Искусство требует...

      Ветер — в волосы. По щеке и по взмокшей шее.       Ему. И каждому, кто с ним.       Открытое окно в классе — признак свободы. Из каждого фуэте, из каждого пике, отрабатываемых снова и заново до автоматизма — подарить еще одно дыхание. Сделать таким, каким это хочет видеть зритель. Удалить тревогу. Изъять и забыть бы.       Сегодня класс у первого курса. А значит — ходить вдоль рядов юных танцоров, в попытке понаставить правильную технику плие и батманов. Самое начало, самое тяжелое. После — класс растяжки, но ведет его юная задорная, некогда бывшая ученица Леви, Ханна. Наверно, Диамант. У Леви проблемы с фамилиями. Дай бог помнить фамилии своих начальников, что уж говорить о фамилиях коллег или фамилиях учеников. Но он знает их по именам, поэтому в училище веет какой-то призрак то ли панибратства, то ли неформального руководства, которому Леви все же понабрался в зарубежных театрах.       Танцевальный блок сегодня у них первый. Общеобразовательный — второй. Блоки меняются, тем не менее подвешивая практику как ежедневный ритуал. Ежедневное подношение танцевальным духам и богам в зеркальном зале. Будь то классика, народный. Растяжка или ОФП. Утром или после обеда — возвращаться в зал и воспринимать как свое настоящее и будущее. Смириться с отражением в зеркале — или не смириться. Это выбор каждого.       — Тяни колено, вытягивайся больше, не заваливай затылок. — спокойно говорил Леви, но как только он подходил к девочке, как та начинала едва ли не физически дрожать. Крупно ли, мелко, но заметно. Вытягивается шея, натягивается носок до предела, до тревожной дрожи. Ей тяжело — это видно. Она из какого-то отдаленного села, расположенного у такого черта на рогах, что из любопытства пришлось спрашивать у поисковых систем что же это и где это.       Не отнять — в ней есть это. Странное старание, которое взвинчивается еще сильнее, когда к ней подходит кто-то из преподавателей. Плохо ли это? Нет, но тревожные дети — самые сложные в воспитании. Особенно если так далеко от родителей и так сильно воспринимают наставников как незыблемых авторитетов.       Только не в училище Леви Аккермана.       У тех, кто приходит в училище, неплохие данные. Но учитывая, что сам Аккерман курирует классический и современный танцы, то у него есть фавориты в этих направлениях несмотря на то, что в училище есть еще и народное направление. Проще приглядываться к тому, что можешь понять и оценить, а не к тому, что представляет для тебя только эстетическую ценность. Леви любит точность. Любит расчет. Ровно как и любит душу, поток. Это — там, где он курирует.       А девочка имеет плохой подъем, неловкую фигуру, довольно крупную для балерины. И несмотря на то, что балет — не единственное, чем живет училище, Леви хмурится каждый раз, принимая у нее экзамен. Хореографы, преподаватели, кураторы — все они понимают чаяния творческого руководителя этих детишек, но не могут не вставить свои пять копеек про то, что она хороша там, где нет руки самого Аккермана. И ему остается только выдохнуть и смириться.       Не всем следует и стоит быть похожим на него.       В этом и есть философия — нельзя быть одинаковым. Нельзя быть донельзя похожим. У каждого свой почерк.       Да, команды, труппы и даже дуэты требуют синхронности, которую, все же, можно выучить, заучить, натренировать, задрочить. Но почерк — почерк у каждого свой. Этого он не может отрицать и поэтому принимая каждый раз решение, отталкивается от этой аксиомы.       Спустя несколько лет Саша Браус все же не сдастся. Она довольно неловкая, но у нее отлично с пластикой, пусть она и не растянута так, как того бы требовал Леви. Саша Браус будет бороться до конца, пока на выпускном экзамене третьего курса она не запорет картинку из балета одним финальным движением.       