Искусство требует...

      А вот кто их не любит, так это Петра Рал. Она совсем не местная — девочка с Севера, и ей белые ночи уже осточертели. Однако та романтика, с которой они ассоциируются в городе Х, трогает ее за душу.       Ей посчастливилось только однажды прогуляться с ним. Общежитие училища находится совсем в другой стороне, но как-то по чьему-то лукавому запросу ссаботировав своего новоиспеченного руководителя, труппа устроила тимбилдинг в виде бархопинга. От бара к бару, от центра к острову, и захмелевшая Петра надеялась, что ее прекрасный принц все же рискнет положить ее с собой на кровать. Развели мосты, город погружается в задумчивую дымку, но не тьму, освещаемый остатками и началом солнца, только на несколько минут «перезагружая свою батарейку».       И Петра Рал не хочет ехать в общежитие.       Она ему здесь ближе всех, осталось шесть девушек, одна из которых живет на острове, а значит, что кому-то придется вызывать такси за свою, полную стоимость, а ей так далеко ехать, а у нее нет денег, ведь она юная, но безупречная балерина, которая вступает на путь балетный только-только.       Лжет, конечно. Всем лжет. И себе тоже.       И Леви, выслушивав ее тарабарщину, не смог вербально отказать, но только сухо вызвал ей и другим девушкам такси откуда-то от небольшого сквера. Авантюра не удалась. Петра ехала в ту ночь в такси одна, смотрела на расцветающий розовым заревом город Х и ненавидела белые ночи всеми фибрами души.       Как и авантюра Эрда увидеть своего руководителя в пьяном виде — не удалась. Чем больше тот пил, тем более сухим и угрюмым становился.       Брал себя под контроль.       И когда рассадил всех по машинам, оставшись один в сквере около церкви где-то между суетливых линий и суровых проспектов, этот контролирующий и спокойный не придумал ничего лучше, чем позвонить Эрвину Смиту с хохотом и фразой «поехали, красавица, кататься». Почему он ему позвонил тогда, он не знал. К тому времени они только что и переспали один раз и… больше не было ничего.       А тот не придумал ничего лучше, чем приехать к нему через десять минут и обнаружить его лежащего на скамейке в сквере. Поставив машину на аварийку, Смит вылетел из машины моментально, проворачивая в голове максимально различные варианты. Но едва увидев над собой знакомое лицо, Аккерман расцвел.       И Смит не придумал ничего лучше, чем отвезти строптивого коллегу в круглосуточную точку фастфуда, слушая его тонкие и откровенно пьяные изъяснения по поводу творчества современных художников и всякие-всякие междисциплинарные исследования. Он — педант и официал, измазался в розовом соусе, совсем не предназначенном для картошки и насильно кормил Смита, хваля его широкие спортивные серые штаны…       Были белые ночи, и Эрвин, хохоча за столиком на улице при фастфуде, почему-то свято был уверен, что утро субботы его ждет… Незабываемое.       А оно и было незабываемым. Леви сбежал из его квартиры едва утро начало формально вступать в свои права и потом не отвечал ни на сообщения, ни на звонки. Пришлось поднимать картотеку и смотреть адрес прописки.       Аккерман открыл домофон слишком уж поспешно. И когда вместо курьера увидел в холле у лифтов Смита — обомлел. В каких-то спортивных шортах, встрепанный, с голым торсом. Может с больной головой, но он выглядел настолько шокированным, что взял пакет у курьера, последовавшим из лифта через несколько секунд, на полном автомате.       — Ну… Проходи, чего стоишь…       — Я думал ты сдох. — Едва закрылась дверь, Эрвин выдохнул ему в спину. Тот пожал плечами нервно, ломано.       — С чего бы. Я только встал… — Забурчал и забурчал чайник, среагировавший на кнопку. Леви вернулся в коридор и только в момент, когда увидел огромного Смита в своем небольшом коридоре, кажется понял, что произошло.       — Ты как мой адрес… — Звук был глухим, хотя голос точно не ломался. Эрвин оперся о косяк, почти целиком загородив входную дверь и зеркало на ней. — А, кадры…       — Ты зарегистрировался недавно, а как же новоселье? — Смит улыбнулся, глядя в зеркало напротив двери. Острые отражения — его и Аккермана, черноволосого, худого. Он не видел его без одежды, пусть и… Пусть и были возможности пересечься. И нагло скользящий по нему взгляд Аккермана все же напугал.       — Какое к черту… — Леви схватился за переносицу и развернулся, возвращаясь на кухню. — Че ты встал, иди сюда.       И не дождавшись официального вежливого приглашения, Эрвин, скинув ботинки, прошел в его кухню.       — Почему ты ушел? — в лоб. Вопрос некрасивый, но и поступок не самый радужный.       