушится гулом. Закрывает глаза. Зубы — острые, крепкие — чуть ниже крестца. Еще. И еще. До тех пор, пока язык снова не коснется его сердца — так ему кажется, но Аккерман всего лишь погружает язык ему у анус.       От этой мысли — стерильной и биологически выверенной — кажется, что член взорвется.       Леви Аккерман вылизывает ему зад в старом туалете в подвале театра.       Латекс почти не чувствуется на его пальце. Он погружает его медленно, растягивая удовольствие. Заголенный собственным языком член Эрвина его будоражит не меньше, с него капает в унитаз самым бессовестным образом. Липкая беловатая жидкость, с самого кончика в воду.       Смит стоит едва ли не опозоренный. Начищенные ботинки, застегнутая бежевая рубашка. Штаны, болтающиеся на щиколотках.       Задранная на унитаз нога, завернутая коленом внутрь, лишь бы Леви было удобнее его вылизывать. Локти на бачке. И сам — выгнувшийся, с опущенной головой. Словно Леви был бы готов его пороть.       Но упругое давление левой ладонью на поясницу и когда не понимает, делает все столь же кошачье движение — уже внутри, цепляя кончиком пальца.       Когда Эрвин с шумом выдыхает, давление на поясницу становится тяжелее. Леви смотрит на то, как он мелким робким движением подчиняется, прогибаясь. Он не жалеет смазки, надеясь, что она попадёт на пол или еще куда, но не на его штаны. Будет неловко, если кто-то узнает, что их вольного молодого директора кто-то так бесцеремонно трахает в жопу.       — Не надо… — только и успевает выдохнуть Смит, когда Леви еще раз намеренно задевает небольшой упругий холм в его внутренностях.       Наощупь. Изучу тебя наощупь. Насквозь…       Аккерман психует, когда начинает дышать слишком часто. Слишком часто — из-за него. Потому что он так дышит. Часто, прерывисто. Задерживает дыхание невовремя.       Хнычет.       — Аккерман, давай… прекратим… — Но на каждый слог внутри — движение, словно по позвонкам бежит разряд тока. Леви закусывает губу, слушая его стон — короткий, глубокий, откуда-то из недр собственной вселенной.       — Нет, не прекратим…       В приступе какого-то полубешенства Леви аккуратно вдевает в презерватив еще один палец. Указательный и средний. Какой хороший мальчик. Леви может принять больше…       — Расслабься! — он еще раз кусает его. Только получает только истерзанный шепот в ответ:       — Пожалуйста, Леви, давай не нужно…       Но изнутри — мазнуть. Еще. И еще. Вдох. Внутрь и наружу. Леви как завороженный наблюдает за тем, как он едва двигается в такт. В такт его пальцам. Его движениям. Остановиться. Услышать шумный вдох и то, как он загорится желанием что-то снова сказать. Но еще и еще — не переставать, пока не блеск лубриканта не будет смазан. Пока у него не кончится дыхание. Не пробьется снова хныканье, когда Леви кончиками пальцев начнет свою адскую фортепианную партию.       Его разрывает от звуков, рвущихся изнутри. Из груди. Из живота. Из самого нутра. И Леви, смахивая небрежно ладонью пот, наблюдает за тем, как мелко трясется его массивный зад от каждой ноты, играемой внутри. Из легато в стаккато. Настолько, чтобы тонкая ниточка смазки не переставала беспрерывно натягиваться вниз.       Этот конский с виду член сводит Леви с ума и будет видеться во снах, но он обещал себе не брать его в руки. Только обучить и привечать Эрвина Смита к тому, что сделал с ним самим.       А может потому, что ему слишком тогда понравилось и он хочет отплатить ему тем же?       Он не выдерживает. Как бы ни хотел.       Латекс падает на пол с влажным плеском, как медуза. У Эрвина еще целая коробка. Готовился. Старался. Как бы его не наградить?       Пока он пытается отдышаться и поднять голову, Аккерман скидывает толстовку, уже давно расстегнутую, но о наличии которой он просто позабыл. И завороженно глядя на огромное белое пятно с узкой чуть более темной полоской и влажным темно-красным колечком мышц, расстегивает ремень и спускает джинсы вместе с трусами, промокшими до смешного.       Вздох — облегчения. Теперь уже его.       Есть буквально пара секунд до момента от раскатки презерватива по тонкому длинному члену и до влажного шлепка смазки.       Холодного, так что по голой заднице Эрвина бегут мурашки, поднимая белый тонкий пушок.       Как у котенка.       Подчиняясь странному порыву — язык от мягкой складки — до края задранной рубашки. В туалете жарко. Начало лета. Влажно. Во всех отношениях.       — Не скули. Это не больно. — Он кладет ему руки на плечи. Пытается — дотягивается только до лопаток, топорщащихся под тканью. В прозрачной смазке, но уже похуй. Уже нет смысла заботиться об этом.       — Аккерман.       — Уверен, что хочешь еще раз назвать меня по фамилии?       И он называет.       Но боль резко перебивается яркостью солнца — в глазах. Грохотом грома — в ушах. Слабостью — в руках, когда он постыдно утыкается в собственные локти, в суматохе пытаясь удержаться от раскачки в набираемом Леви темпе. Мерном. Покачиваются цепочки на его груди, стукаясь с цепким звоном, только Эрвин никак не может на этом сосредоточиться.       Время тянется как смола, когда он начинает улавливать ритм.       Но едва Леви чувствует, как он начинает чувствовать себя увереннее и уходит даже в прогиб сам, без указания и горячей царапающей ладони на поясе, так наклоняется ниже, обвивая кистью бедро, касаясь щекой мокрой от пота рубашки.       Дыхание снова сбивается.       — Ты мокрый как последняя блядь… — слова находятся едва-едва, бьют в горло сухой волной. И в ритм собственному сердцу, прижимаясь к нему животом, пальцы скользят. Вверх и вниз, сбиваясь на неконтролируемый ритм, когда внутри Смита становится совсем жарко. Без движения он уже почти не стонет, только пытается не забыть дышать. И забывает, как только член Леви начинает убористо трепетать внутри, с отвратительно сочным чавканьем смазки между двух тел.       Эрвин кончает первым.       С постыдным скулежом, настолько, что Аккерман сам не выдерживает, и, чувствуя, как в руках дрожит чужой член, спускает вслед за ним спустя секунд тридцать.       За это время Эрвин только успевает вспомнить как дышать.       Утром Леви приносит в его кабинет маленький пакетик. Молча оставляет. Когда он уходит, то Эрвин заходится хохотом в пустом здании. Мазь и свечи. Выглядит лучше, чем даже признание в любви.