Запорет глупо и глубоко смешно: вместо поворотов фуэте ан турнан, как того требует постановка, сделает что-то… совсем другое.       Леви не понимает, сидя в черной рубашке в центре комиссии. Она старается, но только нет в ней воздушности. Нет легкости. Словно ее прибило к земле. Ему понятно, почему конец выглядит комично. Чертовы туры.       — Браус. — Тихо говорит он, когда она, тяжело дыша, встает в центре зала. Пучок растрепался, и она машинально распускает его, шаря взглядом по полу — не раскидала ли шпилек. — Почему ты повороты крутишь в таком… безобразном виде?       Леви сдерживается. На фоне остальной части программы ее фуэте в количестве пяти штук выглядит жалко. Она то гляди свалится с пуант, и даже несмело одергивающий его за локоть хореограф по народному и бытовому танцам не может урезонить раздражения.       — Ты заваливаешься на внутреннюю часть стопы. Почему ты еще не свалилась — я не знаю.       — С божьей помощью?       По залу проносится смешок. Сзади, вдоль окон под станками сидят студенты, которые уже разогрелись и готовы к экзамену. Одетые к назначенному времени. Браус отвечает весело, но без какого-то сильного напряга. Она словно не боится мрачной тучи посреди экзаменаторского стола. Только крутит в пальцах кончик длинного каштанового хвоста.       Аккерман не выдерживает и, вопреки всем регламентам, сверкает глазами на коллег и выбирается из-за стола.       — Встань. Подготовка.       Браус суетится. Невысокий творческий руководитель, полный зал преподавателей и студентов, которые с несколько ехидным любопытством смотрят на меры, предпринимаемые Аккерманом.       Саша встает. Робко.       — Руки выше. — Внешним ребром ладони поднимает ее запястья. — Ноги уже. Слишком широко. — Саша переваливается с одной на другую, двигая в миллиметраже, едва видимом взгляду. — Да встань ты нормально в подготовку через четвертую.       Чем тише голос, тем больше напряжение. Но едва сделав первый тур, Саша едва зависает в центре окружности, а потом предсказуемо замедляется.       — Ты не толкаешься. Нет форса. Ты заваливаешься — боишься переходить на подъем целиком. Это же пуанты, Браус! У тебя не 90, у тебя градусов 70 от силы в самом туре. Ты выходишь на 90 только когда ловишь точку в анфас. — Критик внутри сдерживается. Он видит ее осанку, ровную поясницу. Идеальный макет, но наполнение кажется жалким. — Ты себя жалеешь? — спрашивает он, когда она сходит с тура.       — Нет, просто мне не удобно крутиться так узко.       — Как? — в ужасе переспрашивает Леви. Ее методика ему не ясна. Объяснения — хуже гула на рынках Азии. Ничего ясного.       — Узко. — простодушно отвечает она, пользуясь тем, что хореографы за столом отвлеклись на какое-то влетевшее в майский класс насекомое.       — Сделай как тебе удобно, покажи. — Сдается.       Проще понять в натуре, но Браус принимается развязывать ленты пуант на щиколотке, и экзаменаторы начинают потирать лапки, глядя на нее. Да, принимать экзамены с Аккерманом никогда не скучно, пусть и адски долго порой.       Она стаскивает пуанты в момент, цокая по полу прилипшими от пота пальцами. Снимает тканевый хлипкий носочек, силиконовые накладки между пальцами.       И без подготовки делает идеальный фуэте ан турнан на полупальцах.       Охреневает комиссия. В пуантах сделать это легче: есть точка опоры, есть даже утяжеление для замаха и набора форса. Здесь же как минимум голая потная стопа, которая смыкается с полом и даже издалека чувствуется как сворачивается розовая разогретая пуантами кожа.       Потом еще. И еще.       Саша делает семь фуэте, пока ее не останавливает Аккерман резким ударом в ладоши.       Саша суетливо сходит, а точнее спрыгивает в каком-то животном страхе, но когда видит довольное и снисходительное, пусть и не улыбающееся лицо своего творческого руководителя, то улыбается неловко, робко — ему в ответ.       — Господа, предлагаю поставить все же Браус оценку «хорошо». Программу она станцевала нормально, но чёртово фуэте… — обращается он к комиссии, но предостерегающе сверкают глаза, как только начинает говорить о поворотах. — Обещаешь мне отработать его к следующей сессии. На пуантах, пожалуйста.       Леви уже проходит за стол, как видит замершую фигурку посреди огромного зеркального танцевального зала с пуантами и всякими принадлежностями, скомканными в руках. Она дышит животом — это видно по ее форме — стандартный бежево-розовый боди и плотное белое облегающее трико. Нервничает.       — Спасибо, Господин Аккерман. Обещаю, что выполню!       Она убегает из зала, и Леви вздыхает, обращаясь к бумагам. Список еще долгий и длинный, но что покажет Браус на зимней, предпоследней сессии перед государственным экзаменом — вопрос и загадка. Зимняя сессия — комплексный творческий экзамен, которые предполагает описание сценария, сцена постановки какого-то куска пластического спектакля. Или не пластического — как кому нравится.       У нее хорошие показатели. Но она часто опаздывает. Тяжелая, но ее любят в отделении народной хореографии. Прибитая к земле, она отлично выделывает различные элементы, которые требуют физической силы. Неплоха в партнеринге и современной хореографии. Интересно, то, как ей тяжело здесь — это больно?       Сейчас, заканчивая классический класс для первого курса, Леви Аккерман выходит из зала и обнаруживает извечную троицу, неясно как сложившуюся в этих странных условиях. Жан Кирштейн, Саша Браус и Конни Спрингер — один из солистов четвертого ныне курса. Как и все они. Только в отличие от «Жанчика», Браус работает на стипендию, как и Спрингер. Очень странная компания. Леви косится на них, когда замечает их у окна. Четвертый этаж — самый светлый и яркий, здесь любят сидеть выпускники и стажеры, пользуясь пустыми часами в расписании или необходимостью придумывать какие-то планы к экзаменам или контрольным срезам. Оккупируют иногда «аппендикс» — небольшой коридор, уводящий куда-то в тупик, с огромными окнами и небольшими мягкими диванчиками. Вообще задумывалось как место отдыха для преподавателей, но они оказались не против сделать это помещение свободным, оставив свою приватность в большом подобии «учительской» на третьем, «деканском» этаже.       До Леви доносится шепот и его передергивает:       — У него нет ноги.       — Жан, это ненормально, зачем он тебе такое…       — Не знаю, может у него поехала крыша?       Но тяжело вздыхая, он все же нарушает их приватность:       — Кирштейн.       Жан выпрямляется, но видя перед собой причину его россказней, тушуется моментально и горбится очень сильно, до невыносимого грубо, резко утрачивая весь танцорский лоск.       — Расскажи же друзьям, что на самом деле стало причиной. Или мне позвать твою мать?       И довольный эффектом, все же удаляется, не смея прерывать настойчивый взгляд Браус на своего друга. Пусть теперь мучается. Но правда требует правды. А видимо еще требует стальных яиц и воспитания…       Спустя десять минут Леви идет по тому же коридору, чтобы отвести второй послеполуденный класс уже у третьего курса. Усложненные. Чертовы фуэте — в картинках по старым балетам их просто навалом. А делать их… Нужно уметь. Нужно тренироваться. Поэтому зачастую классы Аккермана скатываются в едва ли не персональные тренировки. Останется на одном месте, пока у всех не начнет получаться.       Да, после учебы им потребуется еще отработка. Поэтому залы открыты до самой ночи зарезервированные под определенные учебные группы или курсы — в зависимости от количества человек, но после 8 вечера охрана обходит училище, оставляя только преподавателей. Но пока есть возможность узнать секреты мастерства — его классы будут бить рекорды по посещаемости. Кроме того, он выдумал еще и творческие часы, порой оставаясь после занятий, чтобы отследить прогресс и помочь кому-то в чем-то.       