У Леви в чашке дымился кофе. Он, открыв холодильник, разбирал доставку от курьера. Молчал. А потом, как закрылась дверца холодильника, перевел взгляд на Смита, озадаченного и ироничного.       — Мы переспали?       — Нет.       Выдох облегчения был максимально естественным и даже громким на небольшой кухне.       — Почему?       Эрвин поморщился. И глядя на моментально поменявшееся лицо Аккермана, просиял.       — А надо было?       — Ну…       Отвернулся, чтобы налить в чашку ему кофе без всяких вопросов. А как поставил на стол — с размаху уселся на стул. Не окончил.       — И часто у тебя такое?       — Когда… что?       — Когда ты пьяный заваливаешься к кому-то?       Леви замялся. Сделал глоток кофе.       — Было в первый раз. И, надеюсь, в последний.       Окидывая взглядом утренний класс, Леви пытается скрыть радость. От самого себя в первую очередь. Класс совсем небольшой. Здесь стажеры и четвертый курс. Где-то человек тридцать. Но Леви выхватывает глаза. Едва разлепленные, спросонные.       Глаза Жана Кирштейна.       Кирштейн еще задолго до класса рванул все же к метро на другой край города. Почему-то спустя некоторое время, начав упорно и основательно заниматься в учебном году, он все же решился написать Марко. Тот ответил почти моментально.       Как-то завертелось. Сначала Кирштейн отвечал через силу. А потом… потом он предложил Марко съездить с ним на класс к Аккерману. Два смежных. Утренний и второй. Потом у Жана какие-то общеобразовательные предметы, которые он может прогулять и проводить Марко домой. Ботт согласился при условии, что Жану не придется прогуливать классы.       Единственная проблема — с пропуском, но она решилась еще более оперативно — коротким только и прочитанным сообщением в адрес директора училища. Жан был собой доволен, но для подстраховки он взял с собой Браус и Спрингера с формулировкой «мало ли что он там себе надумает… может у него протез отвалится…»       Но протез не отвалился. Когда они вышли из метро, откровенно опаздывая ко времени встречи, Марко ждал их немного вдалеке от самого вестибюля. Лицо было красное, но Жан списал это на колкий холодный ветер, несвойственный для яркого солнца и голубого неба, царствовавших потом целый день.       Браус по дурости кинулась его обнимать. Смешная. Жан сказал, что Марко давно не видел людей и почему-то Саша думала, что это связано с самими людьми, а не с самим Марко… тот на смену одной красной краске на лице залился совсем другой.       Конни только хмыкнул и почему-то пристально вглядывался туда, где были два ботинка. Ему казалось, что это не вписывается в те рассказы о неком парнишке с протезом, которому нужна помощь.       Жан только толкнул его локтем. А Марко, уцепленный под руку Браус, мог только вздыхать на какие-то вопросы и отвечать с задержкой. Потому что ком в горле. От эмоций. От страха. Впереди метро, спасибо, что без пересадок до одноименной театру станции.       Но день начинался просто замечательно.       Уже поднимаясь на эскалаторе Марко шутил и смеялся, слушая рассказы Конни о злом гении Аккермана и байках, которые он слышал о театре в целом.       Но здесь, стоя у станка, злой гений Аккермана видит его глаза — красные от слез, страха, от смеха и от паники, когда он берется за деревянную длинную руку станка. Он хотел встать куда-то в угол, но Жан не позволил, запихнув его между собой и Конни. Ну, хотя бы в одну сторону он точно будет делать правильно. Во вторую спорно, ведь у Конни глаза тоже рассеянные. Но это стандартная его надстройка.       По другую, женскую, сторону станка, блестят глазки Саши Браус почти черными жучками. Она вообще в классе народного танца, но все еще упорствует и пусть и не дотягивает до уровня общего класса Аккермана, но все равно настойчиво его посещает. А Леви не сопротивляется. Горе тому, кто откажет человеку в учебе. Но соблюдение режиме питания, сбитое прицелом раннего подъема и миссии, находится под угрозой, а Саша уж очень хочет летать в выпускном платье в июне.       Но в зале есть и недовольные. Марко одет не по форме. У него вместо трико — широкие черные штаны, Аккерман в таких ведет, сам предпочитает такие носить на современный танец. А утренний класс — это классика. В таких штанах у него может ходить только труппа на репетиции, но парень явно не из труппы, хоть возрастом и подходит. У Райнера внутри все кипит так, что Леви это видно даже без каких-либо пояснений. Он не любит, когда кто-то выбивается. Из множества звезд, как он считает, должна светить только одна. А если кто-то выделяется, то есть угроза собственной звезде.       