Искусство требует...

      — Мне приятно, что ты подумал обо мне тоже.       — Это звучит лучше, чем предыдущая версия… — Кивнул Эрвин, аккуратно переступая с ноги на ногу, стараясь не начерпать песка, прибитого недавним мелким дождем. На море стало холодно, спасла куртка из багажника.       Первая версия слов Леви звучала как «Спасибо, что не забыл об училище», но Эрвин несколько раз просил ее перефразировать до тех пор, пока его не удовлетворила формулировка.       Леви смеется, хватая его в полутьме за руку. У моря темно: два длинных высоких фонаря остались совсем далеко и кажется, что перед ними не море, а разлитое масло. Горячий ток пробегает по руке, когда его пальцы плотно сжимает чужая рука. Сердце пропускает удар, и он почти бежит за ним, поспевая в темноту. Ветер развевает волосы, сбивая их со лба. Пахнет солью, пахнет водой, водорослями. Пахнет свободой. Пахнет терпко — парфюмом Эрвина, едва отслеживаемым на этих ветрах.       Они выходят на полосу прибоя — там, где волны начинают свои игры. Звук моря успокаивает, ровно как и шуршащая куртка Эрвина. Самому Леви не холодно и пробирают его только совсем резкие и внезапные порывы ветра, бегущие от самого моря. Самое северное море Леви. Самое любимое.       — Я не мог же о тебе не подумать, ты же мой подчиненный! — Строго и пафосно говорит Эрвин, но его обрывает резкий смех Леви.       Впервые за долгое время ему абсолютно насрать на то, что о них подумают другие. Потому что на пляже нет никого. Редкие туристические палатки остались далеко, там, где только начинается сосновый лес. Вряд ли его смех перебьет холодный прибой.       — О да, как я мог такое забыть?!       Он влечет его вдоль берега, по мягкому мокрому песку, плотному и твердому.       Леви не выпустит его руки. Его греет, что он может не только говорить. Но и делать. А что он сам для Эрвина делал?       — Эрвин…       Спустя минуты молчания и игр воды почти у самых его ботинок, Смит поворачивается, но Леви видит только силуэт. Не видит глаз. Чувствует тепло. Шуршащая куртка распахивается, надуваемая ветром как парус.       — Ты замерз?       — Да, господи, нет! Я… Просто…       Остановившись, пальцы хватает его вторая рука. В два раза больше тепла. В два раза больше нежности.       — Я просто хочу сказать «спасибо»… — Шепчет Леви, трусливо надеясь, что его слова он не услышит, оглушенный очередной волной прибоя, разбивающейся о крупные круглые камни. Но слышит. Сжимает пальцы сильнее. Ничего не говорит и готов продолжать путь, но только одергивает его, тянет назад. Тянет вниз.       — Поцелуй меня.       Нужно приходится просить, иначе даже будь он в пуантах — не дотянулся бы.       Эрвин, наверно, улыбается. Этого не видно в темноте.       — А если я попрошу тебя преподнести мне это в виде подарка?       — Подарка? Окей… — С задором вещает Леви и тащит его куда-то дальше. Проходит несколько метров и заползает на невысокий камень, одиноко стоящий на берегу, так, что Эрвин ему теперь наверно по плечо и послушно подходит к своему возвышающемуся подчиненному.       — Ой-ой-ой, боюсь-боюсь! — Он точно улыбается. Потому что Леви чувствует этот изгиб губ. Мягкий, терпеливый. Ему редко доступна такая высота, и он готов ею воспользоваться. Ветер готов был бы его снести своими порывами, но они довольно далеко от линии воды, что спасает от соленых брызг.       Смит поднимает голову так, чтобы Леви было доступно его лицо. Целиком, чтобы ощущать его губы на зардевшихся щеках. На висках. На охлажденном порывами ветра лбу. На смешливо морщащемся от его поцелуев носу. Там, где редко пробивается щетина. На плотном мощном подбородке.       — Не увиливай, я все еще не… — Начинает он, но поцелуй — жадный, властный — перебивает так, что мысли путаются и продолжение этот мир больше не услышит.       Леви умелый. Леви жадный. Леви нежный и грубый одновременно. Леви требует. Леви просит. Леви… От почти невесомых мягких касаний губами губ до голодного пожирания его рта. От отстраненных и холодных линий, которые он чертит кончиком языка до инвентаризации его зубов вязким вызывающим поцелуем.       У него целый спектакль.       Постановка только для Эрвина, который в умопомрачении все еще сжимает его руку своими руками, как тонущий в болоте хватается за веревку.              Запах его слюны мешается с запахом прибоя, шумом воды.       Сейчас он чувствует себя самым счастливым. Получил подарок.       А Леви… Никак не может остановиться, подныривая свободной рукой под воротничок его небрежно расстегнутой рубашки. У него кружится голова, его ломает до звона то в голове, а то и где пониже. Только разбивает мысль, одна яркая сильная мысль. Очень сильная.       «Я тебя люблю. Эрвин, я тебя люблю. Я тебя люблю, Эрвин…» — формулировки путаются и Леви, сбившись и злясь на самого себя несильно прикусывает его губу. Он знает, что слишком слаб, чтобы сказать ему это. Это же просто свидание. Простое свидание, ничего такого. Они просто трахаются. Гуляют. Иногда… Иногда происходит что-то экстравагантное…       — Зачем ты подарил мне букет? — Он едва отстраняется, но совсем чуть-чуть, чтобы даже ветер между ними не смел пройти. Эрвин опускает голову, разрывая эту теплоту. Леви не видит, как тот все так же смущенно улыбается.       «Потому что ты дурак и я дурак, Леви…»       — Потому что подумал, что тебя это порадует! — Буквы слетают из его губ прямо в чужие, когда он снова поднимает голову. И хотел бы видеть его глаза. Хотел бы видеть хотя бы звезды, но видит только темный силуэт, нащупывающий его губы своими снова.       — Меня порадовало… — Голос — словно бы невзначай. — Мне нравятся розы, Эрвин…       Когда Леви поднимается на лифте на свой этаж, у него сердце колотится так, словно сейчас словит сердечный приступ.       Едва включился свет в машине, как он прищурился. Потянулся за рюкзаком. За цветами. Отстегнул ремень.       Эрвин щелкнул кнопкой наверху, оставляя только свет фар тихо урчащего автомобиля, упирающегося в самый угол разворота.       — Давай сходим поужинаем, а? — Попросил он.       — Когда?       — Я съезжу к отцу в субботу. Вечером с ним к нам на постановку. Отвезу его домой и…       — Воскресенье утро? — В едва уловимом нетерпении спросил Аккерман, инстинктивно прижимая к груди букет. Они привыкли разрешать такие вопросы в переписке, а сейчас… Сейчас он абсолютно уязвим.       — Ты успеешь подготовиться, м? — Здесь уже нет опасения.       — Ты можешь приехать в понедельник. У нас выходной.       — А у меня нет. — Шуршал наивно и обиженно Эрвин. — А классы?       — Там нет ничего серьезного, все с утра и рано после обеда. Загляни ко мне в понедельник, пожалуйста? — чуть с большим напором попросил Аккерман.       — Я сверюсь с расписанием и сообщу тебе… — Урчание. Довольно ли — недовольно ли, но все же договор между ними предполагает день, когда это устраивает всех.       — Спросишь Мину окошко в твоем расписании для того, чтобы меня трахнуть?       Слова вышли дерзновенными, покушающимися. Обычно он так расхорохорен уже после того, как почувствует Смита телом, но сейчас…       — Что?       — Что слышал… — До крови прикусив губу, Леви открыл дверь машины и в спешке вылетел, взбегая по лестнице в подъезд и набирая код руками почти трясущимися. Букет в руках раздается пульсирующим розовым запахом, смешивая все эмоции в неопределенный кусок глины, из которого Леви хочет вылепить нового себя завтра утром.       Нового. Чуть более счастливого, чем тот Леви, который проснулся сегодня.       После быстрого душа, забираясь под холодное одеяло, Леви получает сообщение:       «Нам нужно наведаться к моей подруге.»       — Какой дурак делает студию на пятом этаже?       — Тот дурак, у которого нет денег для того, чтобы сделать ее на первом этаже в самом центре города. — Эрвин выдыхает. Выдыхает тяжело. На нем рубашка темно-синяя. Джинсы. Кроссовки. Значит встреча совсем неформальная. Но Леви прав — пятый этаж — это безумие. Особенно если учитывать, к кому в гости они идут.       — Это ее студия?             — Почти. Она в процессе выкупа.             — Откуда ты ее вообще знаешь?       — Студию или подругу?       — Подругу.       — Это… довольно долгая история. — Эрвин останавливается на небольшой площадке перед белой железной дверью. — Мы пришли.       — Слышу… — Леви ворчит. Он уже слышит массивные биты из-за двери.       Нажатие ручки — и на них обрушивается пусть и эхом отдающаяся музыка, словно через какой-то фильтр, но все же она куда ближе. Ее можно ощутить, пощупать. Светло-серый ламинат. Почти белые стены. Сама по себе «гостиная» мала, метра три на три, наверно, но девушка за импровизированной стойкой рецепции абсолютно не скрывает своего удивления. Эрвин занимает слишком много места, да и в принципе, судя по обуви, оставленной на коврике, таких гостей никто здесь не ждал и не видел.              — Добрый день! — опережает ее открытый рот и нахмурившиеся брови Эрвин, максимально дружелюбно улыбаясь девушке с персиковыми волосами. Она красива, чертовка. Леви передергивает, когда он незаметно для себя самого начинает на нее засматриваться. И даже проводит параллели. Он бы ее поставил в одну строку с Петрой, но только вот из-за стойки не видно ничего кроме ее лица.       — Добрый… — Настороженно отвечает девушка, переводя взгляд с Эрвина на Леви. Последний едва кивает ей в знак приветствия, и когда его спутник представляется ей, у нее на лице расцветает улыбка. Леви чуть разочаровывается: у нее острые длинные клыки, чуть повернутые по отношению к зубному ряду. Он видел такое в восточных странах, где это даже признавалось как элемент шарма, некой разумной экстравагантности. И просто моды. Но ее красоты это совсем не испортило. Скорее наоборот.       — А, господин Смит! Простите, пожалуйста! — Улыбается она и, к удивлению визитеров, вытаскивает из-за стойки рецепции огромное бесформенное кресло-мешок цвета фуксии: — Простите, пожалуйста, у нас пока одно, мы пока еще не совсем переехали!       — Ничего страшного, — глядя на ее виноватое лицо, Леви все же вставляет свои пять копеек и разувается. Его сейчас интересует другое. Посреди комнатки ожидания, в белой стене вырезано окно и, судя по цвету, оно затонировано. Но если Леви может увидеть, что происходит внутри, значит…       — Эрвин, это плохая идея. — Шипит он, когда девушка за стойкой надевает наушники.       — Подожди и не суетись. — Спокойно и тихо отвечает директор театра, уверенно и несколько насмешливо глядя на шокированное лицо своего худрука. — Все нормально, ты сейчас сам поймешь…       Но Леви не понимает.       И когда раздаются аплодисменты в зале, он отходит к окну, ведущему в небольшой двор, выскальзывающий змеей на один из центральных проспектов города Х. Отходит вовремя, ибо с его ростом дамы на высоченных стрипах его бы просто не заметили… Сопровождаемый удивленными и заинтересованными взглядами Эрвин приветливо улыбается, не пытаясь скрыть свое присутствие в студии. Аккермана что-то колет и он честно надеется, что это не…       Ревность.       Она выходит последняя, и если бы не широкая улыбка Эрвина, Леви бы не понял, что это сигнал к разговору. Девушка за стойкой вытягивается по струнке, но высокая женщина на высоких бежевых стрипах-босоножках, в широких спортивных штанах и огромном лонгсливе кивает ей.       — Нифа, все ок, не парься!       У нее зычный смешливый голос.       — Смит, твою мать, вот занесло-то тебя!       Он встает с кресла, и она на каблуках ростом с него. Обнимаются. Тепло, но довольно сухо и коротко. Она оборачивается и Леви замечает очки в роговой оправе, конский каштановый хвост с выбившимися прядями и длинный крючковатый, словно бы поломанный нос.       — Так, пойдемте-ка в зал, тут сейчас будет плотненько. — И стуча каблуками она слишком уж юрко заходит в большой зал. Леви становится даже немного завидно: зеркала до самого пола, подсветка сверху и снизу. Покрытие сценическое, черное, плотное. Черные стены. Несколько больших окон, открытых нараспашку. Леви прикрывает дверь в тот момент, когда женщина садится на один из подоконников. Эрвин следует за ней.       — Ну, рассказывай, как дошел до жизни такой? Что у тебя за симпатичный пажик? — хихикает она совсем бесстрашно и у Леви глаза наливаются кровью. Ох нихрена себе звание. «Пажик». Только глядя в зеркало, Эрвин видит его отражение и сразу же пытается справиться с ситуацией:       — Ханджи, это Леви Аккерман. Художественный руководитель моего театра. Любить и жаловать, пожалуйста!       Женщина забывает про попытку расстегнуть застежку на одной из босоножек и выпрямляется, вытянув спину. Поднимает глаза сначала на Смита. Потом на Аккермана. Эрвин продолжает:       — Леви, это Ханджи Зое. Это… Моя старая подруга и руководитель команды по стрипу.       Леви прикрывает глаза и искренне надеется, что это просто луны сошлись не в том порядке сегодня и Эрвин с ума-то не сошел! Но видимо все же сошел. Когда он открывает глаза, Ханджи вглядывается в его лицо с какой-то безумной фанатичностью так, что даже очки не спрячут этих эмоций.       — Ты с ума сошел? — но этот вопрос задает Эрвину сама Ханджи Зое, предопределяя один из тех, что Леви готовился задать ему после выхода из студии. — Я думала мы кофе попьем, а ты вон че, куда меня решил ввязать!       — Так, стоп. — Вмешивается Леви, с удовольствием скользя носками по привычному покрытию и подходит к подоконнику. — Что происходит?       Зое смотрит на Смита. Смит смотрит в зеркало. Аккерман смотрит на Зое. За дверью раздается шум и шорох: танцовщицы выходят в «гостиную» и о чем-то довольно громко разговаривают. Слышится голос Нифы и десятки других.       — Нам нужно поставить спектакль. При этом состав, который должен выходить, должен быть прямо… Новым.       — Мы выходим на чемпионаты… — Недоверчиво начинает она, но перебивает строгий чиновничий голос:       — По нашим меркам «новым». Я прошу тебя поучаствовать в спектакле с твоей командой, Ханджи.              — Ты ебанулся. — Шепчет Зое и Леви даже нечего добавить.