Искусство требует...

      Леви злится. Впервые за долгое время злится.       Ханджи Зое опоздала к собственной команде и это уже свершившийся факт. Леви не беспокоит, что она опоздала к нему, но здесь ее ждут ее собственные ученики, которые неловко жмутся вдоль станка от его строгого и несколько обреченного взгляда. Служба безопасности по его просьбе довольно резво подготовила на десять человек пропуска, но вручать их пришлось ему самому, а не их руководительнице.       Но схлынул запал, гнев.       Слишком интересный набор для тех, кто танцует столь нетривиальный стиль. Здесь два парня, уже известная ему розововолосая девушка и еще несколько представительниц женского пола, куда менее примечательных в сравнении с ней.       Он раздает небольшие конверты с именами, вглядываясь тем временем в их лица и фигуры. Нужно запомнить хотя бы в лицо. Иначе будет сложно. Имена… Запомнил только троих. Парней, несколько угрюмо кивнувших ему, и Нифу — девушку с рецепции в студии Ханджи. Протянув руку за конвертом, она подобострастно заулыбалась, хоть до этого и абсолютно неприкрыто нервничала.              А еще нервничала, видимо, из-за своей начальницы, которая ворвалась в зал.       — Какого… — успел только тихо Леви. Он ждал ее звонка, чтобы пропустить ее через охрану как опоздавшую. А тут она влетела, стаскивая кожанку и ботинки просто на ходу. Мало того, что в ботинках она прошла пусть и по краю, но все же по залу, так еще и опоздала почти на полчаса…       В открытую дверь заглянул Бернер и, столкнувшись взглядом с недовольным Аккерманом, ужом уплыл обратно в коридор. Вот сердобольный, пожалел сиротку-стрипуху и пустил ее таким на репетицию… Или что это? Показ? Прогон?       — Всем привет, бусинки!       Пришлось отвернуть от нее ухо. Кто же знал, что в такой тонкотелой очкастой телке столько дурости, чтобы орать? В ответ прошло по залу резвое «привет», словно вымуштрованное. Прям армия, а не команда, которая мгновенно ожила и все же отлепилась от станков, пройдя в центр.       — Ну что… — она кинула куртку на станок и потянулась, явив миру худые руки с большими трицепсами и взмокшие подмышки на серой майке на пару-тройку размеров больше и с огромным вырезом. Команду, видимо, ничего не смутило. Вот совсем ничего. Черные тонкие лямки топа-бюстгальтера выбивались на широких плечах. Она подошла поближе, поравнявшись с Леви, и у Леви, наблюдающего за ней в отражении зеркала, складывались какие-то двоякие впечатления, переминаемые с одной стороны раздражением, а с другой — какой-то легкостью в стиле «ну и будь тогда что будет, чего я парюсь, это затея Эрвина, вот пусть и разгребает».       — Ну что, Господин Аккерман… — она обратилась к нему и он впервые посмотрел на нее не через зеркало, а напрямую. — Что у нас по плану сегодня? Ты же не зря нам так любезно предоставил площадку для тренировки, да?       Леви молча подошел и в гробовой тишине протянул ей небольшой белый конвертик.       — О, зарплата?! — заверещала она. И заверещала искренне, чем поставила Леви в полный ступор.       — Рановато. Это пропуск. — под тихое прысканье ее студентов, Леви мог только сжать зубы и прошипеть.       — Пропуск в училище?! — Голос повысился разом на несколько тонов и она скукурузилась, явив миру какую-то очень трогательную мордочку. Леви замер окончательно. За минуту своего присутствия в зале она просто низвела его эмоциональное состояние до самых страшных эмоций — неуверенности и опасений. Что еще она выкинет? Что от нее ожидать? И почему в этой ситуации он выглядит откровенно как дурак?       У Леви все четко. Есть субординация. Есть должности. Все это вписывается в сетки и ранги.       А здесь… мало того, что это была максимально неуютная идея Эрвина, которую он не мог игнорировать, но еще и полное нарушение его устоев. Это ему коллега? Подчиненная? Ученица?       Кто вообще такая эта ваша Ханджи Зое?       «Кто такой Джон Голт?»        