Искусство требует...

      — Ты выглядишь так, словно ты из порно вышел.       — Потому что..?       Леви кивает на его белые носки, натянутые высоко. Эрвин ухмыляется и только кидает мокрое полотенце на стул, стоящий у кровати. Вслед кидает взгляд на Аккермана, закинувшего руки за голову на собственной кровати. Закушенная губа и сияющие глаза радуют. Взгляд, достойный того, чтобы еще долго ходить перед ним в одних только носках.       — Ты бесишь.       — Почему? — Язык Эрвина скользит по его шее и раздается какой-то гневный и сдавленный звук: запрокидывает голову в поисках свежего воздуха. От Эрвина пахнет его, Леви, гелем для душа и шампунем — все с запахом можжевельника, но не это заставляет его задерживать дыхание. Он сам не был еще в душе — пахнет спермой и латексом, содранным и выкинутым в мусорку на кухне минут десять назад. Но у его начальника планы, снова какие-то планы, поэтому он занимает душ первым.              — Красивый пиздец. Даже в этих ебанных носках.       Настойчиво — мягко, уронить снова на подушки. Больше не будить утренний двор скрипом кровати. Леви только поменял лаги на кровати, поэтому ломать ее снова не хочется. Пальцы ползут по коже, хватают за острую жесткую челюсть с небрежной черной щетиной. Двигается медленно, желая словно растянуть этот поцелуй снова и снова.       Он кусается. И Эрвину нравится.       Он запихивает свой язык беззастенчиво, почти в самую глотку. И Эрвину нравится.       Хватает за мокрый после душа зад, скорбит ногтями по спине — о скорой разлуке.       — У меня опять сейчас встанет и мне плевать, что ты на этой неделе галочку уже поставил… — шепчет Леви, когда Эрвин снова откидывается на подушки. Белая деревянная кровать известной марки урчит с непривычной нагрузки. Он поворачивается лицом к своему любовнику и почему-то трепетно смакует этот статус в голове. Напротив — глаза, в которые хочется окунаться.       Одному — в небо.       Другому — в море.       — Ну если ты не будешь бояться, что я тебе все запачкаю… — Только Леви кладет голову ему на грудь и наблюдая сверху вниз как-то рассеянно запускает пальцы в его короткие рыжеватые волосы на лобке. Смущение — с ним это бы перебороть, но никакого страха, никакой опасности. Его хореограф не будет делать что-то ему во вред. Почему в этом факте Эрвин столь уверен — неясно, но понимает это настолько очевидно и трезво, что самому до суеверия становится неловко. Он вроде не религиозный человек, но в такие минуты кажется, что ему этот человек был уготован откуда-то сверху.       И нет, не о министерстве речь.       — Нет, ты… Ты сегодня хорошо отработал. — С каким-то наигранным задором, Леви легко щелкает пальцем по кончику полувставшего члена так, что Смит от неожиданности охает. И хватает его за запястья, нависая над ним, переворачивая его снова на спину. Ладони — в ладони, потому то и не будет никакого сопротивления.       Он кажется слишком юным. С этими задорными и ясными глазами. С этой белой кожей, черными волосами. Леви Аккерман кажется, но не является.       А Леви Аккерману кажется, что над ним навис тот самый лирический герой, словно не размазан грим, словно эти длинные нарисованные ресницы на выбеленной коже. Не хватает только стандартного какого-нибудь голубого боди принца из любого балета — и Леви поверит. Он страстный, только держится несколько отчужденно. Ревнивый, только молчит об этом. Он боязливый, и здесь можно ударить ровно в точку. И каждый раз — смешно и грустно. Потому что только при нем Леви Аккерман может так широко и честно улыбаться, в то время как его визави будет смотреть на него с таким трепетом, с такой опаской… С чем-то честным, робким, как первая любовь.       Но только это не первая.       Вряд ли последняя.       Леви никогда не спрашивал про Мари. Но слышал: собирал случайные сплетни, разговоры. Читал материалы прессы и интернета того времени. Мало что осталось. Но общие фотографии она с общей страницы в социальной сети не убрала. Фотографии были сделаны на какую-то то ли мыльницу, то ли на телефон с таким дохлым количеством мегапикселей, что различить выражения лица даже было сложно. Но записи почти пятнадцатилетней давности — с самой зари юности. Эрвин и Мари — лауреаты престижного конкурса. Стоят рядом. Юные, счастливые. Она — скорее принцесса, чем Сильфида. Он — скорее Зигфрид. Не разобрать нормально ни постановки, ни костюмов — фото издалека, но только глядя на того, еще маленького Эрвина, у Леви щемит сердце.       