Искусство требует...

      — И почему, интересно, твои младшенькие, справились с задачей за час, а труппа не смогла за два?       — Может ты на них не кричала? — Леви усмехается и разминает ноги в балетках. Говорили же, таскай мячик для стоп. Упрямый.       — Подожди. А надо было? На труппу кричать?       — Ты что, не кричишь на команду?       Ханджи пугливо косится на него, опуская голову ниже. Она стаскивает с ног носки и кидает рядом со стрипами, которые ей сегодня не пригодились.       — Ну… Конечно кричу, как без этого, но… Но это же твоя труппа…       — Не моя. — мотает головой, вглядываясь в истончающийся кончик носка, где-то между вторым и первым пальцем. — Это труппа Шаддиса, это труппа Эрвина, но не моя.       Она ему импонирует. Она его заражает. То, как она дает простейшие движения. То, как за ней тянутся даже самые упрямые вроде Брауна и Кирштейна, с каким-то заинтересованным увлечением валявшиеся по полу в каком-то довольно прилежном состоянии. Леви давно не видел ни одного, ни второго, с таким занятным выражением лица — смесью изумления и истерики. Потому что Ханджи давала в куске какие-то довольно странные концепты, какими Леви не пользуется сам. Чертова воронка получилась у всех.       А еще Ханджи оказалась из того ряда тактильных преподавателей, которые готовы сами все поправить, что у кого-то не получается. И внимания перепало… Всем.       — А… А это..?       — А это мои ученики.       — И твой класс?       — И мой класс.       Ханджи задумывается. Зал пустеет, унося за собой шорохи, прощания, на которые Аккерман автоматически и несколько рассеянно кивает.       — Мне кажется, ты у них в фаворе.       — Меня боятся. — Просто и откровенно отвечает Леви. — И это, наверно, даже хорошо.       — Ну детки-то способные… — Тихо говорит Ханджи, вглядываясь в мглу черного покрытия на полу. — Ты не хочешь взять их в спектакль?       Леви снова мотает головой:       — Они еще слишком маленькие для конкурсной сцены. Их максимум пока — сольные экзамены, небольшие выпускные постановки… — Потягивается. Выпрямляется. Хрустит плечо.       — Ты хочешь взрослых готовых к сцене, но Эрвин…       — Да, 60 процентов, я помню. Но не могу же я вот так вот… с ходу…       — Тебе ничего не мешает.       — Мешает. Отсутствие у них опыта.       — Такое ощущение, что ты думаешь, что они всегда такими будут. Лишаться адекватно сценической девственности они все равно будут за пределами училища. Ну допустим да, это конкурс…       — Верно. Поэтому сейчас их выводить — это значит выводить их неподготовленными.       В голове Леви — упрямство. В голосе Ханджи — святая и твердая, несколько непринужденная упертость.       — Я же вижу какие они на самом деле. Для меня они показались умничками. — Примирительно говорит она, когда в класс заглядывают дети. Леви спохватывается и поднимается, хватая вещи и вылетая из зала, извиняясь параллельно перед педагогом первого курса, охраняющим свой выводок как самая настоящая курочка-наседка. Ханджи вылетает вслед за ним, шлепая голыми ногами, и звонит глухой звонок.       — У тебя класс?       — Нет, сейчас нет. После обеда.       Наступает неловкая пауза. Ханджи со своими манатками. Пустой коридор. Леви в черной тренировочной форме. У него в голове рисуются картинки. Но не пошлые, скорее красивые, ровные. Как кадры из фильмов. Она босая. Стройная. Переминается по привычке, не сказать что здесь холодные полы… Вид ее босых ног его к чему-то приводит. К чему-то ровно определенному. Он рискует, спрашивая:       — А ты… Ты выступала в театре?       Она замирает. Переступает с ноги на ногу. Веселье и усталость, еще несколько минут назад царствовавшие на ее лице, соскальзывают легкой пеленой.       — Нет. Я… Я же самоучка.       — Точно?       Она снова мнется и делает шаг в сторону, приглашая Леви пройтись. В носках это совсем неудобно, но полы чистые — всю обувь ученики оставляют в гардеробе, бегая по корпусу то в кедах, то в кроксах, то еще в чем… Она подруливает к небольшому пространству, где стоят длинные скамейки. Леви следит за тем, как она вытаскивает из сумки еще одни носки и медленно натягивает их на ноги.       — В следующий раз возьму шерстяные… — Ворчит она, смахивая прилипшую к влажным ступням пыль. — Да, я никогда не выступала на большой сцене. Меня не показывали по телевизору, и я не…       Она замирает на мгновение и продолжает как-то довольно суетливо запихивать мокрую футболку в сумку. Аккерман ждет. Ждет, пока она не опускает руки на колени в каком-то тошном бессилии.       — Ты же говоришь про театр?       — Что тебя смутило?       — Но ведь… А, неважно. — Отмахивается она и говорит уже совсем иначе, словно за мгновение пропала пустота, холод, тщетность бытия перестала ее волновать. — Ты хочешь, чтобы я вышла на сцену?       — Да, хочу.       Ему остается только скидывать с себя ее покрытые тонкой пленкой едва подсохшего пота руки, когда она тянется к нему с объятьями и единственное, что ей мешает — его до неуловимого быстрый прыжок назад. Она смущается. И Леви мог бы воспринять это на свой счет, но мимо по коридору этажа очень лениво идет человек, который каким-то очень странным взглядом буравит эту пару. Он проходит мимо, едва кивнув головой Аккерману и еще более сдержанно, почти незаметно — Ханджи Зое. Не снимая наушников, Моблит проходит мимо них каким-то очень топорным шагом.       — Ой. Леви, прости, а… У тебя нет случайно его номера телефона?       — Что? — Но созерцая ее моментально зардевшиеся щеки он не может отнять от нее взгляда. — Бернер?       — Ну… А что такого-то? — Возмущенно начинает она, но Аккерман прикладывает к губам палец и тянется за телефоном. Эта дурная баба — смешная, но то, как она делает некоторые вещи, приводит Леви Аккермана в восторг. «Что-то происходит» — промелькивает в голове Леви, когда она получает номер Бернера и тут же начинает печатать что-то в телефоне. Он уверен, что печатает она именно ему и никому больше.       — У тебя есть… планы? Чем ты вообще занимаешься? — Он пытается вернуть ее в реальность, но удается только тогда, когда он тычет ей в плечо пальцем. — Эй, женщина…       — А? Что? Нет. У меня только дневной класс в 15 часов. — Отрываясь от телефона, она словно выныривает из какой-то глубокой дыры.       — Кофе будешь?       — У тебя есть свой кабинет?       — В нем нет кофе… — Вздыхает Леви и уже теперь он обращается к телефону в надежде на сообщение. Но Эрвин снова не в театре, а где-то черти где. И черти когда вернется. Можно, конечно, попросить Мину Каролину сварить кофе, но он не уверен, что в отсутствие доброго начальника она на рабочем месте. — Но кофе есть в столовой.       — Фу как не романтично… — Но это скорее сказано в насмешку, а не в упрек. — А можно я хоть обувку надену?       — У тебя есть сменка? Я же предупреждал… — шипит Аккерман.       — Вообще на удивление вкусно! — Она облизывает губы в пенке. Леви дует на кружку с кофе и ловит на себе заинтересованные взгляды с разных углов. У кого-то есть время между парами. Кто-то пришел раньше. Кто-то уже закончил. И Леви с дамочкой с ногой размера сорокового в его собственных резиновых тапках размера эдак 37 смотрится… Забавно.       — Говна не держим… — Не без гордости проговаривает Леви, глядя, как у ее телефона загорается экран. — Моблит?       Она тянется к гаджету, но предвкушающая улыбка моментально сходит с лица.       — А, нет. Собственники не забрали еще все вещи, приедут за ними через две недели…       Пока Ханджи рассказывает про перипетии поиска жилья…       — Эй, Марко! — Армину не требуется много времени, чтобы его догнать. Между первым классом и вторым перерыв в полчаса. Этого достаточно, чтобы забить душевые моментально. Но в училище тепло — включили отопление, поэтому не страшно. Марко не готов спускаться вниз, потому что это будет… Неловко? Он и так сегодня чувствовал себя полным дураком. Когда отведенную в сторону ногу нужно согнуть, а она не сгибается так просто по мановению пальца. И еще в десятке движений, но проходя мимо Аккерман упорно делал вид, что не то что не замечает, что он не видит проблемы в том, что Марко делает. Словно так все и должно быть.       Нет брезгливости, нет ужаса. Нет его в глазах Кирштейна, который очевидно видел, как делает Марко движения. Нет его в глазах Конни, стоявшего с другой стороны. Едва они выходят из класса, как жмут ему руки и Конни просит телефон Марко на случай, «если Жан проебется со своими обещаниями». Изумленно смотрит на них Микаса, еще более изумленно — Криста. Она видела, «что за дерево такое» — хихикает, толкая Имир под ребра, но та почему-то не отвечает на ее шутку, угрюмо проходя мимо. Она занята своими мыслями.       Ее удивляет осведомленность Кристы о сделке с Галлиардами. Они не учились у Аккермана, попасть им на стажировку — это что достать звезду с неба. Он сам решает, кто будет у него учиться. Но недобора не потерпит. И Имир была единственной, с кем они смогли договориться, обменивая вакантное место на деньги. А деньги… Деньги Имир хотела получить, чтобы снять квартиру им на двоих с Кристой, чтобы она уехала уже из общежития и…       И чтобы все было хорошо. Хотя бы на полгода? Не самые большие деньги, но все лучше, чем возвращаться на другой край страны, вырваться откуда было ее мечтой.       «Что-то происходит.» — Имир уверена, что Криста замешана в чем-то плохом, если она знает об их сделке. Почему пришла к такому выводу — сама не уверена, но очевидно знает.       «Что-то происходит…» — Думает Марко, когда Армин провожает его в свою вотчину — библиотеку училища.       — Я бы все же… Я бы все же хотела бы, чтобы ты бы подумал бы над тем, чтобы ввести в спектакль тех, кто у тебя сегодня был… — Ханджи допивает кофе, ставит кружку на поднос, полный пустых тарелок, и собирается, когда уже звенит звонок. Они провели за разговором полтора часа, а Леви проклял себя за то, что пренебрег собственным директорским временем и директорскими обязанностями. Следующий класс после обеда — у первого курса. Хорошо что хотя бы поели…       «Что-то происходит…» — Ловит себя на мысли Леви, когда провожает ее до женской раздевалки. Он улыбается и сбить с себя морок ее позитивной благожелательности очень сложно. Он словно в мареве какого-то честного и доброго.       Интересно, как она при таком раскладе вообще бизнес ведет. Аренду там, школу хочет открывать…       Спустя пару дней, Леви Аккерман все же введет в состав спектакля часть четвертого курса и стажеров.       Микасу Аккерман. Эрена Йегера. Кирштейна. Имир.       Над остальными он думает днем и ночью.       Знает, что Имир будет танцевать в части Ханджи. Знает, что Йегер и Кирштейн будут танцевать в его части. А Аккерман… Аккерман же можно будет повесить на кольца или полотна?       Объявление застанет большинство врасплох.       Врасплох застанет оно и Эрвина, который на секунду пожалеет, что отдал лавры художественного руководителя театра Леви.       Врасплох — Брауна. Врасплох — Кристу. Врасплох — Арлерта, но только потому, что придется снова подтягивать этих троих к учебе. Ее-то как раз никто таки не отменял.       Театр бурлит. Бурлит училище.       Бурлит труппа. Состав все равно неравноценен. Идеи Аккермана кажутся идиотскими. Бессмысленными. Но он только берет паузу между объявлениями и… Вводит в состав команду Ханджи. Десять человек. Плюс четверо. Уже четырнадцать. Расчеты Аккермана верны. Ханджи — пятнадцатая.       Он слишком хотел бы заполучить еще одну звезду. Звезду равную Захариусу. Но он слишком занят и в один день Леви врывается в его кабинет, ловко минуя и так не возражающую Мину.       — Я хочу лежать с тобой на огромной кровати. Днем. Под одеялом. И спать…       — Что за странные эротические фантазии? — Эрвин только ухмыляется, но беззлобно, скорее растерянно и недоумевающе. Заскоки его собеседника достаточно витиеваты, не просты. Или наоборот просты настолько, что абсурдны и смешны, но все равно имеют за собой какое-то довольно интересное обоснование. И кидая локти на стол, к своему собеседнику, робко произносит: — Люди днем работают.       — В выходные. — выкручивается Аккерман, глядя на ползущие к нему тяжелые руки. Он не протестует, но поворачивает стул боком, упираясь ребрами к ребро рабочего стола Смита. — В выходные… — повторяет он нараспев, когда пальцы с аккуратно стриженными ногтями неловко тянут его за ткань толстовки. Вслушиваясь в течение разговора Мины по телефону за стеной, Леви каким-то змеиным рывком хватает своего директора за руку. Сжимает его пальцы, сгибаемые и всаживающиеся в полотно хрупкой хрустальной ладони ногтями. Сталкивается с ним взглядами. И как только разговор Мины за дверью прекращается — одергивает руку от него, как от прокаженного.       Наклоняет голову, словно смотрит в какие-то бумаги на столе Эрвина, но тот на него смотрит пристально на него. Пристально и с улыбкой, потому что серьезный Леви Аккерман в его кабинете, который говорит такие лиричные вещи посреди дня… это что-то из ряда вон выходящее.       Такого он еще не видел.       Действительно скучал…       «Что-то происходит.» — Эрвин только улыбается, провожая его взглядом за дверь, вылетающего так же быстро, как и влетевшего буквально пару минут назад.       «Что-то происходит…» — Леви ловит себя за больную голову, пытаясь выимпровизировать в два часа ночи боль на небольшой кухне. Но у него ничего не получается.       «Что-то происходит!» — Дрожит Петра Рал под одеялом в общежитии, листая фотографии и видео в социальных сетях Ханджи Зое, когда она в один момент ловит себя на мысли, что случайно попавший на селфи Леви оказался там совсем не случайно.       «Что-то происходит?» — Переживает Эрд Джин, которому в спектакле не дали роли. Ему неведомо, что в спектаклях Аккермана практически нет ролей и должностей, в отличие от реальной жизни. Они поставили за две недели почти половину хронометража — расставили его по рисункам и схемам.       И что-то действительно происходит, когда в ночи Эрвин скидывает Леви ему уже очень давно известный номер телефона.