Плохо ли это? Нет. Но абсолютно не педагогично.       Спустя десять минут коридор пуст. Интересно, Жан Кирштейн сдержит свое слово? Выполнит задачу? За несколько дней, что были занятия, Марко Ботт на горизонте не появлялся, но в социальных сетях постоянно отмечается, выставляя строки или страницы из каких-либо книг.       Леви не гнушается таким отношением. Леви пользуется благами цивилизации.       А пока что наблюдения свидетельствуют о том, что Жан Кирштейн совсем не горит знакомиться с новым другом. Хм, что ж… Может надо было повесить его на Браус? Хотя чему она его научит… Влюбится еще чай, будет немного неловко — не подготовится к экзаменам.       «Мы не будем менять расписание?»       «Зачем?»       «Просят сдвинуть».       Тяжело вздыхает. Времени у него не так много между очередным творческим частом и тем, как его секретарь уйдет домой. Он кладет телефон вниз экраном, не открывая мессенджер, чтобы оставить сообщение непрочитанным.       Перед ним список стажеров. У них начались занятия и их всего девять. Не хватает десятой. И Аккерман мечется между мыслью «да пошло оно» и «пропадает девчонка».       Но едва он набирается смелости, чтобы позвонить, как телефон сам раздает широкую вибрацию по старому столу.       «Жан Кирштейн».       — Да, Жан.       — Добрый день, господин Аккерман. — Он чрезвычайно вежлив, что заставляет насторожиться. — Подскажите, пожалуйста, а что я должен делать?       — В смысле? — Леви рассеянно перебирает бумаги, сваленные с кучу на угол стола в стопку.       — С Марко. — Невозмутимый спокойный голос.       — Притащи его в училище. — Сухо отвечает, все еще перебирая бумаги. Нужен отчет за первый месяц учебы. Нужен отчет за первый месяц сезона, но его делают в финансовом отделе театра. Будет очень любопытно посмотреть на соотношение доходов и расходов. На посещаемость.       — И… Все? — Словно не веря словам Аккермана, Жан по ту сторон нервничает.       — Меня интересует интеграция. Знаешь такое слово?       — Знаю. — Мрачнеет. — А Вам это зачем?       — Сам подумай.       Жан молчит по ту сторону. Дышит секунд десять, пятнадцать. Леви заканчивает перекладывать бумаги.       — Мне привести его на класс?       — На три. — Моментально повышает ставки.       Спустя некоторое молчание, Жан снова спрашивает:       — На балет? Это не… Жестоко?       — Нет.       — Он же…       — Жан, почему ты позвонил? — Долго терпит, но моментально взрывается.       — Потому что не уверен в задании.       — Твое задание — притащить Марко Ботта на класс. Три раза. Можно даже не подряд. Так яснее?       — Хорошо, я понял…       Перед тем как положить трубку, проскальзывает мысль «а не слишком ли я с ним..?», но отпускает быстро, как только высвечивается новое сообщение:       «Дот хочет развести спектакли. Чтобы мы не выпускали субботу»       «Нахуй его пошли» — все же печатает Леви. Спектакли идут три дня в неделю: пятница, суббота, воскресенье. Два спектакля в субботу — для широкой публики. Интимный пластический, где меняли Захариуса — в пятницу вечером. Воскресенье — легкая мягкая классическая драма.       Это вопрос маркетинга. И Леви плохо что в нем понимает, но все же знает, что пятница — это скорее план, свидание. Суббота — расслабление и коварные точки в графике, где каждый пытается заботиться о себе и идти просвещаться. Воскресенье — время семейное, поэтому стоит классика с цензом 12+.       «Просит это через департамент»       «Шли департамент нахуй.»       И через минуту добавляет:       «Мне ли тебя учить посылать департамент нахуй?»       Эрвин не отвечает и разобравшись немного с бумажными делами, Леви спускается в небольшой зал, где его ждут стажеры, тренирующиеся вместе с четвертым курсом. И застигает странную картину.