Маленький Эрвин смотрит на Мари. А Мари смотрит в камеру. В руках дипломы. Приписка: «Сегодня были первыми! Любимый номер с любимым партнером!». Дальше идут хештеги, старая ссылка на соцсети Эрвина. «Страница удалена» — сообщает браузер, как только Леви щелкает по гиперссылке.       Возвращаясь обратно на страницу Мари, Леви долго и вдумчиво скроллит вверх. Переезд в город Х-1. Работа в театре.       Одна совместная фотография со встречи выпускников. Крайний левый угол фотографии на фоне уже отреставрированного театра здесь, в городе Х. Эрвин все так же стоит рядом с ней. Фотографии лет меньше, чем предыдущей, и качество лучше. Она хрупкая, худая, все еще балерина, но она держит его за руку и фигурки, забавные, похожие на танцующих, как в полонезе. Он высокий, смешной, в какой-то футболке, джинсах, как и она. Они все еще молоды и юны. Только с другого конца тучей уже знакомое Леви лицо — Найл Док.       Он не танцор, он чей-то кавалер на этот вечер. Дама рядом с ним незнакомая, но столь же худая и взвешенная, похожая на легкий туман. А потом… Потом все изменится.       Чем выше, тем больше фотографий с постановок. Новые, новые, новые… Но все неизменно — классические. Баядерка, Щелкунчик, Лебединое, Дон Кихот…       Она не прима, но солистка. Это не кордебалет, что уже радует Леви, заставляет несколько даже злорадствовать. Спустя долгие годы Эрвин про нее иногда, наверно вспоминает, но только спросить у него не хватает ни смелости, ни гордости.       Между ними ничего нет.       Они просто спят.       Наверно.       — Не хулигань, Аккерман, я буду злиться… — Шепчет Эрвин, снова затягивая в водоворот поцелуя.       И Аккерман безмятежно отдается, качаясь на волнах нежности, сжимая его ладони, но не имея ни малейшего желания выпутаться из этого плена.       — Я даже кофе не успел попить из-за тебя сегодня… — урчит Леви, но абсолютно беззлобно, когда на бедра усаживается директор Театра. Кончиками пальцев — как пианисты на самом пиано — по плотной мягкой коже: по живому в своем движении животу, по ребрам, все еще острым, не затянутым бюрократическим жирком.       Эрвин дышит глубоко, ровно, пытаясь урезонить змей, что вьются у самого низа живота. Знает, что у Леви те же самые, ровно там же, упруго заставляющие Эрвина смотреть на тонкую блядскую дорожку — от аккуратной тьмы маленького пупка до темной забритой материи над его членом, прижатым вниз, между ног весом Смита.       — У меня дела вечером, знаешь же. А наш график для меня — Священное Писание.       — Богохульник. Может у меня с утра дела были?       Но резкий наклон и инстинктивно — прикрыть глаза, чтобы слушать этот тихий голос прямо над ухом:       — Я же знаю, что у тебя репетиции сегодня только после обеда… И уроки тоже… а еще ты любишь поспать в выходные, совенок.       — Следил за расписанием? — Щурится Леви. Внимательный взгляд, направленный на него, будоражит и всерьез промелькивает мысль о том сколько еще осталось в коробке в нижнем ящике комода у кровати презервативов.       — Ты теперь человек занятой, тебя с собаками не найти.       Оторваться от подушки, но все же упасть обратно. Некоторых жестов достаточно, чтобы поймать эту снисходительную улыбку. Леви запускает в его мокрые после душа пальцы и трепещет. Нахуй репетицию. Нахуй уроки. Господи, дай нам одну свободную субботу…       Кофе пахнет пряно. У Леви мокрые волосы и теперь уже терпкий запах можжевельника будоражит его гостя, сидящего за столом в джинсах и носках и любующегося маленькой упругой задницей в черных боксерах. У него другая эстетика — длинные мягкие стопы, пусть и маленького размера. Но обязательно босые. Он до пяти утра убирался, психуя после первой учебной недели, после вчерашнего открытия сезона, поэтому может себе позволить.       Сегодня шестое сентября.       На обеденном длинном черном столе лежит «Тысячеликий герой».       — Ты подумал, что мы будем делать со спектаклем?       — Ебанем чисто пластический театр? — быстро отвечает Аккерман. Ему было не до новых постановок в эту неделю.       — А по сюжету?       Пожимает плечами — нечего сказать. Не думал. Но думал над формой.       — Ты хотел мне кого-то сплавить, не так ли?       — Да. Она приедет в конце следующей недели.       — Что за звезду ты решил мне всучить?       — Старая знакомая… — Лукаво отвечает Эрвин, когда Леви ставит перед ним большую кружку кофе с молоком. На столе кроме книги еще порезанный сыр, ветчина, отварные яйца, немножко хлеба и овсяное печенье. Стоит большой зеленый цветок на углу стола ближе к балкону. Но налив себе кофе и поставив его на свое место — хозяин отрывается от бытовухи и не может преодолеть желания.       Пальцы снова — в волосы. И чужие — в свои, мокрые, тянущие влагу вниз по позвоночнику. Гобой. Опереться на локти — на его плечи. Он таскает таких балерин, что маленький Леви — сущий пустяк. Лоб — ко лбу. Залез бы в твою голову, но ведь никак не могу…       — Смит.       — Да, Аккерман.       — Когда ты приедешь в следующий раз? — чем тише Леви говорит, тем больше в Эрвина щемит сердце…       — Я еще не уехал… А ты…       — Я уже соскучился, господин директор… — колкий острый поцелуй в щеку, словно на прощание. Кофе на столе мелким вибрато то гляди расплещется, как он отстраняется. И как только он собирается отойти, как Эрвин хватает его за руку и обратно, усаживая на колени, прижимая к сердцу острыми тощими ребрами. Ладонью широко — держать за бедро, прижимая. Второй — через спину, ощущая его длинные хрупкие руки, обвивающие шею. Без форм, без позиций и паттернов — только честное горячее дыхание, сливая в поцелуй.       Еще.       И еще. Глубже. Ярче. Нетерпеливо.       Сказали бы «к чреслам» прижал, только почему-то Эрвину эта мысль не нравится.       Мог бы — прижал всего к сердцу.       Только не скажет.       Они не договаривались о таком, не делали на это ставок.       Изображать со сцены проще.       Сцена не терпит притворства, но кажется только сейчас это чувство, которое никак не гипертрофировать, не изолировать — единственное верное. Единственное истинное.       Забыть про кофе. Вернуться в спальню и молча препираться, пытаясь урезонить друг друга в стремлении сделать другому… хорошо.       — Тебя подвезти?       — А у тебя разве есть время? Я думал ты опаздываешь.       Большой, фактически грузовой лифт в доме Леви наводит на Эрвина ужас, но только Леви не понять его ужаса — ни разу не был у него в гостях как-то… Явственно. Чтобы смочь все понять и увидеть, разглядеть. Там почти полная тьма и безукоризненный секс под тонким ясным белым светом ночной лампы и ярким светом мастер-спальни. А потом он сбегал, неловко прощаясь с консьержем клубного дома где-то в паре километров от его собственного. Откровенно сбегал, пока Эрвин принимал душ, а наутро не знал, что ответить на десятки сообщений.       Ему вся эта парадная богатая жизнь страшна.       Но ясна.       У Эрвина вся жизнь парадная.       Отец — старая интеллигенция. Бывшие родственники свели всю династию к отцу Смита, оставшемуся одному, а заодно — всю недвижимость и много-много активов. Леви не вдавался в подробности. Сам факт наличия дома, в который так просто не попасть даже если сильно захочешь там купить квартиру для Леви все еще фарс и откровенная «ебанина для богачей» — ворчит он, отчаянно осознавая, что его выплаченная по ипотеке квартира на стабильной адекватной ставке — тот еще подарок судьбы, который не всем положен.       Но район прекрасный, спокойный. Квартира большая, с большим эркером и большими панорамными окнами. Но вот лифт…       Когда они спускаются по лестнице, ведущей в подъезд старого дома, птичье пение, опустившееся грозной тучей, оглушает. Здесь тихо, хоть и до метро рукой подать. Вдох — выдох, вдох — выдох. Почти прогулка по лесу была бы, если бы не длинный проезд вдоль дома, на котором запаркованы машины. Через узкую дорогу — сквер, детская площадка, где уже в такое раннее для Леви утро бегают и кричат дети, а вслед за ними — их родители.       — У меня для тебя есть время. — Котом мурчит Эрвин, как только они выходят их подъезда. Сегодня пасмурно, но не очень холодно. Ногтями скребет по его запястью, но осекается и пропускает его вперед, скользит цепляясь, но мимо. Поворот головы, но он делает вид, что не заметил его. Останавливается на поребрике, словно бы в нерешительности, когда Эрвин уже вышел на дорогу. Вернуться на полшага назад, чтобы услышать интимное:       — Как ты думаешь, соседи знают, что мы ебемся?       — А не похуй? — Теперь уже его время для улыбки, рассматривая прищуренные в усмешке глаза Аккермана.              — Знаешь что?..       — М? — Ни ветра, ни движения, только смотреть как движутся влажные губы, почти не несущие за собой звука.       — А я хочу, чтобы они слышали, как ты стонешь, господин директор…       Язык — по губам. Своим. Так пошло, так манерно. Устремляется за щеку, изгибаясь, и возвращается обратно, скользя по ровному ряду белых, почти фарфоровых зубов. Искривляются губы в язвительной ухмылке и искривляется пространство. Остается нервно сглатывать в надежде, что горло в один момент перестанет быть пустыней Гоби.       — Т-ты специально? — единственное что может выдавить из себя, поднимая глаза и сталкиваясь с ядовитым прищуром бурного северного моря. — Не боишься, что я сломаю твои планы?       — А если я сломаю твои? — все так же — только губами, почти не исторгая звука.       — Нет, не надо ломать мои планы, иначе мы останемся без поддержки…       С усилием — отвернуться и продолжить путь к машине, ловя себя на мысли, что джинсы все же лучше, чем спортивные штаны…       Взбегая вверх, на третий этаж своего училища, Леви ловит себя на мысли, что ему бесконечно хорошо знать, что это паритет. Они независимы друг от друга. Они не встречаются. Они иногда спят и…       Леви запинается и падает на колено, спотыкаясь о последнюю ступеньку перед входом на свой этаж.       «Заметка, заметка тебе, Аккерман… Что ведь пиздишь, пиздишь же…» — мысль пробегает, суетливо спихивая с себя всю ответственность. Нет, все совсем не так.       Это паритет, но совсем другой паритет. Слишком емкий и тянущийся, как карамель.       В телефоне вибрирует сообщение, короткое и емкое: «Я тоже хочу, чтобы они слышали.»       Удивительно, что Эрвин не злится за вчерашнее.       Для Леви открытие закончилось посиделками в фастфуде недалеко от дома посреди ночи.       «Мне нужно было успеть на мосты».       «Отмазываешься!» — и гнев Эрвина чувствуется через экран телефона. Пиликает еще два сообщения, но Леви небрежно окунает картошку фри в соус и бесится. Бесится не меньше, чем Смит.       Слишком много парадных вещей за одну неделю. Сначала первое сентября, где светить лицом ему даже привычно. В кругу учеников, будущих учеников и их родителей, кто хочет посмотреть на все то, что планируется. Леви не контролировал праздник, у него на это есть люди занятые, любопытные, старательные. На малой сцене театра душно, жарко, но это не плохое кондиционирование, это тяжелый пиджак, который свисает с него не элементом костюма, а каким-то доспехом. Он нервничал в первый год своего «деканства», а потом… Свыкся с мыслью, что кроме него этого никто не сделает.       А вот с открытием было сложнее. Наложившийся проблемный театр оказался не к месту, лишив Леви способности проконтролировать собственных, пусть и доверенных, но все же других хореографов. Они заполняли пробелы там, где Леви был занят. Искали и репетировали то, где все было хорошо, не было замен. Общие схемы, частные дуэты. Небольшие куски соло. Поэтому постановка удаётся. Ее встречают фурором. Только…       «Не хотел мне помочь?!»       «Леви это подстава!!!»       Леви хмыкает и абсолютно спокойно отвечает:       «Освободишься — приезжай».       Только…       Только Смит в это время — в осаде врагов. В парадном холле пресс-конференция завершилась, однако после нее начинается второй круг ада: частные интервью под теми же софитами, но вопросы задают отдельные журналисты, вылавливая директора Театра на каждом шагу длинного коридора.       Смит готов взвыть, но все же с приедет. Рано-рано, этим утром утром — по меркам Леви, он все же воспользуется ключами, которые он когда-то ему оставил…