В зале пошел тихий смешок. Леви отвернулся, но ему в спину тихий голос прошептал:       — Я никогда так близко не была к искусству…       Он не успел повернуться к ней, как услышал уже сияющий в своих эмоциях голос — уже совсем другой, властный. «Правильный», настраивающий. Тот, кто работал с группами людей, знает как «такой» звучит. Звучит звонко и даже как-то «гаркающе». Прорезает огромный зал.       — Так, а чего стоим? Разминка где?! — она поворачивается к нему, делая два шага от станка. — Колонок нет, как я понимаю?       Леви качает головой, поздно вспоминая, что вряд ли она под классику ставит им номера.       — Ладно, — с ленцой тянет она. — Я предусмотрела…       Из рюкзака достается небольшая колонка-бочонок и спустя пару секунду раздаются биты, жалко утопая в пятиметровых потолках и просторном почти квадратном зале с большими окнами.       Когда команда рассеивается по залу, Леви с неудовольствием отмечает, что их слишком мало. Десять? Плюс Ханджи. Где еще брать людей? Чтобы было больше 60% нового состава, нужно чтобы всех было… больше.       К своему собственному стыду, он все еще не может придумать концепцию. А значит — не может понять количество необходимых людей, количество сцен.       Но…       Он слышит музыку. Видит рисунки.       Дробные цепочки движений, разбитых странными звуками откуда-то издалека.       Видит шеренги, колонны, треугольники и клины, пересекающиеся, перетекающие из одного в другой. Ночами. Когда разбивает бессонница. А в последние недели ее много. Пришла осень? Или что-то другое?       То, что может это преодолеть, не хочет ехать к нему домой самостоятельно и даже вряд ли подозревает о такой необходимости. Но попросить Эрвина об этом — это сдать границы. Окончательно раствориться в нем. И никакие успокоительные не помогут после.       А ему в еженочном довольно бредовом полусне рисуется красивый хореографический пейзаж. Воздушный и легкий. А потом туда как-то абсолютно страшно вклиниваются эти странные танцоры Ханджи. Только… Картинка меняется мгновенно, шуршит по кулисам, тонет в тенях, скрадываемых софитами. Это больше схоже с цирком, а не танцами.       Леви хочет полёта. Леви хочет кольца. Леви хочет падения. Леви хочет эти чертовы каблуки, на которые он столь задумчиво смотрит, пока Ханджи их обувает. Сегодня на ней высокие черные ботильоны. Выше щиколотки, кожаные и потертые, похожие на обрезанные сапожки. И они кажутся такими массивными, но одновременно почему-то у Леви просыпается какое-то странное ощущение… жертвенности.       Ханджи смотрит на него. Ловит замерший взгляд. Не боится совсем его, но едва окликает его тихо по имени, как он поднимает на нее острый и строгий взгляд, каким обычно буравит своих учеников или труппу.       — Так… что мы делаем? — Палитра эмоций ее голоса Леви несколько угнетает. Теперь она терпелива и спокойна, словно стала наконец именно руководителем, равным ему специалистом, а не кем-то помимо.       — Я хочу посмотреть вообще что вы умеете.       Ханджи встает. Скрещивает руки на груди и Леви внутри себя разбивает вдребезги истерику об остатки холодного разума: она и так была выше, а тут он словно снова с Эрвином разговаривает.       Только у этого «Эрвина» глазки с искорками, очки огромные и хвост какой-то сзади наперекосяк, с единственным маленьким крабом, а не сотней шпилек в нем.       — Хм, нет, ну без ТЗ и результат хз! — Она хмурится, но через секунду процветает снова с как если бы слова Леви не причинили ей никакого вреда. У него же складывается «ветреная», но, по сути, он рад, что у нее из головы так быстро выветривается негатив. Может в этом и есть секрет ее движения?       — Я хочу понять что вообще вы делаете.       Аккерману неловко признаться, что вчера вечером с видео с чемпионатов по frame up strip он медленно перешел в категорию pole sport, потом pole exotic, а потом его какая-то невидимая сущность повела на порно-сайты. Только проблемы с бессонницей это не решило вообще никак.       — Все что захочешь, то и сделаем… — задумчиво проговаривает она почти по слогам, разглядывая своих питомцев, бесстрашно садящихся если не в полный шпагат, то прямо в глубоко приближенный. — Эрвин не рассказывал тебе про наши профиты?       — Он сказал «поговори с ней сам». — И это звучит несколько агрессивно. Она же не ведет ухом. Ей он неизвестен ровно так же, как и она ему.       Сегодня вечер четверга. Завтра спектакль и по-хорошему прогнать бы его еще раз на сцене, но Леви же должен сделать что-то… что-то. С ними. С ней. С задачкой Эрвина. Тот вернется только в понедельник и Леви снова ставит зарубки в их календаре. Снова Смит пропускает свои недели и свои дни. За окном уже октябрь и у них на самом деле до паники мало времени — до постановки спектакля к конкурсу.       Основной состав занят в спектаклях, которые, несмотря на расчет довольно камерный и экономичный, оказывается популярными. Смит дает интервью каждую неделю все новым и новым изданиям.       Леви рад. Честно рад. Но все равно каждую ночь попивая то зеленый чай, то какой-нибудь пуэр или улун на кухне, читает комментарии к его интервью.       В целом комментарии скатываются к тому, что он, будучи столь молодым, не мог поставить что-то стоящее. И здесь Леви начинает мысленно хорохориться. Или еще комментарий — что он распустил всю команду театра и спустил в канализацию талант Майка Захариуса. Все это — приправленное откровенными сплетнями и ссылками на предыдущие информационные материалы, включая соцсети самого Захариуса, который все же вернулся в страну. Но к Эрвину так и не пришел.       Третий вариант комментариев — это творческие скабрезности. И к данному виду комментариев у Леви свой интерес — личный и одновременно профессиональный. В своих способностях постановщика он не смеет сомневаться: годы опыта свое сделали. Всем все доказали. А вот в том, как он видит местного зрителя — уязвленно негодует от собственных пассажей, ведь все же он был готов к постановкам к другому зрителю. А здесь… Здесь выданный ему карт-бланш все же нужно было оправдать.       И судя по тому, как радостен порой Эрвин, подписывая бумаги — он тоже.       Значит, оправдал?       Далось ли ему легко поставить три спектакля разной направленности? Далось ли ему легко все это выдумать, разложить? Легко ли было работать с труппой, которая рассеялась наполовину после конца сезона в знак протеста тому, что назначили Смита директором?       Леви им не чужой. Да и Эрвин тоже. Но Шаддис был куда менее требовательным, менее суровым, а об Аккермане слухи идут с самого училища, так тесно связанного с театром. И да, Леви вряд ли спокоен. Вряд ли добр и мягок. Но из его рук выходят хорошие специалисты. Танцовщики, постановщики, которые если и не идут в театр, то могут идти дальше в университеты или другие учреждения с чистой совестью — всему, чему их мог и должен был научить их преподаватель училища — он научил.       — Леви, если мы покажем тебе наш последний чемпионатный номер, тебе будет достаточно?       — Это тот, который был с веерами? — Он откликается на ее голос чуть с задержкой, невольно выныривая из собственных мыслей. И теперь уже с небольшим тормозом отвечает Ханджи, нахмурившись и открывая рот, но он ее опережает:       — Я же должен был знать, к чему я должен был быть готов?       Когда они исполняют номер, Леви долго молчит. Он уже видит, куда должен вставить эти акробатические штуки. Эти жесткие падения с каблуков — и выглядят они куда более опасно и непривычно, динамично, чем простые падения, принятые в современном танце. Он не замечает, как зажевывает губу и выходит из транса, когда уже команда разбрелась к станкам за глотком воды.       — Ханджи, а если мы…       Последующие два часа Леви не отпускает их, мучая без музыки странными расстановками и мучаясь от того, что к его собственному удивлению, она отлично понимает, что ему нужно:       — Бит, бит-клэп! Поворот! Колено. Затяжка, клэп!       