Маленький эгоист. Пусть он и выглядит как добротный малый, пытающийся быть всем другом и братом, но Аккерман видит его насквозь.       С другого края станка на Аккермана смотрит другая пара глаз. Куда более внимательных и, видимо, все давно уже обдумавших по поводу Марко Ботта. Жан его представил всем, но почему-то он особенно заинтересовал друга Эрена — Армина.       То ему и может быть понятно: Армин ждёт, когда уже сможет закончить и закончить хотя бы с четверками в дипломе.       Танцевать — это не его. Он хил. Слаб.       И почему-то позиция Марко Ботта его заинтересовала. Хромую ногу он сразу заприметил в отличие от большинства. У Марко что-то с ногами. И что-то такое, что он танцует не в балетках, а в плотных черных носках. «Дилетантство» — фыркнет Браун в перерыве. «Особенность» — подумает Армин, подходя к Жану и Марко, чтобы первым окунуться в эту тайну.       Ханджи врывается, когда уже весь класс стоит у станка и словно попадает в другой мир. Леви на нее даже не зол: она в носках, со стрипами наперевес, чем страшно травмирует его учеников, которые робко начинают перешептываться. Анка за фортепиано округляет глаза, но ничего не может сказать.       — Знакомьтесь, это Ханджи Зое. Сегодня половину класса проведет она. — Леви объявляет ровно, спокойно, как новую ученицу, а потом шепчет в сторону Ханджи, у которой щеки медленно превращаются в наливные яблоки: — Но сначала отработает половину класса классики…       Ханджи в шоке оборачивается на Аккермана, растягивающего лыбу откровенно в издевательской манере, чем доводит до смеха своих учеников.       — Что за идея… такая… плохая? — Нервно хихикает женщина, переминаясь с ноги на ногу.       — Вставай между Аккерман и Райсс… — От отворачивается, чтобы подойти ближе к Анке и задать ей ритм, покуда в линии у станка появляется пробел для Ханджи. — Всем доброе утро, начинаем по стандарту…       Аккерман произносит несколько слов, и все, почему-то, суки, кивают, словно понимают о чем речь… Ханджи цепляется в станок рукой и в панике оглядывается на стоящую сзади черноволосую девочку, но та только как-то хладнокровно ей кивает и говорит только «повторяйте».       И Ханджи повторяет гребанный час у станка то за беловолосой девочкой, то за черноволосой. Мысль о том, чтобы порвать Леви после занятия улетучивается также быстро, как и пот с ее лица. Вокруг почти дети и они чуть более равнодушны к этому. Понятно, если он гоняет их так не по разу в неделю.       «Зое, выше ногу!» — слышит она периодически ехидный голос рядом. Ехидный не от зла, а скорее откровенно забавляющийся ситуацией. Мало кто бы додумался до такого и вообще он не хотел вести сегодня класс сам, однако идея пришла только рано с утра на довольно неприятно больную голову.       «Зое, не горбься!»       «Зое, руку!»       И только доведя ее почти до белого каления, он смотрит на часы и останавливает удивленную Анку. Прошел час из двух положенных.       — Перерыв пять минут и мы… Продолжим под руководством Ханджи! — Бравирует Аккерман, самодовольно глядя на то, как с Ханджи едва ли не льется. Она что-то спрашивает у Микасы и, недовольно стреляя глазами, выходит из класса. В черных легинсах и черной футболке с носками она похожа на злого гения посреди его белых лебедей в светлых трико. Но есть еще один черный лебедь сегодня.       Он подходит к Марко, неуверенно жмущемуся к Жану, который только и пригубил бутылку воды, как появился Леви на расстоянии руки.       — Молодец, Кирштейн. — Бурчание тихое, только на троих. Жан отводит глаза. Марко смотрит в пол.       — Это было… Ужасно. — Легкая улыбка на губах. — Как корова на льду.       — Скорее как чучелко посреди поля. — Леви не злится, но его сравнение очень точно и Марко это понимает: нога не позволяет делать очень много вещей, делая этюды топорными и совсем… совсем другими. У него хороший протез, который сгибается в колене, но совсем не для плие. Не больше 90 градусов.       — Я не думала, что ты придешь.       Рейсс переделывает распавшийся на голове кулек. В зубах шпильки и она кажется слишком воинственной. Это уже не ее Криста, которая была так интересна Имир. В глазах есть что-то, что очень сильно ее… изменило. Хотя скорее изменило ее то, что в ее рюкзаке или кармане.       — Я не должна была. Это все Аккерман. — Имир разводит руками. У нее широкие плечи, высокий рост. Большой рот и веснушки на щеках. Но это не отменяет ее хорохористости. Ее силы и ее притяжения. Но Криста Рейсс смотрит сквозь нее. Не потому, что на отходах. А потому, что без наркотиков в ней Имир становится ей… скучной.       — Ты что, не могла ему отказать?       — А я… — Имир начинает, но ее перебивает голос Микасы сзади, возвращающейся вместе с Ханджи. — Я не должна была?       — Ты хотела денег за свое место.       — Не выкупили.       — Я поговорю с Порко. Он должен был. — Криста хмурится.       И Имир остается только свести брови на переносицу. Схема была проста и слишком даже лукава: Имир оставляет попытки поступить к Аккерману на стажировку и на ее место приходит другой студент, который взамен оплатит ей год обучения. Отдаст деньгами, так сказать, несмотря на то, что стажировка бесплатна. А оказывается, что Криста в курсе..?       Армин опасливо подходит к Марко, от которого только ушел Аккерман и застает его с красными ушами. Жан вздыхает и обращается к телефону.       — Привет, я… Я Армин. — тихо проговаривает Арлерт, протягивая руку. Не знает насколько этот жест будет уместен, но он так и не разобрался с возрастом новенького. Или не новенького… И Марко смело протягивает ему руку:       — Марко, Марко Ботт.       — Ты… Новенький?       — Я скорее старенький. — Смеется Марко, но ловя глазами Аккермана, выходящего в середину зала, принимает подобающую позицию. Вытягивается и Армину приходится почти задирать голову, чтобы проследить за его улыбкой.       — Ты занят после занятий? Я могу тебе рассказать о нашем курсе…       И между криком Леви и согласием Марко, Армин расцветает.       У него совсем не было друзей. Выбивается. Отовсюду. Познакомился только с Микасой на первой сессии, когда она пыталась выучить какой-то общеобразовательный предмет в библиотеке. Безуспешно. Армин, как единственный посетитель библиотеки в тот час оказался единственным свидетелем ее немой и холодной истерики. Не побоялся предложить ей помощь, хотя и боялся, что получит от нее по голове учебником… Но сессию она сдала. А потом еще одну. И еще…       Армин оказался талантливым репетитором, который за полчаса мог рассказать отконспектированный где-то в транспорте или в общежитии параграф из учебника и донести. Сначала до Микасы. Потом до Саши Браус, которая учебой интересовалась скорее ради проформы, а не из честного интереса. За ней подтянулся Конни, которому оказалось все это очень сложным.       А потом был Эрен.       Высокий, статный.       Более изящная версия Леви Аккермана. Более классическая.       «Звезда» — вздыхала Микаса между подходами к учебникам.       «Выскочка…» — шипел Жан, присоединившийся к Армину в какой-то проектной работе и так и не отсоединившийся от него в интеллектуальном плане. Ленивый, но отличный спорщик и отличный конкурент — Армину он понравится только спустя несколько недель.       «Норм пацан, че вы…» — бурчала Саша, заставляя дефилировать свой рот между надиктовкой Конни параграфа и бутербродом.       Когда Эрен к ним подошел — Армин не заметил. Продолжал спорить с Жаном по поводу какого-то уравнения, которое им задали на алгебре.       «Привет…» — только и сказал. Робко. Не так, как выглядел. Был конец второго курса, а они только на «привет-привет» и обсуждениях домашних заданий порой и сходились, в отличие от компании, живущей в общежитии за исключением Жана.       А потом его «привет» как-то втянулось. Он в общежитии не жил. Жил где-то в квартире недалеко от училища и этому факту был отчаянно смущен. И то было странно.       «Мальчик красивый, в довольно дорогой одежде. Живет один…» — задумчиво докладывал Леви Эрвину уже потом, совсем потом, после смерти Шаддиса. До нее ему не требовалось как-то заостряться на вопросах такого плана. Но Смит намекнул, что в дело могут идти такие политические силы, которые они не замечают совсем. Личные вопросы своих учеников без надобности Леви не поднимал — никогда не было интереса. — «Но как я понимаю, с братом и семьей он не общается. Иначе что он делает здесь, а не в городе Х-1?»       «Семейные скелеты в шкафу, как думаешь?» — Эрвин тоже не знал ответа. Были только предположения. Ни одного упоминания семьи в социальных сетях, ни одной совместной фотографии.       «Кто его воспитывал?»       «Сложно сказать… Подними картотеку в училище…» — задумчивый ответ. И Леви поднял, но ничего не нашел.       А тем временем Эрен нечаянно для себя сдружился с Армином и… Влюбился в Микасу. Но признать этого он никогда не сможет.       Ведь богатеньким мальчикам типа Брауна нужны должные партии?       А вот чета Йегеров вообще вряд ли захочет, чтобы их младший сын кому-то дальше гены передавал.