Аккерман задумчиво смотрит на то, как они в несуществующий и выдуманный им пару минут назад тайминг почти синхронно делают отдельные комбинации, выходя то в мост, то в поворот, то совсем в партер, распластываясь по полу в тишину.       — Там этого нет… — аккуратно поправляет он ее, когда она добавляет ненужный неловкий «клэп» в музыку, а она только поворачивает на него голову, распластавшись в партере и он жалеет, что сделал ей замечание. Глаза сверкают, челка и боковые пряди растрепались, свисая влажными от пота кудряшками.       — Зай, блять… — вырывается это у нее, — не еби мне мозги, у меня здесь замах пропадает без клэпа.       — Ладно, пусть будет…       Впервые за долгое время Леви смотрит на то, как магия творится действительно под его руками, но практически без его участия и именно так, как ему снилось длинными ночами.       — У нас есть душ! — Он тычет пальцем куда-то в сторону, но сменив одежду, его мокрые от пота гости, только озадаченно на него смотрят.       — Хорошо живете, балеруны! — Выкрикивает она из какого-то лонга, накинутого поверх мокрого топа. — Душ у них есть, а вот колонки… Абель, дай колонку, кстати!       Пахнет почему-то мокрой штукатуркой. Это духи Ханджи? Или какие-то ароматические обонятельные приколы?       — Ну что, поговорим?       — Мне нужно спуститься, посмотреть на прогон. А потом… Кофе?       — Скучный ты какой-то, Аккерман! — попрощавшись с Нифой, напоследок кинувшей на Леви какой-то очень уж радостный взгляд, Ханджи хватает сумку и закидывает ее на плечо. — Кстати, где ты живешь?       Он поеживается, хватая толстовку и сумку. Выходит из зала, следуя за ней и выключая свет.       — Какой кофе, если сегодня четверг? Скучно!       Хмыкает, но застывает в дверях — не знает куда идти. Он коротко ладонью указывает ей на небольшой коридор, который выводит на ярко освещенную лестницу. На лестнице опережает ее и спускается в еще один небольшой коридор, который освещен только двумя маленькими лампами.       — Ого! — Она вытаскивает телефон и останавливается. Леви проходит стеклянный коридор и замирает у него конца, нервно ловя себя на мысли, что с такой расторопной дамочкой он далеко не уйдет. Для нее все в театре будет казаться чем-то сказочным и новым, а он… А он уже давно к этому всему привык. Интересно, как ей вообще без душа после такой тренировки? Фу, господи…       Но когда Леви Аккерман со своей излучающей удовольствие спутницей проходит в большой зал, раздражение сменяется изумлением.       В темном партере позади его хореографов сидит тот, кто не должен был. Совсем.       — Захариус?       — У вас милый звукооператор!       — Ты про Моблита?       — Да, он предложил мне помочь ему… То есть… Предложился помочь мне с переездом.       — Каким еще переездом? — Леви подзывает официанта и просит две пасты, коктейль и кофе. Коктейль — ей. Кофе — ему. После такого будоражащего гостя не горит желанием даже думать о том, чтобы спать. Но к своему собственному удивлению — еще не написал Эрвину.             Она сидит напротив, скрытая в огромном длинном лонге цвета фисташки, и ей этот цвет идет. В любимом ресторанчике Леви она смотрится совсем не как дама из высшего света, да и сам Леви выглядит довольно простенько в своей привычной толстовке, скрывающей только тонкую футболку. Итак, на фоне разнаряженных дам на каблуках Ханджи выглядит как случайная гостья города Х, а Леви — как подросток, который решил привести любовь всей своей подростковой жизни в самый дорогой для него ресторан.       Но Леви здесь завсегдатай и отношение к нему соответствующее — сдержанно-приветливое. Он оставляет чаевые. Небольшие, но регулярные. А для персонала это кажется куда более значимым. Это место ему показал Эрвин, ровно так же пригласив его после какого-то из спектаклей. Единственное — они привели за собой хвост в виде парочки журналистов, которые на фоне только еще начинавшейся карьеры Леви как хореографического руководителя и Эрвина — как директора театра, очень сильно хотели поймать какую-нибудь паршивую о них информацию.       Система травли в сетях была налажена, и Эрвин все же выяснил откуда проистекала такая желчь, но Леви он не сказал, не желая его тревожить, несмотря на его длительные просьбы. Злило ли его это? Разумеется, но сопротивляться Смиту все же сложно. Он, несмотря на тонкую творческую душу, все же прет как танк и черта с два можно его переубедить, если он решил и решил для себя обоснованно.       Но сегодня за окном недовольных рож с камерами нет. Но есть внутри. Леви бесят дамочки, которые компанией оборачиваются на Ханджи. И она, как бы не сидела, все же чувствует себя неловко. Чуть больше ссутуливается, когда берет в руки телефон. Леви же не может сказать, что может этих баб откровенно купить. Деньги у него водятся, а разве для них это не главное?       — Эй, расскажи, о чем вы договорились с Эрвином. — Она поднимает на него глаза, но не откладывает телефон. Леви вздыхает, но спустя буквально несколько мгновение, она выпаливает:       — Мы успеем на Остров?       — Куда? — переспрашивает Леви.       — На Остров. — Она повторяет уже утвердительно, и, видя несколько изумленный взгляд собеседника, все же поясняет: — Я в хостеле здесь осталась. А в выходные переезжаю в квартиру.       — Там же? — поднимая брови спрашивает Леви и не может для себя понять — с опасением или какой-то радостью? Она кивает и оглядывается в окно, за которым начинается дождь. За ней сидит компания дам, где каждая сидит с бокалом шампанского. И больше ни с чем.       Раздражают.       Раздражают, потому что судят по обложке. Да, она здесь встрепанная сидит, как воробей. Да, он ее сюда привел и ему должно было быть несколько неловко. Наверно. Но нет. Для Аккермана нет хуже смысла, чем казаться, а не быть. А он знает, что она может быть. Видел на видео. Видел сегодня вживую, когда она вымуштровывала своих подопечных на раз-два. У нее отлично получается. И сейчас сидящая здесь задумчивая дама, встрепанная, в какой-то разлетающейся одежде — знает, как быть, а не казаться.       Он запал на нее, отсмотрев видео с последнего чемпионата. Судя по публикациям в соцсетях, кто-то слился в последний момент, и Ханджи пришлось самой вставать в номер, хотя это не планировалось.       — У тебя порван мениск? — спрашивает он внезапно. Спрашивает тихо, но ему в каком-то приступе паранойи кажется, что его слушает весь ресторан.       — Нет, с мениском все в порядке… — задумчиво отвечает она, и в этот момент приносят коктейль. Ее выбор для Леви оказался… приятным. Джин-тоник. Без всего.       — А почему ты писала про проблемы со здоровьем после последнего чемпионата?       Она хмыкает и делает небольшой глоток из стакана, изумительно легко игнорируя трубочку.       — Нет, с опорно-двигательным аппаратом у меня все в порядке…       Леви молчит, пристально глядя на нее. Не знает, почему его так к ней тянет. Не в каком-то сексуальном или эротическом плане. В очевидно — профессиональном и человеческом.       Она для него глоток воздуха. Все та же возможность изменить искусство так, как он его видит.       — Ой, да это мелочи. — отмахивается она, но она еще не знает, насколько это бессмысленно.       — Да ну? Мне нужно знать, с кем я работаю.       — Ну… Хорошо, у меня была отслойка сетчатки. На левом глазу… Поэтому… — Она подносит на уровень носа стакан, закрывает правый глаз и, глядя ровно на Леви, сдвигает его к носу и дальше, но совсем чуть-чуть. — Я вижу частично.       Она открывает второй глаз и все же выравнивает по центру стакан, в котором в теплых небольших отсветах фонариков, натянутых лентой где-то над невысоким потолком, отражается блеск ее тяжелых очков.       — Это не мешает. — Предвкушая вопрос Аккермана, отвечает она и пожимает плечами, как-то разочарованно опуская стакан. — Просто… Это тоже немного крест поставило.